Эпилог

      В череп будто кто-то вбивает гвоздь. Непрерывно.       Держит глаза закрытыми. Никак не распахнуть.       Приковал тело к земле, что не сдвинуть. Ломит как после долгих упражнений с мечом. Или хуже. Несомненно хуже.       Сопротивляться. Встать. Не может пролежать так вечность. Не время.       Делает усилие. Ещё одно. Нужно обязательно подняться.       Чьё-то легкое прикосновение ко лбу останавливает, не позволяя. — Всё хорошо, — слова льются музыкой, словно на мотив песни менестрелей. Вместе с ритмом затихает и боль, оставляя лишь терпимые отголоски. — Спи.       Голова лежит на чем-то мягком, обтянутом тканью. Точно не голая земля. Так странно.       Кто-то гладит волосы, аккуратно касается макушки, будто боясь причинить вред. Со всей материнской нежностью, как могли бы только нянечки в детстве.       Воля тает под гнётом сна.

***

      Разрушив оковы сна, Дерек резко приподнимается. Волна боли следом прокатывает по телу, вырвав из уст стон. Нещадящее солнце вонзается в полуоткрытые глаза.       До этого была ночь.

Сколько же он спал?

— Дерек? — слова звучат мягко, но требовательно. — Ляг обратно.       Голова всё так же раскалывается, раны же — ощущает каждую из них — неприятно зудят. Поэтому Дерек, поворачиваясь к Одетт, делает это аккуратно, не желая сильнее раздражать тело.       Облокотившись о дерево, она сидела на траве, вытянув ноги вперёд и слегка согнув колени. По складкам на платье сразу ясно, где покоилась его голова. — Пожалуйста, — подаётся вперёд, беря его за руку. Осторожно тянет на себя. — Тебе нужно поспать.       Он не отвечает, а лишь подушечками пальцев поглаживает протянутую руку. Взгляд направлен к играющим на волосах солнечным зайчикам, из-за чего кажется, что волосы Одетт отливают золотом. Вдруг выбивается спрятанная за ухо золотая прядка, и он, заворожённый, аккуратно возвращает её на место. Тут же, хмурясь, замечает что-то неладное — ещё недавно длинные, вьющиеся локоны теперь неравной длины и еле-еле касаются плеч. Будто кто-то решил их отрезать.       Нетрудно догадаться кто.       Даже не хочется знать зачем.       Резко одёргивает руку, осознав, что продолжает касаться прядей. Одетт молча и терпеливо наблюдает, лишь покрываясь лёгким румянцем. — Прости.       Она касается волос, поджимая губы. — Я пока не видела, — горько усмехается. — Да и это неважно, — натягивает улыбку как маску. — Самая меньшая из потерь.       Делает глубокий вдох и тут же хмурится — пристальный взгляд обеспокоенно разглядывает лицо, выискивая последствия сражения. — Как ты себя чувствуешь?       Глаза так пронзительно смотрят в попытке прочесть всё разом. А он, будто опешил, не может ни сдвинуться, ни вымолвить слово. Так бы вечно смотрел на неё. — Я жив, — слова вылетают сами собой, не находя лучшей формы для передачи смысла. Честно и достаточно оптимистично. Вряд ли, когда смотрят таким жалостливым и обеспокоенным взглядом, стоит перечислять болячки.       Она же почему-то закатывает глаза, видимо, неудовлетворённая ответом.

Женщины

      Мысль глупая, как будто из далёкого детства, вызывает на устах улыбку. Что-то подобное раньше он часто говорил. Замечая улыбку, Одетт удивлённо спрашивает: — Что?       Разводит беспечно руками, ощущая, как с новым движением болезненно отзывается тело. — Просто.       Она думает, что только ей можно над ним издеваться. Странная.       Хорошо, что она не может слышать его мыслей. Особенно глупых.       И всё же, какие же у неё красивые глаза... Напоминают цвет этого чёртова озера. С фиолетовой крапинкой.       Таких глаз ни у кого нет. И такой улыбки. Точно знает — недавно ему «даровали» возможность увидеть множество глаз королевства.

Даже у двойника таких не было

      Мысль о двойнике помогает вспомнить нечто важное. — А колдун… — Мёртв.       Выдыхает — одной проблемой меньше. Одетт же касается его щеки, нежно проводя по ней. Больно, но терпимо. Поэтому терпит, храня молчание. Совсем. Да и нужно ли что-то говорить, если в голове лишь глупости — и варианты действий, и слова.       Иногда тишина всё же правильнее.       Подушечкой пальца Одетт касается его правой брови — Дерек, не стерпев, морщится, и она испуганно одёргивает руку. — Прости!       Вот и перестал строить из себя героя. — Ничего, — произносит мягко, возвращая её руку на своё лицо.       Можно и потерпеть, пока она сама не захочет отстраниться. Не захочет больше нарушать дистанцию, сковывавшую их все эти годы. Дистанцию недоверия, предрассудков и правил приличий. Из-за глупостей, навязанных окружающими и ими самими.       Всё что угодно можно стерпеть, если ещё хоть чуть-чуть можно остаться вот так.

Какие же глупые мысли.

— Дерек, — чуть ли не шёпотом произносит его имя. — Я хочу поблагодарить тебя, — Он смотрит, не понимая. — За всё, что ты для меня сделал.       Что сделал? Разве это не он должен благодарить её? За то, кем она для него стала? — Продолжал искать меня, — продолжает тихо. — Долгое, очень долгое время и при этом не сдавался, — только вот очень долго, что чуть всё не испортил. — Разоблачил двойника и успел спасти меня.       Нет-нет. Хочет перебить её, но чувствует: она сейчас не услышит. Только и будут спорить, кто из них больший должник.       Так-то очевидно, что должен только он. За всё.       Какие же всё-таки глупости. Одетт такая умная, а всё равно ничего не понимает. И ведь даже не объяснишь ей — лишь отрицательно будет качать головой, переполненная чувством благодарности.

В общем, глупости.

— Рисковал жизнью ради…       Не может больше слушать. Достаточно.       Он накрывает её губы своими — сначала осторожно, едва соприкасаясь, готовый к тому, что она оттолкнёт. В висках звенит от болезненного движения, но ему так неважно это сейчас. Кладёт мягко руку на спину, приближая к себе, не желая отпускать ни на миг. Она не отстраняется. Не бьет. Не злится. Лишь поддаётся. Кладёт свободную руку на плечо.       Не отпустит. Ни за что. Только быть с ней. Только защищать.

Теперь и навсегда быть её рыцарем

***

— Он причинил так много зла.       Дерек всё же лёг, поддавшись мольбам Одетт. Она непрестанно мягко и погружает пальцы в его волосы и иногда, останавливаясь, долго смотрит в сторону замка. В этот момент губы её подрагивают, и у Дерека сжимается сердце при мысли о её боли.       Он внемлет её словам, когда она неспеша, с горечью рассказывает о своём пленении. Сначала с неохотой — полагает, что подобное лишь ляжет на Дерека ненужным грузом, особенно в его состоянии. Однако сам Дерек, когда она останавливается, тихо просит продолжить, не желая, чтобы беспокойные мысли оставались у неё в голове и, не найдя выхода, пожирали её изнутри.       Некоторые моменты она обходит стороной — это видно по тому, как резко останавливаются её пальцы и как она всё пытается нащупать другое слово, дабы смягчить испытанные потрясения. Она мало говорит о себе — испытанных ею чувств и переживаний — и много говорит о колдуне, истории о котором переплетены с её мыслями, звучащими как попытка оправдать его деяния.       И вот, закончив, она вновь говорит о нём, считая важным это подчеркнуть. — Ротбарт убил моего отца и хотел убить тебя. «И тебя», — с уст чуть не срывается этот упрёк, но Дерек останавливается, не желая прервать её рассуждения. Она снова упускает весь тот ужас, испытанный ею самой как неважное, малозначительное для упоминания. Упускается и её похищение, и несостоявшееся убийство.       Почему-то эти вещи не считает важным озвучивать. — Он был братом моей матери, представляешь? — горько усмехается, взглянув на него, и Дерек проводит в этот момент ладонью по её щеке, желая подарить хотя бы крупицу утешения. — Если не врал, конечно.       Мог — в этом Дерек не сомневается. Но Одетт не подвергает это сомнению, вопреки накинутому на голос скептицизму. Да и немудрено: она нашла письмо с именем почившей королевы и подписанные ею рукописи — вряд ли колдун специально занимался подобным.       Хотя… кто его знает? — Он был ужасным человеком.       Определённо. Дерек вспоминает лицо её отца после нападения —почивший король всё хватался из последних сил за жизнь, всё тряся Дерека, пока не получил обещание. Исказивший черты лица ужас разгладился с полученной клятвой и приходом смерти как единственным избавлением от боли. — Но я не могу ненавидеть его.       Дерек вспоминает и тот момент, когда Одетт чуть не утонула. И он о многом, уверен, ещё и не знает. Даже сейчас она, вероятно, хранит молчание о том, каково было в плену, избегая подробностей собственных страданий и обходясь лишь рассказами о колдуне и его магии. Но его тело обуревает ярость, когда он думает о том, что ей довелось пережить, — об опыте, навеки отпечатавшемся в её взгляде.       Дерек может его ненавидеть. И хочет. И будет. — Вряд ли смогу понять или простить. Но ненавидеть… — Тебе необязательно.       Звучит фраза резко и быстро, точно выпущенная стрела. Пытается ободрительно улыбнуться — тщетная попытка смягчить слова и придать им нежности.       Да, необязательно. Потому что Одетт хорошая. Добрая. В её сердце хватит сострадания на каждого. На всех тех, кто его даже не заслужил.       Он бы убил этого колдуна. Вопреки всем её «но», всем попыткам разглядеть в колдуне крупицу добра. Вопреки всем попыткам заставить пожалеть этого человека. Он бы сразился с ним снова, не думая о том, сколь тот несчастен.       Но Одетт не такая, как они с колдуном. Она лучше, ведь способна даже в таком чудовище увидеть нечто прекрасное. — Он говорил о магии как о самом светлом и прекрасном, — продолжает с грустью. — Но позволил поглотить себя мести, — бросает взгляд на озеро. — Возможно, будь у меня больше времени и будь я настойчивее, то смогла б показать другой путь. — И чтобы это изменило?       Снова. Она снова винит себя. В чужих ошибках, как когда-то винила себя в проступках самого Дерека. Взваливает на себя бремя, которое не обязана нести. — Возможно, он бы выбрал иной путь.       Её пальцы, только что ласково блуждающие по волосам, судорожно сжимаются в кулачок. — Если ты о нём говоришь так, — задумчиво протягивает Дерек, тщательно подбирая слова, — Значит, он, может, и вправду заслуживает твоего сострадания, — встречается с ней взглядом, стремясь правильно донести до неё свою мысль. — Может, если бы твоя мать предпочла уйти с ним, то он бы не стал злым колдуном, а я… — останавливается, боясь собственной мысли. — Я бы не встретил тебя.

И не стал бы тем, кем стал благодаря тебе.

— Но разве это снимает с него ответственность? — осторожно спрашивает он. — И, как думаешь, сейчас, стоя рядом с тобой, он бы сожалел о содеянном? — Он мог творить такие красивые вещи… — избегая прямого ответа, тихо шепчет. — Вряд ли человек с чёрной душой на такое был бы способен. — И всё же он сделал свой выбор, когда стал чудовищем, —нежно касается волос. — И тебе остаётся принять это. — И двигаться дальше?       Он мягко улыбается. — И двигаться дальше.

***

Внимание! Внимание! Внимание!

Да будет известно каждому верноподданному Чамберга:

По воле Всевышнего спасена была принцесса Одетт от злых чар чернокнижника Ротбарта доблестным и отважным принцем Дереком.

Оттого, по приказу мудрой Королевы Юберты нашей, объявляется о торжественной передаче скипетра и короны в руки законного Наследника, чьё правление знаменуется не только правом рождения, но и отвагой и честью достойного.

Посему, через три дня, состоится величайшее событие дней наших, когда будет коронован Её Величеством Королевой Юберты Его Высочество Принц Дерек и примет корону как Его Величество Король Дерек Первый, приняв бремя власти.

В тот же день объединятся наше королевства с Чамберг с королевством Элдория под скреплением уз уже Короля Дерека Первого и Принцессы Одетт, наследницы своего королевства Элдория. Союз их угоден Богу и доказан в перенесённых испытаниях своей крепостью.

Да здравствуют Их Величества Король Дерек и Королева Одетт!

Да пусть продлятся их годы правления и будет оно мудрым и прекрасным, как их сердца!

Конец