Part I

      Он просто искал того, кто его пристрелит: Эрос кривит душой и, в который раз, мажет по касательной. Его сердце оказывается живее всех живых, страдают, по ходу дела, одни только ребра и, максимум, легкие, дыхание закономерно перехватывает, но асфиксия не большое дело, когда тебе впервые за долгое время легко на душе. Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними, меняются парадигмы и переписываются роли. Дядя Амур выходит на пенсию. Из Седрика дефектный купидон, никаких в сердце стрел, одни шрапнельные раны в каждой его несчастной жертве. Казалось бы, не так уж и плохо, но до гроба припоминают и помнят, как он врастает в их мышцу, ворочается в мясе, никаких болей фантомных, — все в высшем разряде, взаправду, “все включено”. Как в самый первый раз. Осколочки пули кружат в ритме вальса, сердечко изнутри пробивается в мясорубке — пытки изощреннее не придумаешь, системы же разрушаются исключительно изнутри. Не сказать, что это его большая самоцель, насилие выходит из кончиков пальцев по инерции, электрошоком по мягким тканям, по болевым и слабым местам.       На губах привкус железа и время тянется бесконечно долго. Страшен не зверь на свободе, а тот, кого загнали в угол, ведь так? Он ходил кругами по комнате, мял, рвал, выкидывал пергамент и брался за перо снова. Хватался за голову, тихо стонал и мечтал отпустить все отчаяние. Не нужны ему психостимуляторы и лезвия, и в беде его, милого Седрика, никто, оказывается, не виноват. Счастье — это выбор, а он выбирает хтонь. Когда башня ломается, и летят грозами трещины, он ловит свою самую искреннюю и настоящую эйфорию.       Натура рвется наружу, опускаясь на широкие плечи, да прижимает к земле камнем. Он заслужил. Все тело пробивает лихорадкой, щеки краснеют и горят от недостатка кислорода, кровь наливается свинцом. Пытаешься ползти, но не получается, только сдираешь кожу коленей и ломаешь все ногти, цепляясь за гравий, — ему только такое и светит. Вырвать себя из картинки мироздания, одним движением, пластырем, разорвать нити, волокна, без лезвия и ножниц, только руки — настоящее зеркало души. Вот он качается, скулит и терпит, пока его грудь разрывает от боли, а шрам отравляет трупным ядом все тело. Ванна старост — тихо, никто не найдет.       Седрик заходит, опирается на любую поверхность, лишь бы не упасть. Проклятое и испорченное дите вырастает еще более плохим взрослым, что посеешь, то и пожнешь, ничего не появляется из неоткуда. Сложнее всего простить и понять совсем не то, что это всего лишь твоя природа, и ничего с ней уже не сделаешь. Самое страшное, — когда тебе приносит удовольствие только это, когда это твоя -филия, когда только это ты, и без этого ты уже не живешь.       Взгляд в зеркало: в радужках сверкнуло безумие и отчаяние. Со лба капает пот, пряди влажных каштановых волос хаотично спадают на лицо, а точеные скулы сверкают ярче серебряного наконечника пера. Уродство во всем своем проявлении. Трясущиеся руки достают из кармана палочку и он направляет ее на себя, прямо в грудь.       — Fesmatos sanguis, — хриплый голос произносит со всей ненавистью, прежде чем раздается оглушающий вопль незнакомым голосом.       Незаслуженная жизнь, дополнена полным одиночеством и душевным голодом до крови играет злую шутку со временем. Последовательность бытия для него должна была оборваться в момент выигрыша на Турнире Трех Волшебников, однако сейчас Седрик падает на колени, пока проклятье покрывает его тело новыми рубцами, а капилляры лопаются. С алым вином из него вылезает суть, которая змеиным шепотом ласкает уши: “Любовь к боли - это единственная любовь, в которую ты можешь”.       Садизм льет через глотку, когда отпиваешь с горла, и в воздухе негласно вырисовывается один общий вывод: сколько ни пытайся, другие формы любви уже не познать. Стоит только проясниться разуму, как поток мыслей создает помехи в глазах. Лепнины на плинтусах расплываются, в зеркале только жалкий отпечаток волшебника, вода слишком громко журчит, а ведь только недавно он был счастлив на пьедестале с любимой, окруженный верными друзьями.       Год, который должен поставить точку его обучению в Хогвартсе и открыть вопрос самоопределения, заканчивался не самым удачным образом, а серое лицо отца только усугубляло полотно жизни, где очередной мазок яркой краской был убогой мешаниной цветов. И было бы логичнее, если это произведение порочного искусства во многом состояло из весенних садов и возродившихся фениксов, но тогда история имела бы слишком очевидный финал, а жизнь — до тошноты пресной. Отчего же пожелтевшие углы так быстро стали крошиться, а износ холста повысился?       Это все невысокие материи, некрасивая картина, сценарист запил и потерял честь творца, продал себя ради постироничной шутки, а никакой иронии в чеке нет, только пост- и только после-.       Правильное ли это начала рассказа? Решать тебе, мой читатель. Ведь я сам оценить по достоинству свою работу не в состоянии, так как будучи растроганным нежными чувствами могу преувеличить свои способности, а мне хочется честной критики, которая опустит такого мечтателя, как я, с небес на землю. Но стоит продолжить повествование и вернуться к герою, который находится в душевном истощении, и про которого я только-только начал говорить.       Мученик давно уж свернулся эмбрионом на плесневелом кафеле, харкая и сплевывая кровавые сгустки. Обломки воспоминаний ускользали от него со слезами, пока одно землетрясением не прошлось по его нейронам. Покрасневшие глазные яблоки увидели другую сторону сознания, где зрачки расширяются, а сон парализует мышечную ткань, погружая в болезненное видение...       ...Пергаментные свитки хрустели в руках мальчишки, совсем юного, молчаливого, чья душа только-только начинала свой путь. Второй курс давался с большим трудом, приходилось удивлять преподавателей не только заложенными в детстве знаниями. Струны самолюбия неприятно брюзжали каждый раз, как он слышал заветные имена трех студентов, уже успевших отличиться. Ненавистью тут и не пахло, только пресный аромат страха со шлейфом разочарования в себе. Не слишком ли он мал для такого нишевого парфюма?       Мальчик поджал губы, маневрируя между студентами в поезде, дабы занять хоть какое-нибудь купе. Хотелось побыть наедине с собой, запереть дверь самым мощным заклятием, на которое только способен тринадцатилетний мальчишка и его неумелые ручонки, закрыть глаза и думать-надеяться-молчать-не дышать.       Теплые лучи летнего солнца приятно щекотали кожу и кололи булавками глаза, стоило ему оказаться на сидении. Галстук пришлось ослабить, только бы ком тошноты скрылся в бездне пищевода. Бесконечные письма-кричалки от мистера Диггори заставляли его зарываться лицом в подушку и тихо всхлипывать-стонать-скулить, словно он выброшенный во время дождя щенок на окраине Хогсмида. Надо же, как совершенно незнакомый первокурсник мог так усложнить жизнь своим возвращением в Магический мир.       — Один, — маленькие кулачки сжали мантию, — два, — ткань затрещала, но к счастью, не порвалась, — три, — юный Седрик зажмурился, — четыре…       Так могло продолжаться до бесконечности, пока пульс не приходил в норму, а слезы в уголках слизистой не отступали. Эту технику он вычитал в одной из маггловских книжек, которую Гермиона по неосторожности забыла на подоконнике у башни, где проходило Прорицания. Спасибо двум первокурсникам, которые ее отвлекли — схватить потрепанное издание и убежать не составило труда. Он не до конца понимал, как это работает, но пока действовало и расслабляло каждый нейрон и мышцу — почему бы и нет.       Стук колес не успокаивал, лишь напоминал о том, что совсем скоро его будет ждать отец на перроне без теплых объятий и поцелуя в лоб. Пейзажи сменялись один за другим, Лондон все ближе, но Седрик не видел. Зажмурил глаза до боли и вспыхивающих звезд, считал тихим, почти беззвучным и дрожащим голосом с прерывистыми вздохами.       Оглушающий звук тормозов казался настолько сильным, что закладывал уши. Звук толпы казался оглушающим и сдавливал барабанные перепонки, сокрушая шаткое равновесие шагов. Маневрирование среди старших курсов вынужденное — любая неосторожность и растопчут, словно болтрушайку Он впервые ощутил себя действительно маленьким в этом огромном мире, как только ступил на землю.       — Здравствуй, папа, — он улыбнулся мистеру Диггори самой искренней улыбкой, детское сердечко заныло от тоски по дому и любящим родителям.       Он прекрасно помнил эту дорогу до дома, пустой взгляд мистера Диггори и гробовое молчание. Природная натура детской души не давала ему прикусить язык, он пересказывал самые яркие моменты учебного года в затылок родителя с восторгом, визгами и активной жестикуляцией. Его голос становился громче и эмоциональнее, лишь бы докричаться, больше и не нужно, только внимание самого близкого, его одобрения. Его так давно не гладили по голове…       Гораздо проще, когда тебе кричат закрыть рот, ругают, обвиняют — это хоть какая-то ответная реакция. Большинство родителей считает, что детей нужно время от времени наказывать. Они полагают, что это важная часть воспитательного процесса. Но далеко не все взрослые осознают, в чем разница между наказанием и унижением — а значит, насилием. Игнорирование — самое настоящее унижение для ребенка.       — Пап, — протянул Седрик, повиснув на рукаве мистера Диггори, стоило им перешагнуть через калитку, — пап, ответь хоть что-нибудь, — дверь дома распахнулась.       Он увидел маму на ступенях перед домом, отпустил отца и рванул к ней со всех ног. Разбивая коленки, он распластал по асфальту свою душу и сердце, судорожно собрал осколки, — часть была утеряна, — бросился в нежные объятия. Миссис Диггори провела рукой по непослушным волосам сына. Пока глава семьи плелся с чемоданом, она опустилась на один уровень с ухом Седрика.       — Милый, я так соскучилась, — поцелуй в щеку с теплой улыбкой.       — Мам, ты приготовила мой любимый пирог? Я всю дорогу о нем думал!       — Конечно, — глухой шепот отозвался у самого уха, — но сначала тебе нужно поговорить с отцом, — веки ребенка дрогнули от звука дрожащего голоса матери.       — Разбери его вещи, любимая, — Амос нежно поднял жену и протянул багаж, — а ты, — впервые за все время он обращался к мальчику, у которого от этих слов затрепетало сердце в дурном предчувствии, — во двор. Не медли.       Седрик взглянул на отца большими, полными любви, глазами. Конечно, он знал, что сейчас будет, но это никогда не происходило там, где было самое счастливое детство. Нижние конечности несли разобранные кости и мышцы со всех ног, лишь бы успеть не рассыпаться окончательно на глазах у мамы. Он осмотрел небольшой сад, где цветы уже во всю дарили красоту этому миру, старые качели и даже потрепанный квоффл хранили в себе такие теплые воспоминания из детства.       — Тебе стоит запомнить этот вид, — он окинул рукой сад, — совсем скоро воспоминания сотрутся, я сделаю все ради этого, но сейчас я вот о чем хотел поговорить, — Амос сел на корточки напротив Седрика, заглянул ему в душу через налитые слезами детские глаза. — Ты знаешь, профессор Дамблдор ежемесячно отчитывался о твоей успеваемости, по моей просьбе, и в этом году все намного хуже. Не хочешь объясниться, пока есть возможность?       — Прости, — шмыгнул носом, — прости, папа, но это все первокурсники! Гарри Поттер…       — Отвечай за проказ как положено, сын мой, — перебил, поднялся и понизил голос, — только так ты сможешь продержаться дольше. Orbis.       Шепот отца стал решающим, Седрик оказался закопанный на три метра вниз. Маленький мальчик еще никогда не чувствовал столь удушающую, тупую боль..       ...Рано или поздно приходится проснуться, а рука на горле бодрит лучше всякого стимулятора. Вместо пальцев ножи, впиваются в горло, режут нежную кожу и добираются до яремной вены. Синюшные щеки и закатанные глаза — верные спутники, но это просто запись, простой очерк о том, что еще живой. Детские воспоминания были дороже всяких тусовок, но именно это вопросом стояло поперек горла, словно стоило повнимательнее слушать тему о вещих снах.       Глаза распахнулись, согнулся на плитке ванной, пытаясь сделать вдох. Сухие губы раскрыты в немом вопросе, взгляд осматривает комнату. В легких что-то зашевелилось и спазмы кашля требовательно пронеслись по трахее. Рефлекторно прикрыл рот рукой и то, что раздражало слизистую оболочку дыхательных путей вырвалось на свободу с болью.       — Вот, блять, — прохрипел, осматривая руку, и снова закашлялся.       Горсть земли комком расположилась на ладони. Некоторым людям о детстве напоминают первые метлы и колдографии, а Седрику — могильная земля. Хруст на зубах и пресный вкус на языке лишь добавлял реальности происходящему. Теперь вопросов появилось все больше — заболевание прогрессировало. Нейтрализация внезапно приводит к ещё большему поражению и ожогу, где бонус — соль на ране, так что если прёт желчь — гасить получается себе дороже, не говоря уже о том, что тушить смысла нет. Практически философское понятие натуры даёт ему полное отсутствие конкретики, но донельзя чёткое осознание, что выдрать это можно только с хребтом - залегает глубоко, трогать нельзя, почти пандровым ящиком. Не открывай, не подсматривай, на него не дыши. Закрой за семью печатями и в идеале закопай в землю на кладбище нерождённых детей. Будь яркой рекламой аборта: смотрите, как точно не надо.       Предстоящие ЖАБА били в гонг, распространяя вибрации по подкорке, совершенно не до саморефлексии, только у воспаленного мозга были другие планы. Его личный Отдел Тайн перекатывает пророчества-воспоминания по земле и принуждает вспоминать. Яркие вспышки пытаются собрать пазл воедино, воссоздавая хронологию событий последних двух лет. Седрик поднимается с тяжелыми вздохами, покачивается на своих двоих, осознание точки невозврата корочкой покрывает душу, пока он очищает грязь своего пребывания...