Глава 24. Критика чистого разума

Тёплое апрельское солнце в этом году проявило себя слишком рано. Я вышел за КПП, чтобы переключиться от кошмарных мыслей, от неприятного диалога с Катей Троицкой, от страха перед получением результатов КТ, от всего того, что тянуло на дно. Я раскрыл пачку и достал оттуда последнюю сигарету. Когда-то я всегда загадывал желание, переворачивая одну из них в новой пачке. И та, что оставалась перевёрнутой, как я считал, могла исполнить мою мечту. Привычка эта сохранилась и до сегодняшнего дня. Раньше моим желанием было окончить университет и стать врачом, сейчас же я просто хотел жить. «Я хочу остаться здесь, чтобы всё было как прежде…», — прошептал я. Я подкурил сигарету, понимая, что такими темпами никакие желания не исполнятся, что я только лишь приближу конец. Но мне хотелось верить, что эта детская забава могла спасти меня от неминуемой гибели. Горький вкус горящего табака был таким знакомым и родным… Он напоминал мне о детстве, как бы это не звучало странно или смешно. Я начал курить ещё в школе, выходя на большой перемене за гаражи, вместе с другими подростками. Однажды меня даже забрали в полицию за курение, и моей маме пришлось отпрашиваться с работы, чтобы забрать меня из участка. Этот участок, к слову, можно было с лёгкостью назвать полным дурдомом. В сравнении с моим местом работы, где детей лечат, и они выздоравливают, там я встретил уйму антисоциальных психопатов, которым явно уже ничего не поможет, кроме беспрерывной многолетней когнитивно-поведенческой психотерапии. Зазвонил телефон. Я затянулся ещё раз и достал его из кармана пальто. Валерия. Стало так горько и обидно, я сморщил брови и вновь выключил экран. Я не должен позволять себе причинять ей боль. Я хотел остаться один. Мне было так противно думать о том, что я испорчу ей жизнь своей болезнью. Как только раньше я не додумался до того, что мне теперь противопоказано заводить отношения? Если бы я понял это раньше…

***

Я заставил себя завершить все дела, сбегал в КДО, чтобы снова переговорить с кардиологом Кристины, сходил за подписями к Перидоловне, напечатал дневники, перебросился парой фраз в палате с Мишей и Димой. Они чувствовали себя хорошо, поэтому я уже начинал планировать их выписку. Затем на стационарный телефон позвонила мама Миши, я быстро её успокоил, доложил о состоянии и продолжил носиться с макулатурой. Наверное, топливо, на котором я всё ещё функционировал, придавало чувство тревоги. Я помнил, что у меня сегодня запись к Роману Игоревичу, поэтому заставлял себя думать о том, что в ближайшее время я разберусь со своим нестабильным психическим состоянием, и всё снова вернётся на свои круги. Я вспоминал то, как пришёл на работу в первый день после больничного. Даже то, как чувствовал себя я тогда, не входило в сравнение с тем, что происходит сейчас. Я был уверен в том, что не такой уж плохой врач, что я справился со всеми своими ментальными трудностями ещё в детстве, что я многое знаю и умею… А сейчас я с трудом мог сказать, что уверен в своей компетентности. К тому моменту, когда я почти расквитался со всеми рабочими вопросами, в ординаторской меня нашла Лена и со словами: «Костя, у нас жопа» развернула моё кресло в свою сторону. — Какая? — я приподнял бровь. — Огромная! — Лена коснулась рукой лба, отводя взгляд, думая о чём-то, но быстро спохватилась и продолжила. — Там комиссия не набирается, родители скандал устроили, ребёнка требуют выписать. Я не хотела тебя тревожить, но у нас реально… — она снова бесшумно и лишь одними губами произнесла слово «жопа». — Без проблем, сейчас подойду. А почему скандал-то такой? — Там ребёнок в этом первом отделении из какой-то супер-пупер семьи, — Лена выставила козу правой рукой. — Никто дело с ним иметь не хочет, потому что он реально в психозе, а, если комиссия его не выпишет, то потом эти родители… К-хм, просто посиди там для галочки, ничего не говори, да и отпустим мы этого мальчика. А то потом проблем не оберёшься. Я кивнул, собрался, и мы пошли в первое отделение, которое находилось в одном корпусе с приёмкой. Пока мы шли мимо боксов, я встретил тётю Женю на посту, поздоровался, а потом мы завернули к кабинету рядом с заведующей, уселись на стулья и принялись ждать, когда все соберутся, чтобы побеседовать с парнем. — Константин Викторович, привет, — с ноткой напряжения сказала Мария Дмитриевна. — Спасибо, что согласился. Всё-таки мальчик непростой… — А кто у него родители-то, понять никак не могу? Елена Михайловна, — я кивнул в её сторону, сдерживая першение в горле. — Меня с первых слов начала какими-то недетскими выражениями подготавливать к этому ребёнку. Лена хихикнула, но тут же снова сделала лицо серьёзным. — М-м, — протянула Мария Дмитриевна. — Политики вроде. Лучше и впрямь с ними не связываться, — дверь скрипнула, на порог зашёл врач из четвёртого отделения, со всеми поздоровался и присел рядом со мной. — Так, я сейчас приведу пацана, а вы тут тогда готовьтесь, располагайтесь, — и Мария Дмитриевна вышла за дверь. — Кость, я тебя прошу, давай сегодня без твоего обострённого чувства справедливости, ладно? — шепнула мне Лена. Я хотел было согласиться, но тут что-то меня резко дёрнуло. Если он в таком жёстком психозе, как все вокруг говорят, в чём проблема убедить его родителей в том, что его следует подержать месяцок в психушке? На пороге появился растрёпанный мальчик, Мария Дмитриевна держала его за руку. Когда мальчика усадили на небольшой диван, первым заговорить почему-то никто не решался. Но Мария Дмитриевна взяла себя в руки. — Привет. Давай начнём сегодня с того, что ты расскажешь нам всем, как тебя зовут, — Мария Дмитриевна оглядела всех членов комиссии, чтобы посмотреть, не возражает ли кто-нибудь. Но никто не возражал. — Я Пасмурный, я как в небе это рукой снимаю, — начал безэмоционально тараторить мальчик. — Я листаю священные книги уже примерно пять тысяч лет, это знак вечной жизни, а ногтевые пластины — это знак вечного ключа. Ключ этот находится в точке доступа, но я тоже его снимаю рукой. — То есть тебя зовут Пасмурный? Точно не Артёмом тебя зовут? — Мария Дмитриевна явно хотела зацепиться в этом потоке ответов по типу «мимо» хоть за что-то, что могло бы стать аргументом к выписке. — Нет, не Пасмурный, а Ключ, — Артём стал ещё более сосредоточенно смотреть в одну точку на линолеуме. — Я же Вам сказал, что это всё связано с вечностью. — Хорошо… — сказал Анатолий Витальевич, врач из четвёртого отделения. — А где ты сейчас находишься, какое сегодня число? — Кант говорил, что сознание ограничено чувственным опытом, я, словно «вещь в себе», не подвластен ни человеческим импульсам, ни каким-либо обстоятельствам, — снова протараторил Артём. Врачи переглянулись. — А ты можешь нам пальчики свои показать? Знаешь, как они называются? — сказала Лена, в надежде, что парень хотя бы на это ответит правильно. Но Артём даже и не думал смотреть на пальцы, он начал отстукивать какой-то ритм шлёпанцами по полу и в какой-то момент просто поправил носок на левой ноге, странно и очень загадочно улыбаясь. — Скажи нам, к-хм, Артём… — начала Мария Дмитриевна, но парень перебил её. — Я ключ, — процедил мальчик сквозь зубы. — Ключ, ключ, ключ, — с паузами между словами проговорил он. — Да-да, — стараясь не обращать внимания, продолжила врач. — Ты болен чем-то? — Я болен, — твёрдо сказал мальчик. — У меня в венах, знаете… — теперь, казалось, он испытал что-то вроде неловкости. — Рыбки плавают… — почти шёпотом закончил Артём. — А эта болезнь физическая или всё-таки психическая? — подхватил я. — Вы нормальный? — мальчик оглядел мои медицинские кроксы, заостряя внимание на джиббитсах с черепами. — Сравнили пятку с бровью. — Так, а ты сможешь объяснить нам поговорку, которую я сейчас тебе зачитаю. Вот смотри: «Что посеешь, то и пожнёшь». — Христианство, — уверенно заявил Артём. — А «не плюй в колодец — пригодится воды напиться»? — встряла Лена с глазами полными отчаяния. — Бог простит, — отрезал Артём, шмыгая носом. — Глупости мне какие-то рассказываете. Повисла тишина. Все как будто уже приготовились к казни. — Есть у нас ещё какие-то вопросы к юноше, коллеги? — спросила Мария Дмитриевна, потирая переносицу. — Думаю, на этом можно закончить, — сказал я. Когда мальчика увела медсестра, стоявшая за дверью, мы почти одномоментно испустили тяжёлый вздох. — Ну вот и что нам его разве выписывать? — не выдержала Мария Дмитриевна. — Сами всё видели, господа… — Может, я с его родителями побеседую? — неожиданно предложил я. — Со своими психопатиками же я как-то справлялся до семнадцати лет? — Да, Константин Викторович, родители твои — не подарок, но тут другая ситуация… — задумалась врач первого отделения. — Как аргументировать эту, блин, выписку, если он по скорой сюда прямиком из торгового центра? Там все посетители сами чуть по механизму индукции не поверили, что он Мессия… — А где его родители сейчас? Я уверен, что найду с ними общий язык. Или хотя бы попытаюсь. — Костя, не надо, — вцепилась в мой халат Лена. — Да что они сделают-то? — отмахнулся я. — Я поищу у отделения. И я вышел из кабинета, направляясь через боксы к входной двери. По пути я заметил, как из стеклянного окошка какая-то девочка сползла вниз по стеклу, прикладывая к нему вплотную кончик носа, и неотрывно смотря на меня глазами, полными патологической заинтересованности. Я не обратил внимание и уже очень скоро разглядел через очередное стекло две высокие фигуры, провернул трёхгранник и вышел к ним. — Здравствуйте, это Вы родители Артёма? — спросил я у них. Мужчина был одет в дорогой серый костюм, на белой рубашке был затянут галстук, который, вероятно, представлял из себя целое состояние, а на правой руке блестели золотые часы. Женщина же была облачена в приталенное пальто с пуговицами на рукавах, от неё пахло шикарным парфюмом, слегка вьющиеся волосы были заплетены в низкий пучок. — Меня зовут Константин Викторович, я пришёл поговорить с Вами по поводу выписки. — Да-да, — бросил отец Артёма небрежно, он пытался поскорее завершить диалог. — Где подписать, чтобы сына забрать отсюда? — Я как раз хотел обсудить это с Вами. Как мне к Вам обращаться? — Василий Геннадьевич, — сухо сказал отец, вглядываясь в циферблат наручных часов. — Можно как-то побыстрее уже работать, Константин Викторович? Мне нужно ещё успеть на совещание. — Артём сейчас в очень тяжёлом состоянии, Василий Геннадьевич. Если подготавливать выписку честно, то там будет острое психотическое состояние с дезорганизованностью речи и мышления. Я бы настоятельно рекомендовал Вам оставить Артёма здесь как минимум недели на две для подбора лекарственных средств и стабилизации. — Да знаем мы Вашу стабилизацию и Ваши таблетки, — не выдержала мама мальчика. — Вы у нас ребёнка забрали, а когда дали с ним поговорить, то это уже совершенно другой мальчик был. У него речь оттого и дез… Дезорганизованная, что Вы его своими препаратами напичкали, а от них, между прочим, зависимость возникает, люди овощами становятся! — Я понимаю Ваши опасения, но антипсихотические средства — это не наркотики, они не разрушают организм. Эти препараты помогают детям и взрослым нормализовать дисбаланс нейротрансмиттеров и повысить нейропластичность. — Вы нам зубы не заговаривайте, — угрожающе заговорил отец. — Артём здоров! — Позвольте я постараюсь Вам объяснить на небольшой метафоре. Представьте, что ребёнок, который попадает к нам в стационар, до госпитализации был, предположим, цветущим росточком, который поставили в тёмное место, и он начал увядать. Нейролептики и антидепрессанты — это что-то вроде солнечного света, который помогает ребятам снова расти, учиться и вести социальную деятельность. — Чушь! Артём привыкнет к таблеткам, которые ему не нужны, а потом просто не сможет без них обойтись! — всхлипнула мама. — Хочу заметить, что психотропные лекарственные средства не вызывают такого привыкания, как алкоголь или наркотики. Их можно сравнить с витамином D, который иногда назначают на несколько месяцев, когда нет солнца. Зимой, например. Но, как только солнце выходит, необходимость в витамине D исчезает. С психотропными средствами точно так же! Их принимают, когда мозг сам не может восстанавливать баланс веществ в некоторых своих областях, но когда баланс восстанавливается, мы постепенно можем принять решение об отмене лекарственных средств, снижая дозировку. — Минуточку! Ваши таблетки уничтожают эмоции, делают из детей роботов и овощей! — встрял Василий Геннадьевич. — Это миф и, к сожалению, он многих пугает. Представьте, что Вы слушаете музыку, но звук слишком тихий, поэтому слышны лишь одни помехи. Вот таблетки в психиатрии работают, как регулятор этой громкости, они помогают чувствовать и слышать мир вокруг, а не только белый шум, возникающий из-за психического заболевания. — А вдруг он станет другим человеком, перестанет быть собой? — мама прищурила глаза, в которых блестели слёзы, оглядывая меня, пытаясь удостовериться в том, что мои слова правдивы. — Вот как раз наоборот. Артём станет собой. Болезнь мешает ему общаться, радоваться и жить нормальной жизнью. Вы меня понимаете? Скажите, пожалуйста, что мне стоит подробнее разъяснить? — То есть Вы хотите сказать, — мама смяла в руках салфетку. — Что наш мальчик чем-то болен, что Вы его вылечите препаратами, которые ему не навредят?.. — Да что ты его слушаешь? — оборвал её Василий Геннадьевич. — Сами же его в это нестабильное состояние ввели, сами же боятся, что мы об этом узнаем, поэтому и хотят оставить его в сумасшедшем доме, чтобы скрыть следы преступления! Я Вас всех давно раскусил! Встретимся в суде! — Судом Вы врачей не напугаете. Знаете, сколько раз мы выписывали детей по велению родителей? А знаете, скольких мы потом похоронили из-за такого попустительского отношения? К слову, Вам, наверняка, не хочется иметь дело с опекой, — припугнул их я для должного эффекта. — В обязанности родителей в том числе входит лечение своего ребёнка. А Вы отказываетесь от него, несмотря на тяжёлое состояние. В психозе дети не отдают себе отчёт в своих действиях до конца. Вдруг Артём решит, что он не Ключ, а птица, а затем шагнёт из окна. А вдруг решит, что рыб в его венах нужно отпустить в плаванье и порежет себя? Вы разве хотите потерять вашего, я так понимаю, единственного сына? — выпалил я в надежде, что они всё-таки одумаются. — Какой ключ, какие рыбы?.. — ахнул отец. — Минут десять назад я в качестве члена комиссии говорил с Артёмом. Он сказал, что он Ключ, что это его имя связано с вечностью. И на вопрос о том, болен ли он чем-то, Артём ответил, что у него в венах плавают рыбки. Я Вас прошу, дайте нам выполнить свою работу… — Да, Вася, про ключ он что-то говорил, — мама уткнулась заплаканным носом в дорогой серый костюм Василия Геннадьевича и зарыдала. — Я могу поговорить с сыном? — напряжённо выдавил отец. — Пройдёмте, — сказал я, пропуская родителей в отделение. Девочка, которая сползла вниз по стеклу снова выглянула в окошко и начала долбить его кулаком, когда увидела меня, вместе со спутниками. Мама Артёма нервно сглотнула. Я открыл сначала одну дверь в бокс, затем вторую, пропуская родителей внутрь, а потом и сам оказался в окружении четырёх зеленоватых стен и одной единственной кровати около окна, вместе с привинченным к полу столом. — Тёмочка! — мама бросилась к сыну в объятия. — Как ты себя чувствуешь, Тёма? — Я Ключ! — огрызнулся мальчик, не обнимая её в ответ и не поддерживая зрительный контакт. — Да какой же ты Ключ, а? Что с тобой случилось, сын? — брезгливо спросил отец, оглядывая полупустой бокс с расцарапанными стенами. — Теория чистого разума… — промычал мальчик себе под нос. — Часть нашего мышления, которая работает независимо от конкретных опытов или чувственных впечатлений… — тихонько покачиваясь продолжил бубнить Артём. — Чистый разум, оперирующий логикой и интуицией, не обладает монополией на истину… — Как часто Вы разговариваете со своим ребёнком про него? — с сочувствием к Артёму спросил я. — Да мы как-то… — замешкалась мама. — Мы очень поздно порой с работы приходим, Артём в компьютере вечно сидит, — заплакала она. — Стараемся его не тревожить… — Детям очень важно общаться со своими родителями. Теперь, когда Артём вернётся домой, постарайтесь отслеживать его состояние. Насколько мне известно, он поступил к нам из торгового центра по скорой, потому что говорил о том, что он Мессия. — Я Мессия! — оживился Артём. Мама тихонько всхлипнула снова, прижимая сына к себе. — Мы согласны на лечение, Константин Викторович, — раздосадовано буркнул Василий Геннадьевич из дальнего угла бокса. — Лечите его столько, сколько понадобится…

***

Когда я вернулся в своё отделение, Лена встретила меня в ординаторской. — Ну что там? — в нетерпении спросила она. — Поговорил с родителями? — Они согласны на лечение, — я улыбнулся ей, выключая компьютер. — Ура! — воскликнула Лена. — Как тебе удалось? — Я показал им Артёма и… — перед глазами промелькнуло лицо Серафимы и сшитая её руками игрушка. Я поморщился. — Обозначил суицидальный риск. — Я горжусь тобой! — Лена бросилась ко мне в объятия. — Умничка! В кармане халата зазвонил телефон. Я увидел на экране имя врача и напряжённо поднял трубку, показывая Лене рукой, чтобы она не шумела. — Добрый вечер, Константин Викторович, — сказала Надежда Александровна. Я услышал её вздох через помехи. — Как Вы себя чувствуете? — Относительно неплохо, благодарю, — ответил я. — Присядьте, пожалуйста, — проговорила врач. — Пришли результаты компьютерной томографии. Внутри всё дрогнуло, руки затряслись, дыхание участилось. Я присел на стул около компьютера и внимательно начал вслушиваться в каждое слово Надежды. — Мне очень жаль, Константин Викторович. Скорее всего, у Вас злокачественная опухоль в бронхе и верхней доле левого лёгкого. К несчастью, я здесь бессильна. Я выпишу Вам направление на консультацию знакомого онколога в центре рентгенорадиологии. — Да… — только и смог ответить я. — Спасибо Вам… Большое…