Глава 37. Границы сердца

Сознание возвращалось ко мне медленно, как прилив, накатывающий на песчаный берег. Обычно я просыпался от приступов кашля или удушья, но этот день был не таким… он был особенным. Сначала я почувствовал тяжесть на груди — её руку, лежавшую поверх моего сердца. Потом — тепло её ног, переплетённых с моими под одеялом. Я открыл глаза, и лучик весеннего солнца, просачивающийся через полупрозрачные шторы, принялся рисовать причудливые узоры на стенах, а затем дотянулся и до моего левого глаза, когда штора качнулась от ветра. За окном защебетали апрельские птицы, и я снова оглядел комнату Валерии. Всё оставалось таким же, но только, кажется, в сумерках ночи я не разглядел большую фарфоровую вазу с искусственными цветами. — Прямо как желчный пузырь при хроническом холецистите… — пробормотал я тихо, чтобы не разбудить Валерию. Затем взгляд мой упал на письменный стол. В углу, рядом с компьютером, лежали остатки ваты и спичечный коробок с надписью «Winter». Вероятно, внутри этого коробка было что-то весьма занимательное. Но сейчас… сейчас это было не так важно. Я повернулся к Валерии. Она спала, прижавшись ко мне всем телом, её чёрные волосы растрепались по подушке, как шёлковый водопад. Несколько прядей даже умудрились упасть на моё плечо, и я осторожно поднял руку, чтобы убрать одну из них с её лица, однако остановился, боясь потревожить сон. В этот момент она пошевелилась. Её нос сморщился, брови сдвинулись, и она неосознанно прижалась ко мне ещё сильнее. — Ты уже проснулся? — спросила она хриплым ото сна голосом. Я почувствовал, как её пальцы начали рисовать круги на моей груди. — Прости, я не хотел тебя будить, — сказал я. Она приподнялась на локте, и теперь я мог увидеть её лицо полностью — сонное, прекрасное в своей естественности. Без очков она выглядела немного другой, но всё ещё неотразимой. — Тебе снилось что-то плохое, — сказала она не как вопрос, а как констатацию факта. — Ты дёргался и стонал. Я отвёл взгляд к потолку, где маленькая трещинка в штукатурке, которую ночью я разглядывал особенно внимательно, образовала нечто, напоминающее карту Аасты. — Просто сон, — пробормотал я. — Не стоит внимания. Её пальцы перестали двигаться, замерли на моей коже. Она буквально читала по лицу то, о чём я не хотел рассказывать. Я переживал, что… она вызовет мне психушку, если я поделюсь ночными видениями. — Хочешь, я отвлеку тебя? — её голос стал мягче, в нём появились новые нотки. Она не стала ждать ответа. Её губы коснулись моего плеча — легко, почти невесомо. Потом ещё… чуть выше, ближе к шее. Каждое прикосновение оставляло после себя тёплый след, и я закрыл глаза, позволяя ощущениям захватить себя. Её дыхание было тёплым, волосы скользили по телу, словно волшебные нити. И, когда её губы нашли мою ключицу, я невольно вздохнул глубже. Я почувствовал, как её рука направляется вниз, пальцы начинают исследовать каждый шрам, каждую кость, выступающую под кожей. И я не чувствовал от неё жалости — только любопытство и даже какое-то тихое восхищение. — Ты не должен стыдиться своего тела, — сказала она, и её губы поцеловали запястье. В том месте, где особенно хорошо прощупывался пульс на лучевой артерии. Я перевернулся к ней, и теперь мы лежали лицом к лицу. В её глазах, таких близких теперь, я видел отражение этого утра, этой комнаты, этой безумной любви. — Я не стыжусь, — солгал я. Она улыбнулась. — Бессердечный ты и бессовестный, — хихикнула Валерия и кинула в меня подушкой. — Как можно так нагло обманывать девушку? — Не заставляй меня доказывать, что сердце в наличии всё же имеется, — засмеялся я, ловя подушку двумя руками. — Что ты имеешь в виду? — Валерия многозначительно приподняла бровь. — Я могу научить тебя топографической перкуссии по Курлову, — уже чуть более серьёзно сказал я. Валерия оглядела меня подозрительным взглядом. — По Курлову, говоришь? Ну давай, — она приготовилась слушать. — Итак, доктор Валерия, теперь Ваша левая рука, а в частности средний палец, является плессиметром. Нужно ударить средним пальцем правой руки по фаланге, приложив палец-плессиметр к какой-либо точке на теле человека, — я показал это движение на своих руках, а затем поставил её пальцы себе на второе межреберье справа. — Фактически сейчас Вы будете определять нижний край лёгкого. Спускайтесь по межреберьям, доктор Валерия, слушая изменение звука. Валерия заинтересованно смотрела на меня, но с любопытством повторяла. Сначала движения её были слегка неуклюжими, но уже через несколько смещений по межреберьям, она приноровилась и теперь с особой сноровкой определяла границы относительной сердечной тупости. — Вот здесь, слышите, звук изменился? Поднимайтесь на одно межреберье вверх от этой точки, — я снова взял её руку, чтобы было легче показывать. — И теперь медиально… — я развернул её пальцы параллельно грудине. — Простукивайте до притупления. Это правая граница. Определяется относительно пальца, обращённого к ясному звуку. — Ты издеваешься, — улыбнулась она, и по этой улыбке было понятно, что ей нравятся наши странные прелюдии. Дальше Валерия уже просто следовала моим указаниям без направления рук. И в конце концов определила границы сердца, удовлетворённо вздохнув. — Знаешь, что я точно уже умею? — игриво спросила она. — Удиви меня, — я поцеловал её, наполненный гордостью за то, что она так быстро разобралась в сложном практическом навыке. Валерия притянула меня ближе, поставила три пальца на сонную артерию и сказала: — Даже считать не нужно, чтобы понять, что у тебя тахикардия. Этиология предположительно… романтическая. Это очень опасно, — она слегка прикусила мою нижнюю губу. — Но Вам повезло. Лечение существует. — И какое же? — удивлённо спросил я. — Сейчас чайник поставлю. У меня Крымский сбор. Я всё лечу травами, — подмигнула мне она и, наскоро надев очки, оставила меня в замешательстве.

***

Я сидел на кухне, пролистывая системные оповещения в телефоне, пропуская ненужные сообщения в рабочем чате и переговариваясь с Валерией о чём-то приятном и незначительном. — Какое сегодня число? — вдруг спросила она. — Восьмое апреля, — ответил я. — Через два дня должны прийти результаты бронхоскопии. Хотя, учитывая то, что я знаю, как работает большинство патологоанатомов… Возможно, придётся подождать дольше. — Не думай об этом, — сказала Валерия. — Я просто спросила число, — напомнила она, взъерошивая мои волосы. — Что ты хочешь на завтрак? — Да, извини, я, видимо, задумался. Отвечаю не по существу и не в плане заданного. Валерия усмехнулась. — Осознанность — излишек, если ты понимаешь, что не отвечаешь в плане заданного, и всё равно не говоришь, что именно будешь кушать. Конструкция предложения была сложной, я не сразу понял спросонья, что она имеет в виду. То ли из-за утренней рассредоточенности, то ли от того, насколько сильно она сводила меня с ума. — А что обычно едят на завтрак в твоём доме? — спросил я, всё ещё немного стесняясь предлагать или, скорее, навязывать свои желания. Хотя, если честно, меня никто не спрашивал обычно, что я хочу. Меня либо ставили перед фактом, либо заставляли, либо ещё какая-нибудь абьюзивная хрень в этом же духе. Мне было непривычно то, что в чёрном небе моей жизни зажглась такая яркая звезда. — Хм-м, — протянула Валерия, открывая холодильник. — Овсянка с ягодами, йогурт, омлет, яичница? — «Овсянка» звучит заманчиво. — Тогда налей молоко в кастрюлю, — сказала она. И я принялся помогать, налил в кастрюлю молоко и поставил её на плиту, параллельно пытаясь рассказать что-то интересное для Валерии: — Знаешь… Леопольд Ауэнбруггер во второй половине восемнадцатого века наблюдал за пивными бочками в трактире своего отца. Он заметил, что, когда его отец хотел понять уровень жидкости в бочке, он простукивал пальцем по ней до притупления звука. Когда Ауэнбруггер опубликовал свой труд, его высмеяли нарциссичные врачи и забыли о нём на сорок лет. Наш преподаватель по истории медицины говорил, что Леопольд закончил свои дни в психиатрической больнице, но, когда я искал об этом информацию — ничего не нашёл. Было бы поэтично завершить свой рассказ на такой ноте, но я бы солгал, если бы утаил все имеющиеся детали… — Это лекция в дополнение к практическим навыкам? — Валерия дождалась, когда вскипит молоко, затем добавила туда немного сахара. — Насыпь хлопья, — сказала она, а затем продолжила. — Не знаешь, чем же он занимался, этот Ауэнбруггер, все сорок лет? Продолжал работать в агрессивном нарциссичном обществе докторов? — По-моему, — улыбнулся я, начиная перемешивать хлопья. — Он разочаровался в медицине и занялся оперными либретто для Сальери. — Я его понимаю, — рассмеялась Валерия. — А что это у тебя за коробок с ватой? — вдруг спросил я. — Ты что-то мастеришь? — Ах, это… Я просто декорирую маленькие вещи. Люблю снег, Рождество, зиму. Вот и решила оставить кусочек в своей комнате. — Сейчас будет очень плохая шутка, — предупредил я, убавив огонь, замечая, что каша стала более густой консистенции. — Обещаю, что не буду осуждать. Шути! — Валерия достала из холодильника ягоды. — Я думал, что это инсталляция ватных очагов склероза при… — я проверил по её реакции, не слишком ли пафосно или странно звучит моя шутка. — Болезни Педжета, — договорил я, замечая, что Валерия пребывает в шоке, но не в ярости. Она залилась смехом. — Да, — заключила она. — Человека из больницы домой вынуть можно, но больницу из человека — очень вряд ли, — она выключила плиту и положила готовую кашу на стол в двух тарелках. Затем посыпала сверху ягодами и пригласила к столу.

***

Мы решили провести этот день вместе у неё дома. Договорились, что посмотрим фильм, а затем пойдём на прогулку по Ботаническому саду, рядом с которым жила Валерия. Но, как это обычно и бывает, планы несколько раз прерывались её интересными предложениями, вопросами и просто неожиданными диалогами. Сейчас, к примеру, я осознавал себя сидящим на краю дивана в гостиной, чувствуя, как солнце греет мне спину через тонкую ткань рубашки, а между нами с Валерией лежал фотоальбом. Он был изрядно потрёпан жизнью, немного пахнул пылью, но хранил в себе множество воспоминаний. Я осторожно переворачивал страницы, боясь повредить хрупкие снимки, будто прикасался не к фотобумаге, а к её прошлой жизни. На фотографиях была изображена маленькая Валерия: то у папы на руках, то с мамой за столом, то с ними вместе, то с бабушкой. На одной из фото Валерия даже попыталась съесть целую половинку красной луковицы. Было видно, как на глазах её выступили слёзы, но она всё равно упорно продолжала её жевать. — А вот здесь мне уже шесть лет, — Валерия указала пальцем на пожелтевший от времени снимок. И я увидел её — крошечную, с бантами, больше похожими на крылья огромной бабочки, чем на детский аксессуар. Она крепко сжимала скрипку, правая рука её изогнулась в красивом жесте с вытянутым мизинцем, придерживая смычок. — Это было моё первое выступление. Я забыла середину пьесы, — её смех прозвучал у меня над ухом. Тёплый, немного смущённый. — Я тогда ещё расплакалась за кулисами. Но, — она приготовилась сделать важную поправку. — Не на сцене! Я провёл пальцами по пластиковой плёнке, чувствуя подушечками мелкие царапины. Эта девочка, слегка испуганная, была так непохожа на нынешнюю Валерию, что сидела сейчас со мной, прижавшись ко мне левым бедром. И в то же время… те же черты лица, тот же упрямый изгиб брови, те же гордые аристократические руки. Валерия перевернула страницу. Здесь она была уже постарше. Строгое чёрное платье, глаза закрыты, скрипка прижата к подбородку с той же нежностью, с которой я сейчас держал её за талию. Чёрные перчатки с открытыми пальцами, идеально ровная осанка, подчёркивающая её голубую кровь. — Я даже помню, что я играла тогда, — усмехнулась Валерия. — Мелодию из оперы «Орфей и Эвридика» Кристофа Виллибальда Глюка. — Мне нравится эта опера, — признался я. — Сейчас вся моя жизнь прошита драматургией в духе: «А побеждают ли Смерть Любовные чары?», — я неловко усмехнулся. — Есть какие-то сомнения? — Валерия приподняла бровь. — Ну… — я слегка отодвинулся от неё. — В целом, мне не только поэтому нравится эта опера. Глюк отказался в ней от виртуозных арий, заменив их мелодиями, где музыка вторит сюжету. Он упростил вокальную технику, ведь, вместо сложных пассажей, мы слышим кантилену, описывающую искренность чувств, — я снова отвёл взгляд, испытывая неловкость. — Ну и, конечно, сцена в Аиде — новаторское сочетание хора фурий, речитативов, тремоло, диссонансов. Всё это… создаёт атмосферу ужаса. — И вот именно поэтому мне нравишься ты, Константин, — вдруг начала Валерия. — Да, может быть, тебе стоило бы поработать над самооценкой, но даже в этом смущении ты остаёшься собой. Со своим мнением, со своими вкусами. И, если «Орфей и Эвридика» — это манифест нового искусства того времени, то ты — манифест человечности среди всего этого погрязшего в разврате мира. Она встала. Я наблюдал, как её силуэт движется по комнате, как солнечные блики играют на её босых ступнях, как тень от оконной рамы ложится на её плечи. Футляр для скрипки открылся с тихим щелчком. Я увидел, как она подняла её на левое плечо, наскоро настроила и без того уже чисто звучащие квинты, а затем её уверенные пальцы коснулись струн, и солнце, всё ещё пробивающееся сквозь шторы, озолотило её длинные чёрные ресницы, заиграло на кончиках волос. И вот, когда первые ноты заполнили комнату скорбным вибрато, я закрыл глаза. Музыка трепетала, как дыхание, как шёпот, и мне хотелось верить, что эта музыка сыграна для меня. Как бы глупо это не звучало, как бы не было по-детски или несерьёзно, но… Я хотел, чтобы Валерия играла сейчас только для меня одного, для нас, для этой комнаты… для нашего отдельного тёплого мира, где нет «своих» и «чужих», потому что все уже породнились. При помощи фотоснимков, близости, разговоров, общих планов, взаимных взглядов, при помощи любви, наконец. И так непривычно странно было осознавать, что грудь теперь болела не от опухоли, не от того, что это причуды психосоматики или повреждение плевры, а от чего-то большего, чего-то, что не умещалось в границы разумного. Быть может, это «что-то» было ощущением целостности и наполненности? Как будто разрушенные осколки стекла не склеили между собой, а отлили заново?.. Как мне хотелось в это верить, когда печальные ноты затихли и растворились в последнем флажолете. Валерия положила скрипку в чехол, всё ещё не закрывая его. За окном день был ещё в самом разгаре, пекло солнце, где-то кричали дети, но всё равно, здесь, наше время застыло между прошлым на фотографиях и настоящим, которое мы создавали вместе. — Ты была совершенна, — прошептал я. — Благодарю, — улыбнулась Валерия. — Предлагаю дождаться заката. Можем посмотреть что-нибудь и выйти в Ботанический сад, когда солнце уже начнёт садиться. Я кивнул. Она достала ноутбук, мы выбрали фильм и до самого захода дня смотрели артхаусное кино про древний шведский праздник, окутанный мистическим ореолом.

***

Когда я уже помогал Валерии накинуть куртку, мои пальцы случайно задели её волосы. Они пахли чем-то свежим, мятным и едва уловимым её собственным запахом. Мы вышли из подъезда, и Валерия обернулась. Последние отблески, пробивавшиеся сквозь кроны ещё голых апрельских деревьев, зажгли в её глазах золотые искорки. Воздух был прохладным, пахнущим зеленью, тянущейся вопреки промёрзшей земле. Валерия взяла меня за руку, и её пальцы сплелись с моими в единое целое. Ботанический сад встретил нас тишиной, прерываемой лишь редкими криками птиц. Дорожки вились между деревьями, то поднимаясь на небольшие холмы, то опускаясь к прудам. Мы остановились около одного из них, смотря на воду — тёмную, глубокую — прямо с небольшого моста. — Красиво, — прошептала она, глядя на отражение заката в луже под нашими ногами, рядом с тем прудом. Но я не знал, что ответить, потому что всё это время смотрел отнюдь не на лужу. Я смотрел на её профиль, на тень от ресниц на щеках, на слегка приоткрытые губы. Она была великолепной. И я хотел запомнить этот момент: каждый оттенок, каждый звук, каждый запах в этой симфонии ароматов леса. Мы вышли к проезжей части через ВДНХ, пройдя немало километров, прежде чем Валерия достала из портфеля небесный фонарик. — Не стала запускать его в парке. Конечно, никто не знает траекторию, по которой он полетит, но… Всё равно лучше, чем непосредственно среди деревьев, — сказала она. — Это и был твой сюрприз, о котором ты говорила? — улыбнулся я. — Да, — засмеялась Валерия, разворачивая тонкую бумагу. — Смотри, какие на нём красивые звёзды! — Прямо как при лимфоме Беркитта. — Люблю, когда ты говоришь что-то непонятное на своём медицинском языке, — она поцеловала меня в покрасневшую щёку — то ли от румянца, то ли от Валерии. И я обнял её, чувствуя, как сердце Валерии начинает биться часто-часто, будто пытаясь компенсировать удары, которые пропускало моё. А затем Валерия придержала фонарик, пока я поджигал его основание, и пламя отразилось в её глазах, как далёкие звёзды. — Загадай желание, — сказала она. Моё желание было слишком простым, но слишком… невозможным: «Я хочу быть рядом с ней. Всегда». Фонарик медленно наполнялся жаром, его бумажные бока надувались, словно лёгкие младенца при первом вдохе. — Отпускай! — чуть громче сказал я. Мы разом разжали пальцы, и фонарик рванул вверх, унося с собой всё невысказанное. Валерия закинула голову, следя за его полётом, а он всё плыл над чёрными кронами, пока не превратился в крошечную огненную точку, как одинокий маяк в океане бескрайней ночи. Я не знал, что это: начало или эпилог? Переплетение двух фундаментальных сил, управляющих человеком — Эроса и Танатоса? Но я всё равно точно был уверен в том, что, если завтрашнего дня не наступит, то сегодняшнего мне было достаточно. Потому что я был счастлив. По-настоящему. Рядом с ней.