Глава 36. Valere

Я слышал, как за стеной на кухне вскипал чайник, сидя в полурасстёгнутой рубашке на краю кровати, пытаясь восстановить дыхание. Комната Валерии была похожа на настоящий музей. По стенам змеились гирлянды — бумажные, светящиеся разными цветами, самодельные. Над письменным столом висело множество различных открыток из путешествий, с цитатами на английском, с котятами, с Фрейдом, Юнгом и Франклом. Одна из них, самая старая и потрёпанная, была подписана каллиграфическим почерком: «Дорогой Лере от бабушки». На кресле в углу комнаты лежал скрипичный чехол, а на спинке кресла — мягкая игрушка в виде тигра. Этот тигр явно видал многое… Он был испачкан клеем, бусины глаз оставались на своих местах лишь с Божьей помощью, ноги были пришиты несколько раз вручную. По моим скромным предположениям, тигр был её любимой игрушкой детства. Ложка звякнула о фарфор. Я закрыл глаза, вдыхая запах её комнаты — ваниль, древесные оттенки чего-то хвойного и ещё… ладан? — Ты меня напугал, — голос Валерии заставил меня вздрогнуть от неожиданности. Она появилась на пороге с двумя кружками чая, над которыми вился горячий пар. Она поставила чашки на тумбочку около кровати и присела рядом. — Прости, — сказал я тихо. — Нет, нет… Ты не виноват, — Валерия осторожно коснулась моей руки. Рукав рубашки был закатан, и я сразу понял, на что именно она смотрит в момент нашего диалога. Старые шрамы. Глубокие, неровные, слишком белые на фоне и без того бледной кожи. Они тянулись от запястий до плеч с обеих сторон — где-то поперёк, а где-то вдоль. На левой руке их было гораздо больше. Настолько много, что здоровых участков кожи не было видно, всё было покрыто ожогами, рубцами и вмятинами. Это было уродливо… Я отдёрнул руку. — Не стоит, — стыдливо произнёс я. — Но я уже видела, — Валерия сморщила брови. — И решила промолчать? — засмеялся я, но смех вышел горьким. Она не улыбнулась в ответ. Глаза были слишком тёмными теперь, слишком серьёзными. — Когда?.. — снова спросила Валерия. Комната вдруг стала чересчур тесной в этом полумраке. И даже далёкий свет улицы казался болезненно ярким. Хотелось скрыть, утаить, замолчать… И я стянул рукава к самым кистям рук. — Да я уже вряд ли вспомню, когда именно. Я причиняю себе боль на протяжении двадцати одного года, просто с разной степенью необходимости. Она уткнулась лбом в моё плечо, и тишина растеклась между нами. Где-то за окном проехал автомобиль, свет его фар мелькнул по стенам, осветив на мгновение наши лица. — На самом деле, я не хотел умирать. Наверное. По крайней мере, большую часть этих ран я нанёс себе, чтобы боль была менее ощутимой. И всё же теперь я знаю, что боль не исчезает. Она всегда ноет где-то рядом. Просто бывают моменты, ради которых стоит её терпеть. Валерия не ответила. Вместо этого она пододвинулась ближе и поцеловала обожжённые запястья — медленно, бережно, как будто пыталась залечить их своим прикосновением. И тогда я почувствовал, как глаза невольно начинают слезиться. — Пожалуйста, не надо, — прошептал я, наскоро вытирая солёную каплю, уже покатившуюся по щеке. — Это мерзко. — Мерзко? — переспросила она. — Ты думаешь, что я вижу шрамы? — А что же ещё? — выдохнул я. — Их сложно не заметить. — Нет, я вижу руки, — Валерия притянула меня к себе за подбородок. — И эти руки сегодня были великолепны, — она не отводила взгляд. Напротив, всё более пристально всматривалась в мои глаза, под которыми, скорее всего, ещё блестела размазанная дорожка слезы. — С кем ты так научился? — Валерия убрала пальцы от моего лица и потянулась за чаем. — Я много читал, — губы дрогнули в стыдливой усмешке. — То есть ты хочешь сказать, — Валерия встала с кровати, дразня меня обнажёнными бёдрами. — Что теперь в учебниках пишут о том, как правильно превратить девушку в водопад и довести её до судорожного припадка? — улыбнулась она. — Поверь, я сам до сих пор в шоке, — я обхватил её ноги и, глядя на неё снизу вверх, вплотную приблизился к соблазнительному чёрному кружеву. Валерия рассмеялась. — У меня в руке кипяток, — напомнила она, прижимая к себе сильнее, ласково взъерошивая волосы на затылке. — Как ты сейчас? Ничего не болит? — Нет, — сказал я, стараясь поверить в свои слова. Сегодня мне хотелось быть с ней мужчиной, а не онкологическим больным. — Ничего. Она смерила меня недоверчивым взглядом, поставила чашку на письменный стол, сделав маленький глоток перед тем, как коснуться моей обнажённой груди. Я улыбнулся, ловя её руку, поднося к губам. — Знаешь, откуда произошло твоё имя? — я поцеловал её костяшки, чувствуя запах чая на её коже. — Valere. От латинского «быть здоровым». Валерия приподняла бровь, но позволила себе увести диалог в сторону. — Ты копаешься в этимологии имени, вместо честного ответа? — Vale, — повторил я, наслаждаясь каждым произнесённым звуком. — Как будто императив. «Выздоравливай». Или «прощай». — Константин… — в глазах её боролись нежность и недоверие. — Dea quae valetudinem dat, — перебил я, проводя пальцами по её предплечью. — «Богиня, которая дарует здоровье». Кашель подкрался внезапно. Я успел лишь отвернуться, прикрыв рот ладонью. Первые несколько толчков в груди были тихими, сдавленными, но на последнем — тёплая влага брызнула между пальцев. Я разжал кулак. На ладони расплылись алые капли, словно лесные ядовитые ягоды. Тишина. — Tе valere cupio, — прошептала она. — «Желаю, чтобы ты был здоров», — Валерия подала мне салфетку. — Я тоже немного знаю латынь, — улыбнулась она. — Здесь «cupio» переводится как… «страстно желаю». Я взял салфетку из её рук и вытер липкие разводы. И она не отвела взгляд от моей крови, не превратила момент в драму, не сделала из меня жертву… Она продолжала говорить со мной на одном языке. На языке Богов, на языке медицины, на языке молитвы. Нашей общей молитвы, написанной в полумраке, между поцелуями и напоминанием о гибели. — Тебе не противно? — спросил я, пряча салфетку в кулаке, чтобы она больше не видела этого. — Нет. Мне страшно, — честно ответила она. — Но я не хочу, чтобы ты чувствовал стыд или неловкость. Потому что иначе ты оттолкнёшь меня. А одиночество — это то, что убивает быстрее рака, — Валерия села напротив, пододвигая кресло около письменного стола поближе. — Знаешь, почему я всё ещё не сбежала? Потому что я умею видеть не только кровь на ладони, скупые мужские слёзы или ещё не зажившие порезы на руках. Это сила сквозь отчаяние, — она отпила чай. — Это выстраданная победа, это жизнь. Но победа не в исцелении, а в принятии конца и продолжении борьбы. За надежду. — В болезни нет силы, Валерия. Это уродливо. Мне приятно, что ты рядом, что говоришь мне это, но… Ты же понимаешь, что нет ничего красивого в том, что ты видишь перед собой парня, который задыхается после интимной близости? — Я хоть слово сказала о болезни? Всё это время я говорила про тебя. Про твою силу, как личности, про твою красоту, как человека. Я знаю, что тебе плохо и больно, но ты — не код по МКБ-10. Вы, врачи, вечно пытаетесь всё классифицировать, чтобы не утонуть в океане сложнейшей информации. Вы пытаетесь сделать из океана лужу, но правильно ли это? Хватит определять себя диагнозом. Знаешь, как твоё имя переводится с латыни? Оно происходит от «constans» — стойкий, — Валерия включила настольную лампу, и на её тёмную в сумерках ночи комнату пролился свет. — Кивни, если понял. И я… кивнул.

***

Я зашёл в ванную комнату Валерии, чтобы принять душ и выпить таблетки. Хоть она и знала обо мне многое, но мне до сих пор было стыдно пить препараты перед ней. Когда я вышел из душа, Валерия уже лежала на кровати, а затем приподняла край одеяла. Этот незначительный маленький жест заставил моё сердце на секунду слишком сильно сжаться. Она позаботилась о том, чтобы я лёг с ней под одеяло, ждала меня? Странно было осознавать, что я настолько кому-то нужен. И вот, лёжа в обнимку с Валерией, я заметил, как фиолетовые клубы обволакивают меня от кончиков пальцев до шеи и головы. Спёртый воздух вокруг старых сводов, запах крови и погасших свечей сомкнулся вокруг таинственными объятиями. В покоях Диаваля было тихо, только ветер шуршал за окном, терзая шторы. Я огляделся, завидев испуганную Клементину в обнимку с лабораторным животным. — Константин… — прошептала она. — Щенок… облизал раны Диаваля. — Он и так должен был заболеть, но не заболел, — ответил я. — Я не думаю, что ему грозит опасность. Может быть, концентрация бактерий была слишком мала, и я просто его вакцинировал?.. — я тяжело вздохнул. — Хотя бактерии должны были быть мёртвыми или ослабленными. Я не знаю, в чём дело. А тебе я бы не советовал здесь сидеть всё равно. Диаваль болен, а вы нужны Аасте. Вдвоём. — Но и я ведь до сих пор жива и чувствую себя хорошо, Константин. И только теперь до меня начало доходить. Всё это казалось слишком странным. — Клементина, позволь мне взять твой образец крови. Такой же я возьму и у Диаваля. Нужно кое-что проверить, — сказал я. — Пойдём к микроскопу. И прихвати с собой лабораторное животное!

***

Мы немного побегали по этажам, чтобы достать завалявшуюся иглу, взять эти образцы, предварительно обработав иглу спиртом, но в конечном итоге у меня уже было две небольших пробирки, полусвернувшуюся кровь из которых я размазал по предметному стеклу. — Что и следовало ожидать… — проворчал я. — Болван и глупец! — В чём дело? — обеспокоенно спросила волчица. — По-видимому, бактерии в крови псовых ослабляются. Ты и щенок — бессимптомные носители. — Что это означает?! — взвыла Клементина, упав на колени. — Я должен ограничить доступ к Диавалю для тебя и лабораторного животного. До тех пор, пока не придумаю, что можно с этим сделать. Тебе нужно отправиться за лунными лилиями, а пока я сам разберусь. Ты уже дала отвар Диавалю? — Да, всё то, что у меня было, я отдала… — прошептала волчица. — Но, выходит… Я была виновницей распространения инфекции, сама не зная этого?.. — Возможно. Хотя, скорее всего, именно так и есть. Быть может, ослабленных бактерий из твоей крови можно использовать для вакцинации, поэтому не переживай. В этом есть польза, несмотря на то, что ты всё это время была разносчиком бактерий. Тишину лаборатории разорвал грохот — Клементина в отчаянии швырнула пустую пробирку в стену. Стекло разлетелось на осколки, но её голос был ещё острее: — Значит, это я убила их? Чернокнижника… всех? Её золотистые глаза расширились, когти впились в стол. Щенок, сидевший у её ног, жалобно заскулил. Я резко схватил её за запястье, чувствуя, как под пальцами дрожат мышцы. — Нет. Ты не виновата. Бактерия уже была в городе. Просто псовые ускорили заражение. Но теперь мы это знаем. И будем использовать, — ответил я. Не как врач теперь, как человек. Я потянул её к микроскопу, где в капле её крови под увеличением виднелись полупрозрачные, вялые бактерии — не такие агрессивные, как в образцах умерших и даже в образце Диаваля. — Видишь? Они слабеют в твоей крови. Если выделить их и ослабить ещё больше — получится вакцина. Ты не убийца, Клементина. Ты — ключ к спасению. Но её дыхание всё ещё было частым, как у загнанного зверя. — А Диаваль?.. Он же… — Он заразился не от тебя. Он думал о смерти — и бактерия воспользовалась этим. Но теперь у нас есть лунные лилии и этот штамм. Иди. Пока я работаю, собери всё, что осталось около пещеры. Клементина кивнула, резко вытерла подбородок от слёз рукавом и рванула к двери. Но на пороге обернулась: — А если лорд Аурелий… — Не думай о нём. Беги, — сказал я, но всё-таки… долю подозрений её слова во мне пробудили.

***

Я взял кровь у лабораторного животного, попробовал выделить бактерии, затем сделал всё так, как показывал Августин: приготовил питательную среду, попытался создать сферу-термостат и магический биореактор. Оставалось инактивировать патоген. Как же это было сложно! Я нашёл 0,1% формалин среди множества склянок Августина, а затем при низкой температуре вновь положил его в светящийся магическими нитями термостат. Однажды, когда я попал в пещеру Кальта, ища Диаваля, я услышал голос Чернокнижника. И только в тот момент я смог разжечь огонь с помощью щелчка пальцами и внутренней силы. В этот раз на самобичевание просто не оставалось времени. Я знал, что, если сильно захочу, то я точно смогу. Затем пришлось всё-таки позвать Августина. Нужно было сделать то, чего я ещё не знал, как добиться: профильтровать, центрифугировать и провести аффинную хроматографию. Однако, как только я повернулся к двери… — Господин доктор, — прозвучало холодно, будто это был не голос, а сталь, по которой скрипело что-то твёрдое. В дверях стояли трое стражников, а посреди них — Лорд Аурелий. Все они были одеты в доспехи с гербом Гахарита на груди в области сердца. — Вы обманули нас, доктор. Лекарства нет. Город практически вымер. Довольно Ваших экспериментов, пока мои люди гниют заживо! — лицо его исказила гримаса гнева. Я попятился к столу с пробирками, но один из стражников уже вынул из ножен меч. — Ваше время вышло, — презрительно скривился Аурелий, когда щенок зарычал на него из дальнего угла. — Уберите эту тварь! А доктора в темницу. Казнь через два дня. На рассвете. — Но, Ваша милость… — начал было я, однако оправданий Лорд Аурелий явно не искал. — Нет, — ответил он, даже не выслушав пламенную речь о вакцине. — Но, Лорд… — вновь попытался я. — Нет! — прозвучало уже более яростно. За окном взошла Богиня Луна. Я надеялся, что она освещала путь Клементине. И в момент, когда меня заковали в цепи, я увидел в дверях Августина. Я показал ему взглядом на стол, где лежала смятая записка. От меня. Я не знал, прочтёт ли он её, когда стражники повели меня в подвал, не знал, успеет ли Клементина спасти людей, не верил, что смогу превратиться в этих цепях и с этой болезнью, которая вряд ли позволит сражаться и бежать в облике чёрного дракона. Но знал я лишь только одно: я не умру, не попытавшись спасти остальных.