Teenagers are ashamed to love

Иногда мы делаем поступки, не задумываясь о возможных последствиях, верно? Кажется, в ночной прохладе можно укрыться, раствориться, спрятаться от чьих либо глаз. Ты можешь делать, что захочешь, быть, кем захочешь в эти минуты. Можешь тихо лежать на прохладной траве, смотреть в чёрное, тёмно - синее небо с миллиардами звёзд. Или можешь прыгать, бегать и петь свои любимые песни во весь голос, ведь тебя за это сейчас никто не осудит. Страх отступает. Ночная тьма обволакивает тебя своей магией, заставляя голову кружиться от чувства свободы. Родители улетели в командировку на три дня, впервые оставив меня одну. «Ты же почти взрослая», — сказала мама, целуя в лоб. «И Финн рядом, если что», — добавил папа, как будто это было само собой разумеющимся. Финн. Он действительно был рядом — через два дома. И я была уверена, что если ночью мне станет страшно, а я до смерти боялась темноты, он прибежит. Мы же друзья. Он всегда прибегал. Но неожиданности пришли с другой стороны. Весь первый день я провела, наслаждаясь свободой: разбросанные вещи, музыка на всю громкость, завтрак в восемь вечера. А потом началась гроза. Та самая, летняя, яростная. Небо раскалывалось сиреневыми молниями, гром гремел так, что дребезжали стекла. Я терпела минут десять, зарывшись с головой в одеяло. Потом, сражённая животным, детским страхом, набрала его номер. Он поднял трубку на первом гудке. На фоне слышалась музыка и смех — у него были гости. — Андерсон? Что стряслось? — Там... гроза, — выдавила я, ненавидя себя за этот дрожащий голос. — И...? — в его тоне послышалось недоумение. Он забыл. Забыл мою детскую фобию. — Ничего. Забей, — пробормотала я, уже готовясь положить трубку. Но тут в линии воцарилась тишина — он прикрыл микрофон. Потом его голос прозвучал чётко и тихо: «Вырубайте, ребята. У меня дело.» Он прибежал через двадцать минут, мокрый до нитки, с пакетом чипсов и моим любимым лимонадом в руках. Его волосы, тёмные от дождя, вились ещё сильнее. — Идиот, — сказала я, открывая дверь. — Зачем в такую погоду? — А то ты бы не открыла «просто так», — отмахнулся он, скидывая промокшие кроссовки. — Привет, самостоятельная. Я хотела огрызнуться, но в этот момент небо вспорола ещё одна ослепительная вспышка, и я невольно вздрогнула. Он увидел. И вместо насмешки в его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти нежное. — Ладно, — вздохнул он. — Покажем этой буре, кто в доме хозяин. Есть у тебя что-нибудь ужасно страшное? Мы устроились на диване под одним огромным пледом, который пах домашним уютом и мамиными духами. На экране мерцало «Пятница, 13-е» — его выбор, конечно. При каждой грозовой вспышке я съёживалась, а он, не глядя, натягивал край пледа мне на плечо. — Вот видишь, — бормотал он, когда на экране очередной подросток шёл на глупый звук в тёмный сарай. — Настоящие ужасы тут. К третьему фильму я почти перестала бояться грома. Вернее, он заглушил его своим присутствием — тёплым, надёжным, занимающим слишком много места на диване. Я украдкой смотрела на его профиль, освещённый голубым светом экрана: ресницы, тень от носа, расслабленные губы. Он заснул первым, под конец второго фильма. Его дыхание стало глубоким и ровным, а голова медленно склонилась на моё плечо. Вот тогда мир перевернулся. Весь шум — и грозы, и кино — отступил. Остался только он. Тепло его щеки сквозь ткань моей футболки, запах мокрых кудрей, смешанный с дождем и его шампунем. Сердце заколотилось так, будто хотело вырваться и прильнуть к нему. Осторожно, боясь разбудить, я повернула голову. Его лицо было в сантиметрах от моего. В полумраке я различала каждую веснушку, каждую ресницу. И мысли, которые до этого дня были смутными и пугающими, вдруг сложились в кристально ясную, неопровержимую истину. Я люблю его. Не как брата. Не как лучшего друга. А так, как девушка любит парня. Отчаянно, безрассудно, без всякой надежды. И пока эта истина обжигала меня изнутри, мое тело двинулось само. Без разрешения разума. Я наклонилась и коснулась губами уголка его рта. Легко, как дуновение. Он не проснулся. Только вздохнул глубже, и его губы чуть дрогнули под моими. Я отпрянула, охваченная паникой. Боже, что я наделала? Если он проснется... Если догадается... Но он спал. А я сидела, прижав пальцы к своим губам, пытаясь запечатлеть это мимолетное, украденное ощущение — тепло, мягкость, вкус лимонада, который он пил. Потом, уже не в силах сопротивляться, я протянула руку и осторожно, одним пальцем, провела по его спутанным завиткам у виска. Волосы были шелковистыми и пружинистыми. В ту ночь я не спала. Я лежала, слушая, как за окном стихает гроза и как дышит рядом самый важный человек в моей жизни, которого я только что предала своим немыслимым поступком. Я украла этот поцелуй. И этот секрет, горький и сладкий одновременно, навсегда поселился во мне. Утром он проснулся первым. Я притворилась спящей, сквозь ресницы наблюдая, как он потягивается, потирает затекшую шею и смотрит на меня спящим, чуть озадаченным взглядом. Потом аккуратно встал, накрыл меня сбившимся пледом и ушёл на кухню. Через минуту донёсся звук включённого чайника. Когда я «проснулась», на столе уже стояли два стакана с чаем. — Ну что, выжила, трусишка? — спросил он, ухмыляясь. — Само собой, — фыркнула я, пряча пылающие щёки в стакан. Больше мы об этой ночи не говорили. Но с того дня всё изменилось. Я уже не могла смотреть на него прежними глазами. Каждая его улыбка, каждое небрежное прикосновение отзывалось во мне тихим эхом того украденного поцелуя. Я влюбилась. Безнадёжно, безответно и навсегда. Подросткам стыдно любить – до определенного возраста. Стыдно признаваться в зависимости от кого-то другого.