She was shattered

Мягкий ночной мрак медленно окутывает собой сонный город, погружая его в безмятежные грёзы и уводя его жителей от суровой реальности в мир бабушкиных сказок, оставшихся в далёком прошлом и перевоплотившихся в настоящее. Он исчез. Не в один момент. Сначала пропали звонки — те самые, поздние, когда он делился обрывками мыслей или просто молчал в трубку, и я слышала его дыхание. Потом стали редеть сообщения. Из десяти в день — до пяти. Потом — до одного, сухого и делового: «Привет. Всё ок?» Потом и они прекратились. Первая неделя была похожа на ломку. Тело, привыкшее к его присутствию, к его смеху за стеной, к вибрации телефона в определенное время суток, бунтовало. Рука сама тянулась к телефону, пальцы набирали знакомый номер, прежде чем мозг успевал дать команду остановиться. Я отменяла набор. Каждый раз. Потом пришло недоумение. Я лихорадочно прокручивала в голове наши последние разговоры. Что я сказала не так? Что сделала? Я писала ему. Сначала шутливо: «Эй, Вулфхард, тебя похитили инопланетяне? Отзовись». Потом с тревогой: «Финн, ты в порядке?» Потом уже с отчаянием: «Пожалуйста, просто дай знать, что жив». Тишина в ответ была оглушительной. Я позвонила его маме, Мэри. У неё был усталый, сдавленный голос. «Он очень занят, солнышко. Новый проект. Ты же понимаешь». Я понимала. Я слышала, как её голос дрожит, и понимала, что за этой занятостью кроется что-то большее, но спросить не посмела. Через месяц я пришла к нему домой. Просто стояла под дождём, глядя на тёмные окна его комнаты. Дом казался вымершим. Я представила, как он там, кажется, за тысячу километров, среди огней и незнакомых лиц. И я здесь, мокрая и глупая, стучусь в дверь, которую он запер изнутри. Именно тогда, под ледяным дождём, началась фаза гнева. Он был трусом. Эгоистичным, чёрствым ублюдком. Как можно было так поступить? После всего? После ночей, секретов, после того, как я видела его плачущим в семь лет, когда умер его хомяк. После моего украденного поцелуя, который, казалось, навеки связал нас незримой нитью. Я ненавидела его. Я ненавидела его новую жизнь, его славу, его молчание. Я ненавидела себя за то, что всё ещё стою здесь и жду. Гнев был топливом. Я сожгла его, чтобы двигаться. Я зарылась в учёбу с такой яростью, что учителя начали поглядывать на меня с беспокойством. Я решила поступать не просто куда-нибудь, а в лучший университет дизайна, до которого можно было дотянуться. И не в Ванкувере. Подальше. Через океан. Нью-Йорк казался идеальным расстоянием — достаточно далеко, чтобы начать с чистого листа, и достаточно громко, чтобы заглушить эхо его голоса. Я составила расписание, которое не оставляло ни минуты на мысли. Лекции, репетитор, курсы по рисунку, бег по утрам. Вечером я падала без сил и проваливалась в сон, чёрный и без сновидений. Это было спасение. Иногда гнев давал сбой. Обычно ночью. Тогда из шкафа доставалась толстовка. Она уже почти не пахла им — только пылью и воспоминаниями. Я заворачивалась в неё и сидела на полу, прижавшись лбом к коленям. Слёз уже не было. Была просто огромная, всепоглощающая усталость. И тихий, навязчивый вопрос: «Почему?» как будто я пыталась понять сломанный механизм. Почему наш механизм дружбы, казавшийся таким прочным, дал сбой именно так, без предупреждения? Толстовка была серая, с выцветшей надписью «NEW YORK» на груди. Рукава свисали мне ниже пальцев, превращая руки в бесполезные, тёплые культи. Я тонула в ткани, как когда-то. Это было в один из тех предрождественских вечеров, когда воздух звенел от предвкушения, а снег за окном казался декорацией из старого фильма. Мы устроили ночёвку у него дома — якобы готовились к экзаменам, пока родители в отъезде. На деле же план был прост: фильмы, имбирное печенье и неизбежная, полная предательства игра в «Монополию». Я, как всегда, опоздала минут на пятнадцать. Фильм уже шёл, когда я, пытаясь устроиться поудобнее с кружкой его фирменного, слишком сладкого какао, совершила фатальную ошибку. Горячая коричневая волна хлынула мне на колени, залив светлый вязаный свитер. — Ох... Чёрт! — вырвалось у меня, пока я отскакивала от дивана, как ошпаренная. Финн прыснул, глядя на моё несчастное лицо и расползающееся пятно. — Ну ты и растяпа, — щёлкнул он меня по носу, и в его глазах заплясали чёртики. — Сиди, не шевелись. Сейчас принесу тебе сменку. Он скрылся в коридоре, а я сидела, чувствуя себя идиоткой и мокрой кошкой одновременно. Через минуту он вернулся, сунув мне в руки мягкий комок серой ткани. — Вот, носи на здоровье. Комнату оставляю в твоё распоряжение, принцесса, — с преувеличенным галантным поклоном он указал на дверь своей спальни. В его комнате пахло им — древесным шампунем, свежей краской от новых постеров и чем-то неуловимо домашним. Стены пестрели лицами героев и музыкантов, на столе в рамочке стояло наше общее фото с первого школьного дня. Я отвернулась, чувствуя необъяснимый укол. Сбросив липкий, пахнущий какао свитер, я осталась стоять посередине комнаты в одном кружевном лифе, размышляя, не пойти ли сразу в душ. В этот момент дверь распахнулась. — Ты там уснула, что ли?.. — начал он и замер. Его взгляд, быстрый и обжигающий, скользнул по мне. Я увидела, как гаснет усмешка на его губах, как глаза становятся тёмными и совсем не насмешливыми. В комнате повисла тишина, густая и звенящая, сквозь которую пробивался только звук моего бешеного сердца. — О, чёрт... — его голос звучал хрипло, незнакомо. — Я думал, ты в ванной... В него полетел мой мокрый свитер. — Извращенец! — выпалила я, чувствуя, как по щекам растекается огненная волна. Он поймал свитер на лету, не отрывая от меня взгляда. В его глазах снова мелькнуло озорство, но теперь оно было приправлено чем-то острым, опасным. — Да что я там не видел! — бросил он через плечо, уже отступая к двери. Ухмылка вернулась, кривая и вызывающая. — Если хочешь, я тоже могу раздеться! Дверь захлопнулась. Я стояла, прижав ладони к пылающим щекам, пытаясь загнать обратно вырвавшееся на свободу сердце. Потом, на автомате, натянула толстовку. Ткань была мягкой, тёплой и безжалостно пропитанной его запахом — тем самым, смесью шампуня, стирального порошка и просто него. В этом коконе из его мира я чувствовала себя одновременно уязвимой и странно защищённой. Оставшуюся часть вечера мы молчали. Сидели на диване под одним пледом, но между нами зияла пропасть того взгляда, того тикающего напряжения. Мы смотрели фильм, не видя его. А когда он случайно коснулся моего колена, передавая миску с попкорном, по моей спине пробежали мурашки — не от отвращения. От чего-то совсем другого. Той ночью я не вернула ему толстовку. Сказала, что постираю. А потом просто... не отдала. Он спрашивал про неё пару раз, ворчал, что искал везде, а потом махнул рукой. Возможно, он догадывался. Возможно, ему было всё равно. А может, это был его молчаливый дар. Частица его самого, которую он разрешил мне украсть. Выпускной. Я купила платье — не нежное и воздушное, а строгое, чёрное, с острыми линиями. Я танцевала, улыбалась, бросала в воздух свою мантию. Когда все кричали «Ура!» и обнимались, я поймала себя на том, что подсознательно ищу в толпе кудрявую голову. И тут же погасила эту мысль, как щёлкнув выключателем. Его здесь не было. И не будет. Последним актом стало упаковывание комнаты. Я сложила фотографии в картонную коробку. На одной мы были маленькие, с сияющими лицами, в луже после того самого ливня. Я посмотрела на неё долго, а потом перевернула изображением вниз. Не выбросила. Просто убрала с глаз. Некоторые раны нужно не дразнить. В аэропорту, когда родители со слезами на глазах обнимали меня, я чувствовала себя удивительно спокойно. Самолёт был не бегством, а логичным следующим шагом. Дверь, в которую он не вошёл, осталась позади. Впереди был Нью-Йорк — шумный, безликий, прекрасный в своём равнодушии. Он не требовал истории. Он требовал только двигаться вперёд. И когда самолёт набрал высоту, а под крылом остался родной, испещрённый памятью берег, я не плакала. Я закрыла глаза и сделала первый глубокий вдох за много месяцев. Воздух в салоне был сухим и безвкусным. Идеальным.