Глава 25. На пути к могиле

Всё вокруг резко застыло в одном мгновении. Краски смешались воедино. Я находился в состоянии ступора и полного отрицания. — Ну что, доволен? — сказал внутренний врач саботажнику. — Получили, что заслужили. А не ты ли, вместе со мной вдыхал этот дым, святоша? Не ты ли им наслаждался нашими общими лёгкими, нашими общими губами? — Заткнись! — ответил врач. — Я всегда был против! Я знал, что это яд! — взвыл он от отчаяния. — Ты тоже к этому причастен! — огрызнулся саботажник. — Ты меня останавливал не так, чтобы я тебе поверил! — А что я должен был сделать, скажи на милость? Сколько лекций о вреде табакокурения было прочитано твоей бестолковой голове? — Не достаточно! — закричал тот. И тут я почувствовал, как кто-то трясёт меня за плечи. Сознание прояснилось. — Костя, что с тобой? Что случилось? — Лена похлопала меня по щекам в попытке вернуть к реальности. — Ничего… — медленно ответил я, вставая со стула. — Уже полпятого, да? Я пойду, пожалуй, — сказал я, чувствуя, как передо мной всё снова начинает расплываться. — Погоди, что она тебе сказала? Что сказала врач, Константин? — не унималась Лена. — Ничего! Я не знаю! — не выдержал я, слегка повышая тон. Мне хотелось просто уехать отсюда. Просто сбежать. Далеко-далеко от всех… — Всё нормально, Лена. Я уже опаздываю к Роману Игоревичу. Лена сморщила брови, наблюдая за тем, как я стремительно покидаю ординаторскую, на ходу снимая халат. Уйти. Подальше от людей. В никуда. Я быстро надел пальто и вышел на территорию, доходя до КПП. Дыхание сбивалось, я начинал задыхаться, хотелось просто остановить этот мир. Пожалуйста, с меня уже хватит! Хватит, хватит, хватит! Достаточно! К глазам подбирались слёзы, которые я стойко сдерживал остатками силы духа. Хватит… Ужасно хотелось закурить, я открыл сумку, но оставшаяся пачка собрания была пуста. Я с яростью бросил её на асфальт и с ненавистью хрустнул по ней берцем. Я сам себя уничтожил! Сам! Это я виноват! Я стиснул зубы, руки напряглись и задрожали в неестественной позе. Хотелось врезать себе по лицу! За всё, что я натворил! За это ужасное преступление против самого же себя! Я остановился посередине улицы, поднимая изодранную ботинками пачку сигарет. Хотелось рвать её на мелкие части! Чтобы этот мир наконец-то услышал меня! За что?.. Я присел на лавочку во дворах, выкидывая пачку в мусорный бак. Резкий вдох. Я закрываю глаза. Сжимаю волосы руками. Гортань сдавливает позыв к плачу. Мышцы груди дрожат в порыве остановить нахлынувшие чувства. Но я не в силах. Снова резкий вдох. Я оскаливаю зубы, с шипением и дрожанием всего тела выпуская скомканный воздух. Всё плывёт из-за слёз. Этого не может быть. Я себя уничтожил. Это конец.

***

Я пытался держаться за поручни в метро, но руки то и дело невольно разжимались. Впервые за долгое время я достал кейс с наушниками, повертел между пальцами и вставил в уши, чтобы забыться и просто не думать ни о чём. Внутри меня с каждой новой секундой неумолимо разрасталась гнетущая пустота. Я написал Роману Игоревичу, что у меня непредвиденные сложные обстоятельства, и я не смогу приехать. Сейчас уже явно не до лечения кукухи. Покопавшись в плейлисте, я нашёл Аскингов с их песней Breathless. Захотелось, чтобы эти звуки из ада хоть как-то разбавили непрекращающийся ад моего собственного бренного существования.

I know that I Have done wrong and continue to do so but without remorse I know that I Am on a fast track to the grave and I'm headed there alone

***

У входа в табачный магазин я тяжело вздохнул. Хотелось развернуться и уйти отсюда, но что-то не давало мне этого сделать. Я шагнул навстречу прозрачной двери, всё ещё собираясь с мыслями, но, не выдержав, тут же открыл её. — Константин, привет, — поздоровалась Женя. — У тебя всё норм? — спросила она, замечая мой отсутствующий взгляд, устремлённый в пол. — Не совсем. Мне, пожалуйста… — захотелось остепениться, сказать, что я беру только мятную жвачку и больше ничего, но, чёрт, чёрт, чёрт! — Две пачки синего собрания, как обычно. — На тебе нет лица, — задумчиво сказала Женя, пробивая сигареты. — Опять рассказать откажешься? — Пошли покурим, Жень… — Пару минут, сейчас куртку надену, — настороженно сказала она. Я расплатился, мы вышли из табачки, и я прислонился спиной к перилам лестницы, подкуривая сигарету дрожащими пальцами. Не выходит. — Давай я, — Женя с опаской посмотрела на меня, выхватывая зажигалку из моих рук и щёлкая по механизму с особой сноровкой. — Спасибо, — выдавил я, затягиваясь дымом. — Теперь расскажешь, что произошло? Я хотел рассказать ей, хотел открыться, но что-то каждый раз затыкало мне рот. Слеза скатилась по щеке, я уже не контролировал себя. — Кость… — прошептала Женя, заглядывая мне в глаза и поглаживая по плечу. — Не пугай меня. — Прости. В следующий раз, — резко оборвал я и спустился вниз по лестнице. — Извини. Пока, Жень. Прости. Я быстро зашагал к дому, продолжая повторять извинения, которые Женя вряд ли уже слышала. Я извинялся перед собой. Стыдно. Стыдно. Стыдно…

***

Я открыл дверь в квартиру, положил сумку, снял пальто и берцы, а затем, переступая через мяукающего Феню, скрылся в комнате. Я захлопнул дверь, чтобы даже кот не мог зайти ко мне. Чтобы никто не трогал меня. Короткий вдох. Выдох. Я с силой прикусил губу, надавливая на полузажившую рану, травмируя её до крови. Короткий вдох. Боль искупляла все мои ошибки, чёртовы ошибки, которые убили во мне жизнь. Когда ты жив, ты всё ещё можешь быть полезным для других, для этого мира. Всё теряет свой смысл, если ты ничего не можешь изменить, не можешь ничего сделать! Выдох. Я подошёл к фортепиано, разглядывая подарочный пакет с бутылкой алкоголя, который стоял прямо под клавиатурой. Хотелось не чувствовать, не чувствовать это бессилие перед жестоким роком. Забыться. Не помнить, кто я такой… Я взглянул на часы, чтобы удостовериться в том, что сегодня понедельник, и всё внутри заныло от душевных страданий. Неужели теперь всё действительно не имеет значения? Ни завтрашняя работа, ни больные дети, ни мои планы и мечты? А о чём я мечтал? У меня ничего не было, кроме пациентов и больницы, я не знал, чего хочу на самом деле… Любви? Богатства? Счастья? Всё это сейчас казалось такой ерундой в сравнении с жизнью, которую я так легко готов был отдать, намереваясь сделать свой последний шаг на перроне под ревущий гудок несущегося поезда. Глупец! Я взял бутылку и уверенным шагом направился на кухню, сдерживая себя от истерики. Не сегодня. Достаточно. Хватит. С меня довольно! Достав из пачки сигарету, я собирался подкурить её, но… Лишь с особой яростью смял эту дрянь пальцами. Они тут же пропахли сухим табаком. Господи, этот запах! Я открыл спиртное, заливая его в себя прямо из горла, горечь обжигала рот, я ненавидел вкус крепкого алкоголя! Но я просто хотел позволить себе облегчение. Я ведь заслужил? Правда заслужил покой? В коридоре зазвонил телефон, я оставил бутылку и, слегка покачиваясь, отправился на звук, чтобы вырубить его к чертям. На экране повисло окошко неизвестного номера. — Мошенники… — раздосадовано буркнул я. Но как только я сбросил трубку, вызовы продолжились. Во мне бурлила такая тонна эмоций, чувств и отчаянного гнева, что я нажал на кнопку и принялся истошно орать в телефон: «Идите Вы все нахер, ясно?! Я умираю, у меня нет грёбанных денег, чёртовы уроды!». Крик гнева перешёл в плач, и я сполз по стене вниз, держа телефон в обессиленной руке и захлёбываясь от отчаяния. — Костя? — тихонько проговорил до боли знакомый голос. Я ненадолго пришёл в себя, ставя вызов на громкую связь. Слёзы душили, меня всего трясло от ужаса и осознания собственного умирания. — Кто Вы? — спросил я, глотая солёные струи с щёк, скаля от боли клыки и резцы. — Ты так и не записал свою мать в список контактов? — строго сказала женщина. — Лучше бы ты была мошенницей, — процедил я, готовясь сбросить звонок. — Ты же пошутил? — Насчёт чего?! — рявкнул я. — Не звони сюда больше, тварь! Ты испортила мне всю мою жизнь, так дай мне спокойно умереть без чёртовых психотравм! — завыл я в трубку. — Ты сказал, что ты умираешь?.. — тревожно спросила мама. — Да, у меня онкология, я не собираюсь лечиться, всё это бесполезно и не имеет ни малейшего смысла! Просто отвали от меня! Я больше не хочу слышать твой голос, чао! — Костя, стой! — прикрикнула мама так, что динамик слегка зашипел. — Я люблю тебя… — Как занятно. Пьяная снова, да? Ха-ха, — я сам не понимал, почему всё ещё разговариваю с ней. — Я тоже. Как бы я хотел стереть всю твою генетику с лица земли! И, знаешь, уверяю, очень скоро я это сделаю. — Не говори так, — строго сказала она. Её холодный голос прорезал меня насквозь, словно острое лезвие. — Почему ты не хочешь лечиться? — Потому что ты не видела, как страдают люди от химиотерапии. Ты не представляешь, какие муки они испытывают, а результата нет! Я видел их, мама. На практике в ВУЗе. Я врач. Повисло молчание. — Как же давно я не слышала тебя, сын. Я не знаю о тебе абсолютно ничего. Никогда не знала… Прости. — Нет, — холодно сказал я. — Ты мне не мать, — я яростно завершил вызов, отшвыривая телефон подальше от себя, обхватывая колени в попытке успокоиться. Я ненавижу её! Ненавижу её всем своим сердцем! Я вспомнил, как однажды, когда был совсем маленьким, мы с мамой поехали вместе на море без отца. Она сказала мне, чтобы я во всём её слушался и никуда от неё не отходил. Мне не нужно было много раз повторять, я был достаточно спокойным ребёнком, часто любил играть в одиночестве, редко плакал и капризничал. Но мама настолько увлеклась тогда командным тоном, что это даже для такого человека, как она, казалось чересчур. Она стала намного более вспыльчивой и агрессивной, намного более каверзной и въедливой, чем я её когда-либо знал. Мама всегда нервничала, когда ездила куда-то без папы, а если она нервничала, она орала. Её крик всегда был холодным, отрешённым и напичканным унижением, обесцениванием, токсичными издёвками и полным уничтожением личного достоинства. Я не помню этого момента, но факты сложно отрицать, если даже сама мать мне потом об этом рассказывала. Однажды тем летом я встал ночью с кровати, забился в угол и начал истошно орать. Что было в моей голове — известно одному лишь Дьяволу, но когда мама подошла ко мне, я набросился на неё и принялся кричать: «Мама, убей меня! Убей меня, мама!». Она вроде попыталась успокоить меня, насколько ей это было дано, но я забежал на кухню, взял нож и передал ей со слезами на глазах, повторяя одну лишь эту фразу. Ей никогда нельзя было доверять. Если мама резко становилась доброй, то это означало, что ей либо что-то нужно, либо она играет на публику. А когда я сильно заболел какой-то респираторной инфекцией и не мог перестать кашлять, в том числе ночью, она кричала на меня, потому что думала, что я делаю это ей назло и могу себя контролировать. В раннем подростковом возрасте, когда я впервые открыл для себя таинство настоящего самоповреждающего поведения — с лезвиями и ожогами от сигарет, вместо обыкновенного расчёсывания кожи — она заметила это и впервые ударила меня собственными руками, а не руками отца. Она взяла швабру и загнала меня в угол, ломая её об мою голову. Это происходило редко, мама не умела драться и бить меня так, как делал это отец, она неплохо справлялась словами, но в тот день я испытал самый настоящий кошмар. Я видел, как она разъярённая бродила по квартире взад и вперёд, расшвыривая вещи и крича: «Что тебе не хватает, безмозглый ты ребёнок?». Мне пришлось спрятаться в туалете и слушать, как очередная вещь разбивалась о паркет. Она угрожала, что больше я никогда не буду ходить в музыкальную школу, что она продаст мою виолончель и отправит в психушку, но я знал, что это только угрозы. Маме доставляло особое удовольствие отправлять родственникам и подругам мои видео с концертов, а если бы кто-то узнал о том, что меня забрали в психиатрическую больницу, то её нарциссическое расширение разбилось бы точно так же, как большая часть кружек и тарелок в тот позорный день. Знала бы она тогда, что буквально через два года скорая сама заберёт меня из квартиры бабушки в эту больницу без её ведома после неудавшейся попытки самоубийства… Я поклялся, что больше никогда не прощу её после того, как однажды она в очередной раз заметила раны на руках. Она сказала мне снять с себя все вещи. Абсолютно все. Она хотела проверить, нет ли больше порезов где-то ещё, но для меня, подростка, это было больше похоже на попытку отобрать последние капли чувства собственного достоинства. Нет, что бы она не говорила теперь, я никогда не прощу её! Павел Евгеньевич долго работал со мной в личной терапии после выписки, он считал, что у меня нечто похожее на комплексное посттравматическое стрессовое расстройство, но диагноз, естественно, поставить не мог. В том числе потому, что в МКБ-10 даже нет такого кода, ведь термин «КПТСР» появился несколько позже очередного пересмотра классификации. Я был согласен с Павлом Евгеньевичем. Постоянные эмоциональные регрессы, воспоминания из травматического опыта, социальная изоляция, мимолётные мысли о смерти и бесконечное ощущение стыда — это лишь те немногие признаки комплексного ПТСР, которые у меня были. После психотерапии всё стало гораздо лучше, однако воспоминания всё равно не давали мне покоя. Они вызывали меньший отклик, чем раньше, но появлялись всё равно. Раз за разом, снова и снова… Я встал с пола и отправился на кухню, налил спиртное в любимую кружку с надписью «Нельзя мешать человеку сходить с ума» и продолжил безбожно пить, бесцельно копаясь в группах и чатах. Я пытался выбрать из всех своих контактов того человека, которому мог бы сказать об этом ужасном диагнозе. Но, открывая диалог, я понимал, что я всё ещё не готов. Да и как бы это звучало со стороны? «Привет, представляешь, у меня нашли рак. Да, я курю двенадцать лет по две пачки в день, да, я сам виноват, что не заметил, не обратил внимание, вовремя не начал лечение… Но я пишу тебе, чтобы сообщить о том, что меня скоро не станет! Пока». Глупо. Я открыл мессенджер, чтобы проверить сообщение от Романа Игоревича. Он ответил, что «непредвиденные сложные обстоятельства» — не повод не приходить за рецептом, который мне жизненно необходим. «Можно Вам позвонить?», — написал я уже непослушными от выпитого алкоголя пальцами. Роман Игоревич быстро прочитал и начал что-то печатать. Сердце жестоко принялось избивать грудь. «Звоните», — ответил он. Я выдохнул и нажал на иконку звонка в нашем диалоге. — Здравствуйте, Роман Игоревич, — медленно проговорил я, изо всех сил стараясь сделать вид, что не пьян. — Добрый вечер. Что у Вас стряслось? Вы ведь понимаете, что, если это в действительности биполярное расстройство, то Вам обязательно нужны стабилизаторы настроения. И чем раньше, тем лучше. — Знаете, теперь разборки насчёт БАР немного отодвигаются на второе место. У меня нашли злокачественные опухоли в бронхе и лёгком. Роман Игоревич замолчал на несколько секунд, меня всего бросило в жар от чувства стыда. — Рак — это не повод не лечить психическое расстройство, Константин. Не ведите себя, как маленький. Как раз наоборот, сейчас с Вашей стороны будет очень грамотным шагом обеспечить себе стабильное ментальное благополучие, чтобы выдержать лечение онкологии. — Я думаю, что с меня достаточно… Я больше не хочу ничего лечить. Поломок в моём организме оказалось настолько много, что это всё просто бесполезная трата времени. — Ничего подобного. Вы врач, Вы должны понимать, что в Вас говорит депрессивный эпизод. Депрессия — это как вирус, который встраивает свою чужеродную нуклеиновую кислоту в геном клетки-хозяина, продуцируя бредовые мысли. Вам говорили, как дела у Вас обстоят с классификацией TNM? — Нет… — сказал я, брови сместились к переносице от очередного потока осознания задницы, в которой я оказался. — Биопсию ещё не брали. — Вы меня не поймите неправильно, но Вы, возможно, себя в том числе сами накручиваете. Ипохондрические бредовые идеи никто не отменял. Приходите в четверг около шести. У Вас будет время успокоиться и прийти в себя. Выздоравливайте, Константин.