Глава 40. Асистолия

Я оказался в прекрасном бескрайнем поле. Вокруг меня благоухали красные маки, а закатное солнце освещало их так, что они казались ещё более яркими и красивыми. Было так хорошо и спокойно, что я побежал вперёд, касаясь руками высоких алых растений. Ничего не сковывало движения, привычная одышка куда-то пропала, и я рассмеялся, падая на залитую золотистыми лучами траву. Небо, окрашенное в оттенки розового и пурпура, отражалось в каждом цветке, создавая ощущение, будто земля и небо слились в едином танце цвета, лучей и благоухания маков. Воздух был наполнен теплом и сладким, едва уловимым ароматом лета, а лёгкий ветерок, словно шёпот, касался стеблей, заставляя их мягко колыхаться. Я засмеялся, словно ребёнок, вытягивая руки вверх, ловя лучи пальцами. Счастье, которое я так старательно пытался отыскать, оказалось ближе, чем я думал. Здесь, в этом поле, в этом закате, в этом мгновении. — Константин Викторович, — послышался знакомый голос. — Здесь так чудесно! — сказала загадочная девушка. — Кто это? — спросил я. Я почувствовал, как свет заката слегка померк, будто что-то заслонило солнце. Я открыл глаза и увидел Кристину. Она стояла надо мной, её силуэт вырисовывался на фоне неба, а волосы, слегка растрёпанные ветром, казались огненными в последних лучах солнца. — Смотрите, какой венок, доктор! — засмеялась Кристина и легла вместе со мной, бросая мне на грудь сплетённые вместе цветы маков. Я засмеялся в ответ, разглядывая кроваво-красные цветы. — Вы знаете, — начала она, играя с лепестками венка, — я всегда думала, что счастье — это что-то далёкое, недостижимое. Но сейчас, здесь, я понимаю, что оно всегда было рядом. Просто я не замечала. Когда мы играли либертанго, когда разговаривали, когда Вы пытались мне помочь. — Я рад, что ты чувствуешь себя лучше, — ответил я, вспоминая моменты, проведённые вместе. — А ты не знаешь, где мы? — Это не важно, доктор, — Кристина принялась заплетать волосы в упругую косичку. — Но я знаю, что Вы были бы рады увидеть её, — тихо сказала она, и в её голосе прозвучала лёгкая грусть. Я приподнялся и увидел бегущую к нам навстречу девочку с развивающимися золотыми волосами. Это была Серафима. Глаза наполнились слезами, и я резко встал, чтобы броситься к ней навстречу. — Сима! — крикнул я, не сдержавшись. По щекам потекли солёные капли. Она крепко обняла меня, и от этого слёзы горя только сильнее начали захватывать моё затуманенное сознание. — Давление падает, Константин Викторович, — прошептала она, заглядывая в мои глаза снизу вверх. — Что? Что ты имеешь в виду, Симочка? — я вытер слёзы кистью руки. — Повреждены сосуды корня лёгкого, началась фибрилляция желудочков, — Серафима отвернулась в сторону, и закатное солнце сверкнуло на её светлых ресницах. — Амиодарон, адреналин! — она закружилась вокруг собственной оси, запрокидывая голову вверх. — Я не понимаю, о чём ты… — я подошёл к ней поближе, пытаясь выяснить, почему у неё так резко начались нарушения мышления. Серафима достала из кармана чёрную повязку и начала заматывать её вокруг моей головы, погружая весь мир во мрак. — Асистолия, — сказала Сима в полной темноте.

***

Тьма. Густая, вязкая, как смола. Она обволакивала меня со всех сторон, не оставляя ни проблеска света, ни намёка на форму. Я не чувствовал своего тела, не слышал звуков, не ощущал времени… Было только это бесконечное и бездонное «ничто». Постепенно до меня стали доноситься звуки: шипение кислорода, чьи-то шаги в коридоре, гудение аппаратуры. Всё это мерещилось мне, будто я всё ещё был в отключке. Я открыл глаза. Свет резанул по сетчатке, заставив меня зажмуриться. Напротив висели часы. Время… Оно всё ещё у меня есть… — Я живой! — попытался воскликнуть я, но из горла вырвался только какой-то тихий мучительный стон. Господи, как же сильно мне хотелось пить! Я не испытывал такой жажды никогда. Непослушными дрожащими пальцами я потянулся к тумбочке, на которой кто-то предусмотрительно оставил пластиковый стаканчик с водой. Руки казались чужими, как будто бы мне отрезали их, а затем пришили заново. Как только я подтянул его поближе, вода слегка пролилась мне на грудь и губы, но из-за полного отсутствия сил… я сразу же заснул с полупустым стаканчиком в руке. В следующий раз, когда я открыл глаза, я постарался заставить себя оглядеться, но голова практически не двигалась. Я попытался вспомнить то, как меня будили после операции, но память как будто отшибло. Равномерный звук пищащего кардиомонитора вводил в состояние транса, я снова стремительно засыпал, но мне хотелось побыть ещё в сознании, поэтому я насильно раскрывал веки, чтобы не вырубиться. В ногах всё ещё валялся мочевой катетер, в венозный доступ на руке вливали какую-то жидкость через капельницу, в подключичный капал другой препарат, к пальцу был подключён пульсоксиметр. Из левой части грудной клетки вниз тянулись две трубки и сливались в один дренаж, который входил в вакуумный аспиратор, под давлением вытягивая из раны кровь. Я попытался догадаться, что же могло быть в этих капельницах: глюкоза, физраствор, антибиотики, обезболивающие? Но от этих мыслей спать хотелось ещё сильнее… И я снова… стремительно заснул.

***

Я очнулся в темнице. Холодные камни, на которые меня бросили, проморозили мне всю поясницу, и я почувствовал сильную боль от того, что, видимо, что-то уже успел застудить. В нос ударил тяжёлый запах плесени, сырости и чего-то затхлого. Смерть самолично пропитала воздух, оставляя после себя гнилостный шлейф. Я попытался пошевелиться, но оковы на запястьях тут же впились в кожу, оставляя липкие полосы от засохшей крови. Голова гудела, будто кто-то методично долбил по ней кузнечным молотом. В груди сжимались лёгкие, не давая вдохнуть. Я зажмурился, пытаясь отдышаться, но тут где-то впереди скрипнула тяжёлая дверь, и в темницу ворвался резкий свет факелов. Я инстинктивно отпрянул, но цепи не дали укрыться. — Подъём, наглый лжец, — раздался надо мной хриплый голос стражника. Тени их выстроились по стене, будто демоны, готовящиеся утащить меня в Преисподнюю. Они приближались, их сапоги гулко стучали по каменному полу. Первый удар поразил бок, и я скрючился, пытаясь защититься. Однако это только их раззадорило. — Думал, что выкрутишься, да, доктор? — кто-то рассмеялся, и следующий удар пришёлся по рёбрам. Я сглотнул ком крови, пытаясь не застонать. Не хотел давать им этого удовольствия. Но тело уже в который раз предало меня — каждый новый удар отдавался огнём в костях, в висках били в набат. Когда они наконец остановились, я уже лежал на боку, глотая ртом воздух, но вместо этого в лёгкие вливались пыль, кровь и отчаяние. — Вставай, — один из стражников рывком поднял меня за волосы и дёрнул вбок. Я зашатался, но они не дали упасть, грубо подхватив под руки. Меня поволокли по ступеням вверх, свет снаружи резал глаза, и я зажмурился. И всё же даже сквозь веки он казался ослепительно-белым после вечного мрака темницы. Когда зрение немного привыкло, я увидел пустую площадь. Раньше здесь, в Гахарите, кипела жизнь — торговцы, пьяницы, нищие, городская стража. Я помнил этот город ещё с детства. Теперь лишь горстка людей стояла в отдалении, закутанные в тряпки, вместо масок. Те самые, что я приказал носить, чтобы хоть как-то сдержать эпидемию. Эшафот возвышался посреди площади, чёрный и неуклюжий, как паучья лапа на фоне бледного неба. Палач уже ждал меня, опираясь на топор. Его лицо скрывал капюшон, но я чувствовал его холодный и безразличный взгляд. Стражники подтащили меня к деревянным ступеням, и я споткнулся о них. Они не стали церемониться — просто втолкнули вперёд. Я упал на колени перед плахой, а палач развернул пергамент. Он начал читать мой приговор. — Доктор Константин, именем Лорда Аурелия, Вы признаны виновным в обмане, распространении лжи и массовых убийствах граждан города Гахарита… Он звучал так монотонно, будто декларировал список покупок, а не смертный приговор. Я почти не слушал. Вместо этого смотрел на редких зрителей. Их глаза блестели из-под тряпок. Я читал в них страх, ненависть, отчаяние и злорадство. Я пытался спасти вас… Но это уже бессмысленно. Палач свернул пергамент и шагнул ближе. — Последнее слово? Я закашлялся и плюнул на доски эшафота. Что и следовало ожидать. Красное. — Давайте быстрее, — прохрипел я. Он кивнул и поднял топор. Я закрыл глаза. «Будет ли там больно?», — подумал я со слезами на глазах. Палач всё ещё стоял с топором в замахе, потом медленно опустил его и повернулся к толпе. Его лицо скрывалось в тени капюшона, но голос прозвучал нарочито бодро словно он объявил начало ярмарки, а не готовился отрубить мне голову. — Добрые люди! — он раскинул руки, будто актёр перед представлением. — Сегодня у нас особый гость, насколько вы уже поняли. Доктор, который не умеет лечить! Тишина. Ни смеха, ни возмущения. Я поднял глаза на палача в недоумении. И тут резко вспомнил, что когда-то читал о средневековых казнях. Раньше это было целое представление. Обычно такие «развлекухи» проводились по воскресеньям после похода в церковь. Люди, помолившись Богу, хотели немного отдохнуть, хлеба, зрелищ и крови. Однако сейчас никому не было дела до веселья. Перед ними казнили их последнюю надежду. Их глаза, тусклые от горя и ужаса, смотрели на меня без сочувствия. Но и без жажды мести. Смотрели, как на ещё один труп, который скоро присоединится к грудам тел, уже сожжённых нами с Клементиной лично. Палач раздражённо фыркнул и снова поднял топор. — Ну ладно, раз не цените юмор… Лезвие блеснуло на солнце. Но тут раздался душераздирающий вопль. — Стойте! — голос сорвался на визг, но в нём была такая яростная сила, что палач инстинктивно замер. Я приподнял голову и увидел Августина. Он бежал через всю площадь, спотыкаясь, задыхаясь, его плащ развевался, как крылья птицы. Лицо было красным, глаза — безумными. — Диаваль! Диаваль жив! — Августин сорвал голос окончательно. — И… Здоров, — выхрипел он, наконец. Толпа ахнула. Даже палач опустил топор, ошарашенно глядя на алхимика. Августин вбежал на эшафот и схватил меня за плечи. — Константин, — алхимик задыхался и гудел сорванным голосом, его пальцы впились в мою кожу. — Он… проснулся… лихорадка спала, и он начал… говорить. Я не понял. Не мог понять. Я уже мысленно скорбел по брату и своей голове. — Диаваль! — Августин тряхнул меня, будто пытаясь пробудить разум. — Вы были правы! Лунные лилии… это… сработало, — он надрывал гортань. — Он выздоровел! Тишина на площади стала абсолютной. Даже ветер замер. Потом кто-то в толпе сорвал маску. — Значит… есть лекарство? — спросила какая-то старая женщина. Августин повернулся к людям, всё ещё крепко держа меня за плечо, боясь, что мне всё же отрубят голову. — Да! — его голос неистово дрожал. — Мы остановим… эту болезнь! Толпа взорвалась. Люди закричали, зарыдали, бросились вперёд. Не с яростью, не с камнями, а с надеждой. Стражники растерянно оглядывались, не зная, что делать. Палач стоял с топором в руке, будто забыв, зачем он здесь. А я… продолжал стоять на коленях, чувствуя, как что-то горячее катится по щеке. Диаваль жив. И я тоже?..

***

Дымка фиолетового тумана отступила, и я очухался в реанимации. Надо мной стоял Алексей Петрович. — Как самочувствие Ваше, Константин Викторович? — спросил он. — Не… больно… — выдавил я. — Ну, конечно, не больно. Вы на наркотиках у нас, — хмыкнул врач. Я опешил. Я думал, что они всё-таки проведут торакоскопическую операцию, которая от силы дырки четыре в груди включает, а не перекраивание всей грудной клетки. Это не требовало бы такого серьёзного обезболивания. — Торако… скопия, — еле-еле просипел я. Воздух противно скрипел в просвете дыхательных путей. — Пришлось произвести конверсию в торакотомию, — объяснил врач. — Вы у нас умерли на операционном столе. Был задет сосуд корня лёгкого, открылось внутреннее кровотечение, мы выполнили реанимационные мероприятия. Всё обошлось. Я закрыл веки, невольно теряя сознание вновь.