Глава 39. Благодарность и отчаяние

Тьма отступала чересчур медленно, будто я пробирался сквозь густой туман или сигаретный дым, исходящий из комнаты заядлого курильщика. Кашлять хотелось примерно так же, как и в такой вот задымлённой комнате, где нет ни капли кислорода — только смолы, оседающие на стенах и угарный газ. Я почувствовал холод, затем постепенно пришло осознание собственного «я», а затем я открыл глаза. В область подключичной вены впивалось что-то странное, я попытался потрогать эту трубку или что бы то ни было, чтобы понять на ощупь… но не смог поднять руку так высоко. Между ног тоже тянулась трубка. До этого я логически додумался почти сразу — мочевой катетер. А на шее, вероятнее всего, центральный венозный, судя по мучительному зуду под кожей. — *Распутная женщина*, — выругался я, сам того не замечая. Голос звучал непривычно низко и… слабо? Я попытался сделать глубокий вдох, но воздух проходил с сильным сопротивлением. Но теперь уже не каждый такой вдох давался с сильнейшей болью. Хотя можно ли назвать «сильнейшей болью» то, что я так долго терпел? Хотелось закурить. Нервно закурить где-то в своей комнате и не слышать писк кардиомонитора. Впервые за всё это время я так сильно и так страстно мечтал об одной лишь сигарете. «Забыл про цитизин сказать», — пронеслось в мыслях. — «Наверняка, это просто вернувшаяся абстиненция» И тут я услышал шаги. Именно услышал, потому что свет был настолько ярким, что мне трудно было смотреть даже в потолок. А куда мне ещё смотреть, если нет сил повернуть голову? Тогда о какой сигарете речь? Ведь даже если случится чудо, и медсестра сама преподнесёт мне такой милосердный подарок прямо к постели, я не смогу поджечь её и подкурить. — Константин Викторович, Вы с нами? — спросил Алексей Петрович. Я узнал его голос по тембру. В ответ я застонал. Но сам не понял, от боли ли?.. — Как самочувствие Ваше? — снова спросил врач. — Хреновое… — еле-еле выдавил я, открыв глаза. Врач взял в руки историю болезни, а затем внимательно посмотрел на меня. — Опухоль частично удалили. Пока не полностью. Нужно дождаться биопсии из центра, в котором у Вас её брали, это всё отобразится в ЕМИАС. Дыхательная функция улучшилась. «Значит, это не конец», — подумал я, еле заметно кивнув на слова врача. — Если всё будет стабильно, то переведём в отделение, — продолжил врач. — Но риск повторного коллапса лёгкого есть. Если сатурация начнёт падать, то соберём консилиум. Скорее всего, придётся экстренно делать лобэктомию. В течение суток. Я снова кивнул, но уже более осторожно. — Для экстренной лобэктомии нужно сделать эхо, остальное мы подготовим. Визуально Ваша опухоль действительно соответствует раку, но в процессе операции мы сделаем интраоперационную гистологию. Это, благо, доступно. От Вас нужно согласие на экстренную операцию. Риски гораздо выше, чем при плановом вмешательстве. Летальность десять-пятнадцать процентов, но это хотя бы попытка. Подпишете информированное согласие? Это формальность, но без этого нельзя, — врач подал ручку и документ, держа планшетку на весу. Я увидел галочку в том месте, где должна быть моя подпись. И, кое-как приподняв правую руку с капельницей, черканул каракулю в документе. Вместо привычной каллиграфической подписи с буквой «К», замаскированной под скрипичный ключ, вышло ужасное безобразие. — Держитесь, коллега. Это ещё не самое тяжёлое, что мне доводилось видеть. И не таких вытаскивали, — он забрал информированное согласие. — Мне нужно… позвонить… начальнице, — со скрипом сказал я, понимая, что уже должен был быть на суточном дежурстве по графику, хотя без вести пропадаю здесь. — Сейчас не лучший момент для звонков, — ответил врач. — Она такая, что… обзвонит все… морги, — сглотнул я, ощущая, как пересохшее горло сопротивляется каждому слову. — Просто скажите, что… я не умер. Он вздохнул, но достал телефон. — Диктуйте. Я выдавил цифры, с трудом вспоминая их. Хотя номер Лены я помнил, в отличие от номера родной матери. Просто сознание всё ещё было мутным, будто затянутым плёнкой. Врач набрал номер, поднёс к уху телефон, а затем через несколько секунд заговорил ровным профессиональным тоном. — Реанимационное отделение ГКБ шестьдесят четыре. Меня зовут Алексей Петрович. Клингер Константин Викторович находится у нас, состояние среднетяжёлое. Пауза. Я услышал, как из динамика доносится встревоженный голос Лены, отрывистый и чёткий. — Да, это из-за опухоли, но я не могу разглашать всю информацию. Снова пауза. — Нет, визиты невозможны сейчас. Если состояние будет стабильным, то переведём в отделение. Захотелось разреветься. От осознания этой беспомощности, этой кричащей недееспособности, когда всё тело пронизано трубками и ты даже не можешь ничего сказать! Болезнь отняла у меня всё. Болезнь унизила моё достоинство и сейчас пытается забрать остатки этим «летальность десять-пятнадцать процентов». Да, врач сказал, что состояние среднетяжёлое, но можно ли описать это так? Можно ли среднетяжело умирать, среднетяжело терять себя? А я терял себя… прямо сейчас. Врач положил трубку. — Передала, что «очень беспокоится». Довольно странная у Вас начальница. Моя бы накричала ещё сверху, — посмеялся врач. — Выздоравливайте. — Спасибо, — прошептал я. Алексей Петрович поправил капельницу, но больше ничего не говорил. Он вышел, оставив меня наедине с мониторами, кислородом и мыслями о том, что даже здесь я всё равно пытаюсь оставаться врачом. Несмотря на то, что пора бы уже смириться с неизбежностью. Или это и есть то последнее, что меня держит? Чувство опустошения внутри заныло с новой силой. Какое-то неприятное ощущение расползлось по грудной клетке. Оно было абсолютно новым — непонятная смесь из тревоги, благодарности, боли, любви и отчаяния. Такого я точно ещё не испытывал одновременно. Я держался, чтобы не заплакать, но в какой-то момент мне просто перестало хватать сил. Обычно я не жалел себя. Да и сейчас вроде было не похоже. Просто мне было настолько плохо, что я даже не мог описать это как минимум сиюсекундным размытым образом в голове, что уж говорить о словах?.. Это соучастие врача трогало, я был благодарен за то, что Лена теперь знала, что я жив. И всё же не хватало того привычного тепла, которое я получал от самой Лены в моменты, когда оставался наедине с самыми плохими и самыми отвратительными мыслями в голове. Что бы сказала она, если бы была рядом?.. Наверное, что-то вроде «котичек-зайчик» с неприлично беспокойным видом или «у собачки боли, а у тебя не боли». Я не мог мыслить так, как мыслит она. И от этого становилось тяжелее, ведь я не мог сам ободрить себя в эту безрадостную минуту. Мог только добить стыдом. И тут я подумал: «А что бы было, если бы Валерия всё-таки была моей женой?». В реанимацию её бы не пустили, но, скорее всего, рассказали бы о том, что меня ждёт и что я уже пережил. Для неё, быть может, это могло стать неприятной вестью. Хотелось спать. Но я боялся заснуть из-за иррационального страха больше не открыть глаза. Хотелось рыдать, вырвать из себя все эти катетеры и трубки, сбежать в лес и выть там от боли, от того, что не могу позволить себе быть собой, быть с теми, кого люблю и вообще просто быть. Дыхание участилось, монитор над моей головой запищал быстрее, говоря о тахикардии. Появилось ощущение, что я задыхаюсь и мне не хватает воздуха настолько, что становится в сто крат страшнее прежнего. SрО2 88%. Вот и ответ. Ко мне подошла медсестра, посмотрела на монитор, но довольно быстро скрылась, чтобы позвать врача. Алексей Петрович появился в дверях, я видел только то, что медсестра что-то говорит ему, и он подходит к монитору слегка поближе, пытаясь разглядеть показатели. — Ипратропием подышим? — спросил врач, хотя это был, скорее, риторический вопрос. Медсестра уже готовила маску небулайзера. Я думаю, они не выбрали сальбутамол, чтобы не усугубить тахикардию. — Дышите спокойно, — сказала она, нажимая на какую-то кнопку и поднимая спинку кровати в полусидячее положение, чтобы дышать было легче. Но уже буквально через минуту появилось ощущение, что бронхи «разжались», спазм отпустил, и врач снова ушёл, резко бросая медсестре лаконичное: «Эхо сделайте, пожалуйста». Она кивнула, а потом обратилась то ли ко мне, то ли сама к себе. — А кислородом лучше в маске дышать на восьмёрочке, — тихо пробубнила себе под нос и сняла назальные канюли. — А то на пяти литрах у Вас лёгкие не справляются. Всё, дышим, — после этого ушла и она, оставляя меня снова наедине с этими жгучими чувствами. Благодарности, боли, любви, тревоги и отчаяния.

***

Через минут десять мне уже сделали эхо-КГ, как и говорил Алексей Петрович. Я очень боялся, что мне чего-то не договаривали, пусть на это было и не похоже. Кажется, я знал практически всё о своём состоянии, однако паника, вызванная в том числе нехваткой воздуха, даже в маске, очень сильно меня выводила из себя. Я еле сдерживался, чтобы каждый раз, когда мне кажется, что я умираю, не звать персонал и не просить сделать со мной что-нибудь. Это было бессмысленно, ведь, если я действительно буду умирать, они это услышат и придут сами. Женщина, которая делала мне эхо, сказала, что правые отделы сердца выглядят «относительно неплохо», учитывая длительную хроническую дыхательную недостаточность. Я хотел спросить: «А точно ли?»… Но тоже остановил себя. Если сказали так, значит нужно верить. Со мной уже говорил анестезиолог: расспрашивал об аллергиях, переносимости и прочих прелестях. Я пытался отвечать ему, превозмогая слабость. Мой реаниматолог, по всей видимости, был прямолинейным человеком, быть может, в жизни даже слегка грубоватым, если злится. В его тоне не было ни капли слащавого умалчивания, но моё знание — это одно. Ощущение — совсем другое. Особенно, когда обычному человеку дышать положено по умолчанию, а мне приходится глотать воздух, как рыба, выброшенная на берег, даже получая в маске кислород. Я слабо сжимал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, контролируя то, что контролировать не в силах. Я до самого вечера смотрел в потолок, иногда спал, иногда просто пытался осознанно дышать. Но, как я уже выяснил, маткой по квадрату я не умею. Это было единственным, что меня веселило, поэтому я чаще старался думать о том, что у меня нет этого органа ежемесячной боли. Зато всё ещё оставались органы боли ежеминутной. Трещины около вентиляции были не одни на этом страшном серо-белом поле побоища. Там были ещё какие-то пятна по углам. Одно было похоже на реку, другое — на моё затемнение на рентгенограмме. И ещё парочка, которые я всё ещё пытался классифицировать. Иногда медсёстры смеялись где-то за стенами палаты. А я мечтал, чтобы моё тело не решило подвести меня в эту ночь, заставив врачей экстренно резать. Оно уже подавало признаки. — Чё не спим? — спросила слегка хамоватая на вид, но добродушная женщина в хирургичке, которая пришла в очередной раз откачать из меня кровь в пробирки. Её голос прозвучал сквозь ватную пелену, окутавшую сознание. Я покачал головой, кашляя в кулак. — Пробуем сами или седировать? — спросила она. Я попытался ответить, но, вместо слов, вырвался какой-то непривычный булькающий звук и что-то тёплое подступило к губам. Я поднёс руку ко рту, отодвигая маску. Кровь. — Реаниматолога в четвёртую! — крикнула она. И тогда комната взорвалась движением. Меня перевернули на бок, но рук их я уже не чувствовал. — Сатурация восемьдесят! — чей-то обрывок фразы. — Наркозник где? — резко, как удар грома. — Лёгкое заливает! Интубируем! Темнота на краях зрения сжималась, как диафрагма фотоаппарата. Я пытался вдохнуть, но, вместо воздуха, в лёгкие врывалась жидкость — горячая, солёная, с характерным вкусом. Рядом что-то хлопнуло, ворвались новые голоса, чьи-то пальцы грубо оттянули мою голову назад, в лицо брызнул слепящий свет фонарика. — Мидазолам пять миллилитров! Последнее, что я почувствовал — жгучую волну лекарства, растекающуюся по вене. Потом — провал. Без снов и без боли. Просто тёмная бездонная вода, утягивающая на дно.

***

Следующее ощущение пришло обрывками, сквозь толщу лекарственного сна. Глухой стук колёс по стыкам плит, вибрация, пронизывающая всё тело. Холод и всепоглощающая, тупая боль где-то в центре грудины. Я попытался сделать вдох, но моё дыхание наткнулось на чужой, железный ритм. Что-то механическое настойчиво дышало за меня. В горле стояла эндотрахеальная трубка. Я закашлялся в панике, и всё тело скрутило судорогой. — В сознании! Углубить! — резко скомандовал кто-то. Прямо на ходу, мне в катетер ввели препарат. Тьма нахлынула мгновенно, стирая боль, панику и мою… личность. Потом я смутно осознал резкий свет операционных ламп над головой и ощущение, что меня перемещают на холодный стол. — Интубирован, на ИВЛ. Сатурация стабильная, — доложил кто-то. — Отлично. Начинаем индукцию, — ответил другой. — Всё будет хорошо, коллега, — обратился ко мне третий, хотя моё сознание едва ли можно было назвать ясным для полного понимания обращённых ко мне слов. Я мысленно начал считать. Десять… Дев…