Part II: Roger Davies

      Что хуже: жизнь в страхе или в постоянной эйфории? Чёрное или белое? Правильного ответа нет, приходится подставлять другую щеку, получая очередной удар прямо в морду. Вопрос остаётся открыт: где же то самое серое, такое правильное, логичное, смазывающее скрипучую душонку?       Замерзшая пыль клубилась, и бледные горстки пробрались в самые скрытые уголки территории Хогвартса. Ветер шепчет о бурных страстях и о печальной утрате теплых дней. Листья падают, словно слезы незабвенных воспоминаний, окутывая все вокруг мягким покрывалом. Оно расстилается у ног любого идущего, шушукается и сплетничает про голые деревья. Закаты становятся чаще и кажутся более серыми, тени прошлого сгущаются. Суетливые студенты спешат по делам со свитками в руках, но в их сердцах затаились невыразимые чувства скорби и ностальгии о беззаботном отдыхе. Вечера становятся длиннее, и в них прячется загадочная магия уходящего времени. Тоска о недосягаемом витает в воздухе, создавая атмосферу неизбежного прощания.       Последние лучи солнца проникают сквозь густые облака, напоминая о кратковременности прекрасного. Горький аромат гнили и дождя наполняет любое открытое пространство. Голубое небо становится все более холодным и недосягаемым, словно выражение беспощадности судьбы. Сумерки настигают все быстрее, и в них затаивается неведомая тайна нынешнего момента.       Гладкое дерево метлы холодит вспотевшие ладони от напряженного матча. Подготовка такого рода бурлила адреналином в крови не хуже чемпионатов, проигрывать не хотел никто, тем более в свой последний год обучения. За каникулы сноровка была утеряна, от чего изнурительные тренировки отдавали жжением в каждой мышце. Пот неустанно лился по спине, пропитывая форму и холодя позвоночник. Ветер во время набора скорости обветривал щеки, обжигал ноздри, — так хотелось зажмуриться.       Последний тайм второго матча Когтевран-Пуффендуй, где лидирующую позицию занимают когтевранцы. Седрик не теряет надежду — снитч еще не пойман. Бладжеры проскальзывали у лица, стоило ему хоть на метр приблизиться к победе, защитники не отступали. Он тихо выругался себе под нос, набирая высоту. Своевременный прогиб в спине, — грудь болезненно ударилась о ручку метлы, — очередной мяч пролетел мимо.       Отвлекаться не было времени, но взгляд то и дело натыкался на знакомый лазурный блеск. Брови сходятся на переносице, внимание переключалось лишь на мгновение. Тонус и концентрация залегли глубокой межбровной складкой, пока чувство скорости давало сил. Золотой блеск отразился бликом в расширенном зрачке, вытянул оледеневшую руку, увернулся...       Схваченный Снитч — победа в тренировочном матче с Когтевраном. Разум одурманен, тренировка прошла не зря. Раскрасневшееся лицо, спутанные волосы и победный взгляд только подчеркивали его острые черты лица. Испарина на лбу перекатывалась, внутреннее свечение распаляла широкая улыбка. Сокурсники одобряюще хлопали по плечу, пока Седрик пытался отдышаться. Наспех поблагодарил команду за игру, высматривая кого-то на трибунах.       Она была среди сокурсников, аплодировала, пока уголки ее губ подрагивали в скромной улыбке. Только кроткость всегда можно было разрушить взглядом. Секундное подмигивание закололо румянцем на щеках, выстроенные стены были разрушены мурашками на предплечьях. Он только усмехнулся в ответ, скрываясь в раздевалке.       Помещение покрылось испариной и паром из душевых. Разгоряченные голоса восторженно переговаривались, вражда осталась квоффолом на поле. Одеколон и пот разъедали глаза, не продохнуть. Вода приятно освежала и дарила освобождение ноющим мышцам. Седрик вошел в раздевалку и услышал до боли знакомый смех.       — Эй, Роджер, — окликнул и через пару шагов оказался рядом, — прекрасные два матча, — накинул полотенце на голову и отжал волосы, — я даже занервничал, когда ты поймал Снитч в первом.       Ответом послужило изумление лазурных глаз. Вытянутое лицо Роджера приобрело пунцовый оттенок, брови взметнулись вверх. В душе он был ему благодарен, пустые разговоры никогда не убаюкивали душу.       — Слушай, не хочешь сесть вместе за ужином? — простой вопрос старому другу, легкий удар по плечу.       Другу? Сколько они не общались? Дни растянулись в недели, а недели — в месяцы. Колющее чувство родилось где-то под ребрами Седрика, которое распускает свою лазу по всему телу, сжимая сердце, мышцы до полной атрофии тела. Все естественно: уголки губ дружелюбно приподняты, в руках мятая форма, волосы еще влажные. Возродить отношения, заставить их снова пылать искрой. Только сейчас еще приходится всегда быть настороже, надо быть готовым ко всему. Чувство тревоги — энцефалитный клещ, а Колесо Фортуны сделало оборот.       — Да, Седрик, конечно, — пара мгновений казались вечностью перед его ответом.       Все дни Роджера все больше заполняли лишние люди и косые взгляды, только это было не то, чего требовало сжатое юношеское сердце. Остальное было утеряно где-то между стеллажами библиотеки, в спальне старосты Пуффендуя и на поле для Квиддича. Он почувсвовал всем телом, как что-то теплое разливалось в жилах. Ему наивно казалось, что это послужит неплохим началом чего-то старого, но свежего по-новому.       — Я тогда найду тебя сам, — с улыбкой вышел из вибрирующего голосами помещения...       Исцеление души — вид привычных стен. Гостиная Пуффендуя отличалась самым удобным расположением во всем замке, так как всего пару дребезжащих доспехов, тихих перешептываний картин, и он легко оказывался в вестибюле. Парадная каменная лестница, украшенная орнаментом из пересекающихся друг с другом окружностей, величественно возвышалась над головой. С нижних ступенек удавалось подглядеть на двустворчатую деревянную дверь, куда Седрик направился на ужин. Вечерний потолок Большого зала дымкой просачивался сквозь горящие свечи, звон голосов и бокалов вакуумом отдавался в голове. Он занял свое привычное место, только сейчас между его тарелкой и соседней пространства было значительно больше.       Полная тарелка прекрасной еды, но каждый кусочек неприятно прокатывался по горлу, вызывая рвотный рефлекс. Седрик улыбался однокурсникам, перекидывался парой фраз и даже пригубил немного тыквенного сока в честь победы. Сценарий и опись любого момента помогали поддерживать образ.       Место рядом пустовало, он бросил на скамью из старого дерева разочарованный взгляд. На что он надеялся? На то, что нашел себе «напарника в преступлении»? Как будто он по собственной шкуре не знает, как тяжело вернуть прошлое доверие и сплетение душ. Седрик закатил глаза собственным мыслям, ковыряя вилкой в тарелке.       Сера разъедает и без того пустые кратеры глаз, а диоксид углерода с садистским сладострастием передавливает узловатыми, внеземными пальцами трахею, и кровавая слюна капает на остатки гордости. Страх, как лоснящееся жиром и жалко поблескивающее от холодного пота месиво, сдирает с костей эпидермис тупо и тянуще. Пытаясь докопаться до сути разбиваешь себя на атомы; гидролиз и катарсис теперь неразрывно связаны.       Еда остыла, от чего на языке появился привкус пресности. Бывший лучший друг не явился. Седрик не был удивлен, но в груди защемило. Он собирался уйти к себе и посвятить вечер занятиям и подготовкой к ЖАБА. Все-таки последний курс кусал за кончик носа и подгонял заниматься усерднее, чтобы выстроить хоть какое-то будущее.       — Нарглы тебя дери! — воскликнул Седрик, стоило ему только подняться со скамьи и столкнуться лицом к лицу с Роджером.       — Я все объясню, — шлепнул супной тарелкой о стол и поднял руки в примирительном жесте.       Быстрый взгляд по когтевранцу, как ответный смешок срывается с губ. Это чувство было сродни сумасшествию, когда разум совершенно отделяется от тела, пытаясь переварить весь этот абсурд. Роджер, грандиозная пунктуальность, сиял рядом ярче солнца в отражении Черного Озера. Неловкое оправдание перерастало в неугомонные шуточные перепалки и подначивания. Уже стали появляться проблески шуток, которые точно будут всплывать еще долго, и, кажется, все стало хорошо.       — Идиот-идиот, согласен, всё, успокойся, — встряхнул Седрика за руку.       Лазурь в его глазах точечно изучала картину перед собой. Роджер ловил каждое движение, вздох, интонацию, взгляд друга. Тепло разливалось в желудке вместе с супом, но перевариваться не спешило. Греющие ощущения делали момент интимным. Тогда он и решил, что обязательно перенесет его на пергамент.       — Мне кажется, я уже не хочу есть... А мне, в принципе, и нечего, — он указал на пустую тарелку супа, частично расплесканную по столу. — Есть варианты, где мне набрать сил для новых подвигов?       — Да, у меня есть одна мысль.       Слова так легко сорвались с губ, что он замер. Пары мгновений хватило, чтобы Седрик осознал: да, это просто. До сжатия сердца, до коликов в районе живота. Он почувствовал, как выдранные крылья, которые оставили не затянутые, глубокие, рваные раны в районе лопаток, жгли спину, мешали выпрямиться. Эпидермис пытался восстановиться, тратя все возможные эритроциты, от чего на одежде оставались кровавые следы — болит. Взгляд на Роджера, мимолетный, с легкой улыбкой, и в ранах что-то зашевелилось, живое, но не мерзотные слизни и черви, а наоборот, светлое, родное. Золотистая нить душ завязывает первый узелок.       Коридоры пустели — близился отбой, а молодые люди только начинают свой путь в эту ночь. Шрам от расставания не болит, только поскуливает, не дает забыть о себе ни на секунду. Седрик перешел на легкий бег, призывая рукой следовать за ним. Ноги от перенагрузки так и норовили запутаться, но они не обращали на это никакого внимания. Он стукнул пару раз указательным пальцем по кисти руки, говоря, что следует поторопиться, если не хотят быть пойманными.       Эмоционально этот вечер ощущался, как сломать свою первую и родную палочку, почувствовать кипящей лавой жгучую горечь разочарования где-то в области груди, позволить ей остыть и навсегда пристать к твоему телу холодным камнем, медленно, но верно замораживающим сердце. И вдруг кто-то приходит и говорит, что палочку можно починить. Своим волшебным прикосновением возвращает её к прежнему виду, а ты не можешь поверить. В исступлении шепчешь: “Ведь только что...”; а на груди нет больше ни окаменевшей лавы, ни замороженного сердца – бьётся так же, как и всегда. Поднимаешь голову и видишь, кто починил эту палочку.       Скоротечный путь принес им почти затоптанную миссис Норрис и недовольные вопли Филча, даже один из доспехов не смог устоять перед такой концентрацией магии и чувств юношей, от чего свалился с оглушающим рокотом. Эхо отбилось от стен и еще долго преследовало их смех, пока через несколько поворотов Седрик не произнес пороль от входа в комнату старосты Пуффендуя.       — Добро пожаловать обратно, Роджер Дэвис.       — Тут ничего не изменилось, Седрик Диггори, — перешагнул через порог.       Роджер подумал, что главное старье в этой комнате — ее хозяин, и усмехнулся своим мыслям. Мантия Седрика летит на спинку стула, плечи расслабленно опускаются. Легкая отдышка — пульс заскакивает — он тихо смеется, пока роется в льняном мешочке в поисках конфет. Обычно он подсовывает их в мантию ей, но сейчас ситуация исключительная.       Стыд уже запрятан под плинтусом, и он с натурой его смиряется, как животное, идущее на убой, потому что в грязи и струпьях ты познаёшь Бога, потому что кроме этого в тебе ничего больше и нет. Он не понимает — осознаёт — думает, действует на мышечных рефлексах. Медленно моргает, откидывает ненужную вещь и прижимает Роджера к себе, преодолев между ними расстояние в пару шагов. Дыхание замирает, руки сжимают плечи друга сильнее. Запах тыквенного сока щекочет нос, ситуация приобретает толику комичности, но кому до этого есть дело?       — Мерлин, я так соскучился, — шепчет на выдохе.       — Я тоже, дружище, безумно скучал.       Крепкие объятия продлились безвременно долго. Они слушали стук сердца друг друга, пока нервная дрожь в теле не утихла. Золотистая нить делает еще один узелок.       Облегчение дымкой обволакивает тело, можно вздохнуть полной грудью. Ноющее чувство пустоты, пробела в жизни начинает угасать. Седрик отстраняется, глаза в глаза, пока Роджер нахохлил уже испорченную прическу с улыбкой и ямочками. Отпустив Роджера, он подошел к окну, второй раз за вечер обдал лицо ветром и зажег сигарету. Изо всех сил старался не упускать из вида старого — нового друга. Хотелось изучить его, узнать, появились ли новые привычки, словечки и отличительные черты.       Запах табака окутывал комнату, приятным послевкусием оседая на языке. Никотин, словно яд, отправлял — задевал — поражал все жизненно важные органы, начиная от горла, обхватывая костлявыми пальцами трахею. Самое вкусное на потом — раздирать легкие, чтобы заставить мечтать их выблевать на деревянный пол. Затяжка, другая, пятая. Нейроны головного мозга зашевелились, подают импульсы телу — Седрик предложил сигарету Роджу. Для него это было сполна минному полю, только, вот с каждым шагом он умирал вновь и вновь. Тест провален, нужна пересдача — он мотает головой, получив отрицательный ответ и ухмыляется, мол, все такой же.       — Расскажи, что с тобой стряслось, Сед, — он попробовал это сокращение на вкус, оно имело привкус малинового джема с лимонной цедрой и приятно щипало язык.       — Тебе ли не знать, как сложно бывает на седьмом курсе.       — Я не об этом, — укоризненно выгнул бровь.       — Конечно, — на выдохе ответил, витиеватые узоры дыма затронули его щеки.       Роджер вальяжно забрался на подоконник и принял мешочек с конфетами.       — Ты же помнишь, что случилось во время Турнира Трех Волшебников? — кивок затронул боковое зрение. — Все знают, как героически я выстоял против смерти, но никто не учел, что эту героическую победу мне принес Поттер, — усмехнулся и развернулся всем телом к другу.       — Что ты имеешь в виду? Ты же забрал кубок, вышел из Лабиринта. Все решили, что ты просто начал бояться всех известных ЖАБ.       — Гарри принял на себя выстрел каким-то проклятием, я смутно помню, но он защитил меня. Отдал мне победу, в ответ я только трусливо сбежал.       Роджер опешил, но понимание туманом покрывало лазурные зрачки. Седрик выкинул окурок и выдохнул остатки дыма через нос.       — Вся мишура из славы давила на меня, так что я решил переждать. Самый простой путь: скрыться с глаз, но сегодня я понял, что так продолжаться не может.       — Да уж, — протянул Роджер, — получается, идиот ты, а не я! — закинул лимонную конфету, почувствовал шипение на языке и губах от сладкой начинки.       — Только не начинай...       — Еще как начну, идиот!       Легкий удар по плечу, вскинутые брови и хитрая ухмылка не дали спокойно вздохнуть. Седрик так и не извинился перед другом, от этого отвлекли посыпавшиеся на него удары то в грудь, то в живот. Пришлось быстро реагировать и защищаться, перекатить тело Роджера на кровать за края мантии. Переплетение рук, сбитое дыхание и безудержный смех заставили остановиться.       Время в молчании ощущалось как подтаявшее сливочное мороженое во время жаркого дня. Юноши думали о своем, всматривались в узоры на балдахине. Война подушек окружила тела, мягкая перина создавала негу безопасности.       — Извини меня, Родж, — прошептал в тени.       — Так тоже бывает, это жизнь.       — Гребанный ублюдок тот, кто решил, что жизнь такая, — убрал со лба друга светлые пряди и заглянул в глаза. — Про тебя тоже хочется услышать, я не принимал почту летом, так что даже если ты мне писал, мне было слишком стыдно читать.       Мерлин, он прекрасно знает, что это такое. Он давно выскабливает остатки своей души, чтобы показать хоть кому-то, но проблема безобразного искусства в том, что оно безобразно. Забывая все, что было вокруг, он продолжает опускать руки и молчать. Он не ученый и никогда им не был, ведь чтобы что-то говорить — надо что-то знать. Продолжая показывать своё новое насилие, просто ползет, лишь бы куда-то идти. ЖАБА, будущее, наставления отца и работа. Все смешалось единой кучей, приправленной собственными мыслями и грудной болью.       — В какой-то мере я ничем не лучше тебя, дружище, — закинул в рот сладость. — Седьмой курс неплохо потряхивает за шкирку, первоочередно. Похер, ты же обо мне спрашиваешь, а не о том, стал ли я еще большей зубрилой.       — Уверен, что стал, — прыснул Седрик.       — Не мне тебе об этом говорить, затворник, — подушка отправилась в грудь друга. — Я вроде помирился с братом во время каникул. Было тяжело, но теперь я не подозреваю его во всех своих бедах, вроде, а это уже прогресс.       Каждое слово друга впитывалось, словно это были его последние слова, словно они больше не увидятся. Кожу сжигает, оставляя ожоги — пересадка не поможет. Рубцы останутся на всю жизнь. Такие моменты врезаются в память острыми иглами, задевая нервные окончания. Заставляет поежиться, мурашки бегут по спине табуном. Седрик прекрасно помнил все его рассказы о трудных взаимоотношениях с братом, от чего лепестки понимания и надежды за благополучную жизнь друга расцветали вьюнком на душе.       — Рад слышать, — понимающе хлопнул по плечу, улыбка не сползала с его губ, — Как там ребята? Помню ты пользовался популярностью у мужской половины школы, — подмигнул.       — А ты всегда этому завидовал, болван, — прыснул Роджер. — Сейчас наши встречи ограничиваются редкими посиделками за домашкой в библиотеке, но ни Симус, ни Оливер давно не объявлялись. Как я заметил, им теперь комфортнее в компании сестер Патил. Да и в целом, мы в общем-то... — вздохнул, вглядываясь в глаза Седрику, чье лицо приобрело тень задумчивости, а ноты сочувствия в радужке добавляли красок симфонии понимания, — да... Надо что-то с этим делать, а то фитилек-то совсем погаснет, — скорчил гримасу.       — Теперь у каждого своя жизнь, но определенно не у Джорджа! Когда ты его видел в последний раз?       — Вот, буквально пару дней назад. У нас совместная Травология.       — Он тебе ничего не рассказывал?       — Не считая неудачных попыток впарить мне прыщалки, то нет, а должен?       Седрик чертыхнулся.       — Летом ему надоело сидеть в Норе и то, что я не отвечал на его письма, — воспоминания с теплотой отзывались, — и он решил, что может на остаток каникул поселиться у меня. Явился без объявления войны.       На подкорке он был безмерно счастлив такому повороту событий, ведь если бы не долгие ночи разговоров, новых изобретений и ярко рыжих волос, то этого разговора с другом не было.       — Он гений, я еще раз в этом убеждаюсь! Еще раз пропадешь, то мы заявимся к тебе вдвоем, и этот ураган ты точно не выстоишь.       — Только ему об этом не говори.       Золотистая нить намертво обвивает их души.