Глава 41. "Крепкий орешек"

Всё было в таком тумане, что было сложно понять, сколько прошло дней, сколько утекло часов. Медсёстры приходили ко мне, чтобы забирать кровь на анализы, я подавал им руку и даже не чувствовал, как иглы входили в вену. Они ещё вроде измеряли давление, смотрели на монитор над моей головой, чтобы зафиксировать сатурацию, но я практически этого не помнил. Потому что засыпал. Постоянно засыпал. Очнувшись в очередной раз, я заметил, как в реанимацию кто-то везёт каталку. Я уже видел, как забирали других пациентов, но за мной всё никак не приезжали, и я совершенно не понимал, сколько я уже здесь лежу. Я с трудом осознавал вопросы, которые задавали мне сотрудники больницы, и даже практически не помнил сны, которые чудились мне под наркотическими анальгетиками. Хотя периодически возникало ощущение, что я очень известный художник, которому нужно срочно продать гениальную картину, потому что у меня заканчиваются деньги. И в этот момент во мне особенно сильно ощущалось наличие отдалённых еврейских корней. Несмотря на то, что глаза мои были светло-серыми, фамилия говорила сама за себя. Потом мне вдруг приснилось, что я снова умираю, что в реанимацию позвали священника, которого звали Реанимато Падре Кардио. Рядом стояли Лена, Валерия и Алексей Петрович, а Падре Кардио махал кадилом, из которого валил дым. В воздухе в этот момент чувствовался запах ладана. — Поехали в интенсивную терапию, — сказала медсестра с каталкой. — Перелезай, — она подкатила её поближе. Я еле-еле и пальцами-то шевелил, что уж говорить о том, чтобы куда-то лезть и ехать. Но медсестра забрала банку с дренажём и поставила её снизу на выступ под каталкой. И тут я впервые ощутил боль. Да, приглушённую, но, тем не менее боль. А ещё тошноту в качестве подарка от фентанила. С горем пополам я перелез, и мы тронулись с места. — Ну ты как? — спросила женщина. — Чёт совсем бледный стал. Там тебя девушка какая-то ждёт в палате. Жена твоя? Я начал перебирать в памяти воспоминания и понял, что, скорее всего, это была Лена. Больше некому быть. — Коллега, — выдавил я. — А работаешь кем? — спросила она, когда мы уже заворачивали за угол. — Психиатром. Медсестра усмехнулась. — М-да… — многозначительно заключила она. Я оглядел палату. Там было всего четыре кровати и все пустые. В реанимации лежало человек двенадцать, но они постоянно сменялись, да и были не шибко-то разговорчивыми, поэтому для меня практически ничего не изменилось. Белые стены, почти стерильные, отражали холодный свет люминесцентных ламп, создавая ощущение бесконечности. Казалось, будто здесь не было ни дня, ни ночи, а только вечное «сейчас», наполненное борьбой за жизнь. Там стояла и моя кровать с высокими бортами, окружённая паутиной проводов и трубок, в воздухе пахло антисептиками и лекарствами. На стуле около постели сидела Лена. Она сразу привстала, как только увидела, что меня завезли. — Господи, Костя! — воскликнула она. — Живой! Я улыбнулся, насколько мне это позволяли обессиленные мышцы. Да, я живой! То, что меня ненадолго отключили от кислорода, значительно сказывалось на дыхании. Оно теперь стало каким-то резким и прерывистым. Однако, как только я снова перелёг на нормальную кровать, медсестра помогла мне надеть канюли, и мне стало гораздо лучше. Лена взяла меня за руку. — Говорят, ты там у них умер… — начала Лена. — Клиническую смерть перенёс. — Я ничего не помню, — сказал я охрипшим голосом. — Только Серафима чудилась, она говорила какой-то бред про адреналин и асистолию. — Ух ты ж ё-моё, — буркнула она. — Ужас какой! — чуть погодя, она продолжила. — Кота я забрала твоего. Как только узнала, что ты здесь, всё порешала, — улыбнулась Лена. — Феня… — пробормотал я, сдерживая слёзы. — Многострадальный кот. Вечно я где-то пропадаю. — Не переживай, вернёшься — обнимешь кота своего. Он скучает по тебе сильно. Мяукает постоянно, — Лена взяла меня за руку, и я слабо сжал её, испытывая благодарность. Лена должна была уйти в отпуск на днях, а я ей его активно пытался подгадить своими попытками умереть. — Курить хочется, — закашлялся я. — Щас дам как по голове! — засмеялась Лена, похлопывая меня по макушке. — Докурился уже. Хотя, говорят, что если мужчины сигареты просят после реанимации, то они жить будут. Это я когда-то от анестезиологов слышала. Кашель снова сдавил горло, и я сморщил лицо от боли. — Надо тебе какой-то сиропчик купить, а то швы разойдутся, — сказала Ленка. — Да, Кость? Ты спишь что ли? — Не, не сплю, — сказал я, замечая, что глаза сами собой закрылись. Мне было так спокойно, что Лена здесь, рядом со мной. Я сжал её руку сильнее. — Что-то подклюк они тебе как-то криво поставили, — заворчала Лена, оглядывая множество трубок, торчавших из моего тела. — И от катетера на руке синяки пошли. Попроси, чтобы смазали гепаринкой. Котёнок… Принести тебе чего-то ещё? — она обеспокоенно нахмурила брови. — Просто посиди со мной, пожалуйста, — сказал я, переходя на шёпот. И через пару секунд реальность вновь ускользнула от меня, как будто её кто-то окунул в тюбик с вазелиновой мазью.

***

Палата погрузилась во мрак, но свет от лампы, которую зажгла Лена, всё равно слепил сонные глаза. Она сидела рядом и читала, склонившись над книгой. Её глаза были уставшими, но она всё равно продолжала сидеть рядом, изредка поглядывая на меня. И тут в один момент в горле снова запершило, и я начал кашлять — сухо, надрывно, будто пытаясь вытолкнуть что-то из груди. Лена поднялась и, придерживая меня за плечо, сказала: — Держись, Костя, — она подала мне салфетку. — Сейчас всё пройдёт. В палату зашли врачи. Их было трое. Один из них был, скорее всего, заведующим. Я прочитал на бейдже. — Вы почему кашляете? — строго спросил заведующий. — Вам не назначили что ли ничего? В палате повисло напряжение, я увидел, как Лена замерла. Заведующий повернулся к Алексею Петровичу с недовольным видом. — Вы что делаете? Вы хотите, чтобы он у Вас здесь умер?! — его голос звучал, подобно громовым раскатам. — Мы его до операционной не довезём, если швы разойдутся! — Я амброксол назначил, — сказал Алексей Петрович, опуская глаза, чтобы не смотреть на коллег. — Значит, другое что-то назначайте, раз не помогает! Пациент нестабильный, у него сатурация еле-еле до девяноста трёх дотягивает! — Я сама куплю ему сироп или таблетки, мне несложно, — сказала Лена, чтобы конфликт не развернулся до катастрофических масштабов. — Бутамират, думаю, подойдёт. Как раз и оксигенацию повысит косвенно. Заведующий оглядел Лену удивлённым взглядом. — Она тоже врач, — выдавил я, пытаясь сдержать кашель. — Хорошо, — кивнул он, а затем снова повернулся к Алексею Петровичу. — И чтобы я больше не видел, как в отделении пациенты задыхаются, — взгляд его был теперь больше саркастичным, чем злым. Он пригрозил пальцем моему врачу и вышел за дверь, а за ним и другие медики. Алексей Петрович замешкался, оглядел Лену каким-то непонятным взглядом, в котором была то ли благодарность, то ли страх. Он сжал папку двумя руками и сказал: — Константин Викторович, — продекларировал он быстро. — Результаты интраоперационной гистологии подтвердили рак. Свяжитесь в ближайшее время со своим онкологом. Биопсия уже тоже пришла. Там T3N1M0, третья А стадия. Рак у Вас плоскоклеточный с инвазией в грудную стенку. Быстро прогрессировал с момента Вашего первого обращения к онкологу. Обязательно нужна химиотерапия адъювантная. Проконсультируйтесь, пожалуйста, по поводу лечения с Вашим врачом с центра рентгенорадиологии. Мы провели торакотомическую лобэктомию и резекцию бронха, все опухоли удалены, но риск рецидива очень высокий, — сказал он и вышел к коллегам за дверь. — Третья стадия… — прошептала Лена, когда след врачей простыл в коридоре. Она сжала край моего одеяла, взгляд упёрся в пол. Я хотел что-то сказать, но она вдруг резко наклонилась вперёд, закрыв руками лицо. Плечи её тихо дёрнулись, почти беззвучно. — Лен… — я осторожно тронул её запястье. Она вытерла лицо ладонью, но слёзы потекли снова. — Прекрати, Лен, а то я тоже расплачусь, — шёпотом пошутил я. — А мне, между прочим, дышать больно, — я усмехнулся. — Ты же понимаешь, что… — Лена всхлипнула громче, норовя задохнуться, вместе со мной. — Что это не конец? Понимаю. — Но химия! — Лена посмотрела на меня глазами полными влаги. — Зато буду веселить тебя лысой головой. Представляешь, как я сильно буду похож на Брюса Уиллиса? Крепкий орешек, — улыбнулся я. — У него вообще-то фронтотемпоральная деменция, — Лена выдавила улыбку. — Ну вот, уже смеёшься! Она покачала головой. Я почувствовал, как её большой палец осторожно провёл по моим костяшкам. — К тому же мне давно не помешало бы постричься, — сказал я твёрже. — Всё будет нормально. Лена хмыкнула, вытирая последнюю слезу. И я вдруг понял — пока она рядом, всё и впрямь будет нормально. Даже с третьей стадией рака. Даже с лысой головой.

***

Ночью Лене подкатили каталку и разрешили остаться со мной до утра. Мне было стыдно, что она проводит свой отпуск в палате интенсивной терапии, но не признать, что это помогало мне, было бы глупо. Я слышал, как булькала дистиллированная вода в кислородном потоковом модуле, прикреплённом к стене, и это бульканье было похоже на дыхание палаты: ровное, безэмоциональное, бесконечное. Я лежал на спине, не в силах пошевелиться от боли и от того, что мне мешали дренажи. Мне как будто проткнули грудь раскалённым ножом, проворачивая его внутри, разрывая ткани с садистической настойчивостью. Я чувствовал боль, а, значит, продолжал жить. Болезнь уродлива. Она не имеет ни формы, ни обличья, но её присутствие ощущается в каждом вдохе. Сейчас я, взрослый мужчина, ощущал себя маленьким ребёнком, которому сложно самому завязать шнурки. Или стариком, который не в силах подняться с кресла без посторонней помощи. Болезнь — это не просто какое-то очередное слово, это вторжение в твою личность и чувство собственного достоинства. Теперь я был зависим от врачей, от аппаратов, от медсестёр и этого чёртова кислорода. Словно я подписал договор с Дьяволом, пообещавшим мне жизнь в обмен на свободу. Болезнь никогда не бывает красивой, будь то физический или ментальный недуг… Я ни раз за свою жизнь видел подростков, которые вкладывали в депрессию флёр романтизации, я слышал от Кати Троицкой то, что она хочет заболеть онкологией, я лечил Настю, которая симулировала психическое неблагополучие, чтобы получить внимание матери, но… вместе с вниманием в подарок идёт уйма проблем, которые приносит тебе диагноз. И это точно того не стоит. Но Виктор Франкл писал, что «если есть смысл в жизни, то должен быть смысл и в страдании». И теперь я понимал его слова. Если невозможно чего-то избежать, то придание смысла этому «чему-то» может помочь в борьбе. И я видел в болезни урок смирения. Урок того, что жизнь — не только контроль, но и принятие. Утром мне сказали, что я должен пройти рентгенографию на первом этаже больницы. Это означало, что меня должны были отключить от кислорода, усадить на кресло и повезти на лифте вниз в сопровождении медсестры. За мной приехала девушка: то ли практикантка, то ли работающая студентка. Она отключила подачу кислорода и, вместе с Леной, помогла сесть на мой новый транспорт. Да, для лучшего восстановления мне следовало бы начать ходить самому, но пока что гипоксемия была слишком ощутимой для экспериментов. — Ну что, Константин Викторович? — девушка старалась говорить бодро. — Готовы? Сейчас быстренько доедем до рентгена, и всё будет сделано. Воздух без канюль стал гуще, но я старался не показывать то, что мне уже даже на этом этапе становится не по себе. — Всё в порядке? — спросила она, покатив кресло по коридору, стараясь не задевать стены и дверные проёмы. Её движения были старательными, но слегка неуклюжими. — Да, спасибо, — ответил я, понимая, что голос стал намного более хриплым, чем раньше. Когда мы подъехали к лифту, мне вдруг стало хуже. Сначала несильно, а потом, как только мы зашли внутрь тесного пространства, кашель начал подкатывать к горлу. Я старался сосредоточиться на вдохах и подавить его, однако воздух словно не доходил до лёгких, и я схватился за грудь, надеясь на то, что так я смогу хоть немного удержать швы. Кашель стал сильнее, и я увидел то, как стремительно посинели кончики пальцев. — Константин Викторович? — медсестра забеспокоилась, не зная, что делать теперь со мной здесь, в закрытом лифте. — Вам плохо? Кашель стал ещё более мучительным, двери лифта открылись, но я не мог ничего сказать. — Что у Вас стряслось? — мимо, очевидно, проходил какой-то врач, но я не видел его из-за зажмуренных от кашля глаз. Голос его казался строгим, но участливым. — Он… он начал кашлять! Я везла его на рентген! — принялась оправдываться девушка. Врач для приличия измерил пульс на лучевой артерии, хотя это ничего бы ему не сказало в этой ситуации. — А зачем Вы его на первый этаж повезли, если он в таком состоянии? В реанимации рентген можно сделать в соседнем кабинете, там и кислород рядом. Он после торакотомии что ли? Наверное, медсестра кивнула, но это произошло за моей спиной, поэтому я так и не разглядел этого движения. Меня быстро завезли обратно в лифт, а затем до реанимации, где можно было сделать рентгенографию. Врач поехал с нами, чтобы проконтролировать выполнение поручения. Кашель не прекращался, он был надрывным и изнуряющим. Я понимал, что не должен… Особенно сейчас… Но Лена ещё не взяла в аптеке этот пресловутый бутамират. — Послушайте, — врач присел около меня. — Вы пытаетесь контролировать это, но контроль — всего лишь иллюзия. Расслабьтесь, — он похлопал меня по плечу. «Легко говорить», — подумал я, но что-то в этих словах всё же было правдой. Странно осознавать, однако кашель понемногу стих, я подышал кислородом в реанимации, а затем мне сделали рентген. Я не злился ни на медсестру, ни на того, кто сказал ей отвезти меня на первый этаж. Я знал, как всё это происходит в больницах, и сам был когда-то практикантом. Я был уверен, что как только девушка наберётся опыта, она станет отличным врачом или медработником. И я сказал ей об этом…

***

Алексей Петрович сообщил, что на перевязку я должен дойти сам. После того, как я чуть не отбросил коньки в лифте, он, конечно, был слегка насторожен, но мне нужно было заставлять работать лёгкие и мышцы, в том числе, для профилактики тромбоэмболии, поэтому выбора другого не оставалось. Когда ты здоров, ты даже не задумываешься о том, что сесть на кровати бывает, во-первых, нестерпимо больно, а, во-вторых, ты просто не можешь этого сделать, потому что тело не слушается тебя. Поэтому в такие моменты мне помогала Лена. Стыдно ли мне было? Ещё как! Я постоянно находился в этом деструктивном ощущении, но мне ничего больше не оставалось, кроме как просить её о поддержке… И вот сейчас Лена стояла рядом, готовая подхватить меня, если я упаду. Она видела, как искажала моё лицо гримаса боли, но ничего не говорила об этом, чтобы не смущать. — Ну что, герой? Давай на раз-два-три? — сказала Лена. — Вот уж не видел, чтобы герои просили девушек о помощи после того, как им по их же согласию переломали рёбра и отрезали кусок лёгкого, — посмеялся я. — Но, если Валерия спросит, то пообещай, что повторишь ей эти слова. Что я герой и всё такое, — я старался не показывать ей, как тяжело мне было выдавливать из себя эти глупые шутки. — Замолчи, — сказала она, но я не услышал в этом слове ни злости, ни, тем более, гнева. Только бескорыстные заботу и сочувствие. — Когда вернёшься, тебя ждёт сюрприз, кстати. — Что за сюрприз? — оживился я, перебирая в голове разнообразные варианты. — Будет стимул не умереть. Так что жди! — Лена хихикнула. Я принялся медленно подниматься, стискивая зубы и держась за её руку. Каждый мускул кричал от боли, но я продолжал пересиливать себя, потому что лежать здесь вечно — означало согласиться с тем, что я сдаюсь. — Если бы не ты… — хрипло пробубнил я. — Знаю, — она улыбнулась. — А ты думаешь, что я просто так? Пф-ф, ты мне ещё пожизненно чай с лимончиком будешь делать, так что не расслабляйся. Я встал, хихикнул и, сделав несколько шагов, услышал отчаянный крик Лены: — Костя, банка! — заорала она про вакуумный аспиратор. Я остановился, попытался нагнуться, но, казалось, сделать это сейчас было совершенно невозможно. И Лена просто вложила мне в руку пакет, который мы вместе приспособили для аспиратора. Его обязательно нужно было держать ниже уровня бедра, но из-за неудобной ручки, рациональнее было ходить именно с пакетом. — Ну ты даёшь, — продолжила она, нервно усмехаясь. И я, придерживая Лену за предплечье одной рукой, а второй держа пакет с банкой, продолжил медленно добираться до перевязочной. Сегодня мне должны были снять дренажи и намертво всё заклеить, чтобы предотвратить попадание инфекции. Когда я уже сидел в перевязочной, я немного огляделся вокруг. Комната была залита светом, подчёркивая стерильную белизну стен и оборудования. Медсестра готовила материалы: что-то разрезала, поливала хлоргексидином, отклеивала, перекладывала. — Ну что, Константин Викторович, готовы стать легче на пару трубок? — спросила она. — Готов. Только не выдерните мне оставшиеся лёгкие, вместе с ними. Я слишком привык к этому миру, чтобы уйти раньше времени, — засмеялся я, но смех сразу же перешёл в стон. — Ой, да Вы шутник, — ответила медсестра. — Ничего, мы тут профессионалы. Сразу реанимируем, — она подготовила всё необходимое и подошла ко мне. — Это будет как… полёт в космос, — усмехнулась медсестра. — Только для начала снабдите меня кислородом, а то в космосе, я слышал, такой же вакуум, как в этом аспираторе, — я указал рукой на банку, стоявшую в пакете на полу. — В нашем космосе кислород есть. А вот гравитация подкачала, — она придержала меня. — Сидите смирно, — медсестра улыбнулась и быстро вынула дренажи, сразу же накладывая перевязочный материал. — Спасибо, — сказал я, жмурясь от того, что всё это было выносить крайне неприятно. — Теперь Вы, как новенький. Только марафоны сразу бегать не начинайте, а то швы разойдутся. — Бегать? — улыбнулся я. — Если бы не моя коллега, то я бы и до туалета вряд ли дошёл. Потом медсестра уже со мной не разговаривала, она проделала остальные процедуры и отправила меня обратно в палату. Медленно, шаг за шагом, я дошёл по коридору до двери, пытаясь держаться за стену. Благо, аспиратор в руках больше не мешался, а дренажи не приносили неудобств. Я ещё немного постоял у двери, пытаясь перевести дыхание, сжал ручку и открыл её, мечтая о том, что я доберусь до кислорода и смогу нормально подышать, переговариваясь с Леной о чём-то незначительном, но приносящем успокоение. Однако, едва лишь я попал внутрь палаты, я увидел не только Лену, но и… Валерию? Они сидели на соседней кровати. Валерия держала в руках букет ромашек. — Константин! — воскликнула она, и я сразу забыл о том, что мне срочно нужен кислород, потому что вдыхать хотелось теперь только запах её парфюма. — Я так соскучилась, — Валерия подошла ко мне, аккуратно приобнимая, чтобы ничего не повредить. Я не мог подобрать слов, чтобы описать то, что испытывал, смотря на неё. Это было словно… Почувствовать на коже солнечный свет, словно считать звёзды в летнем небе, понимая, что ты не один в этой вселенной. Валерия была ветром, который уносил все невзгоды и боль, океаном — глубоким, загадочным, бездонным, готовым принять тебя со всеми твоими страхами, омывая лазурными волнами раны, заживляя их. Любить её — самое необыкновенное счастье, которое только было доступно мне в этот миг. Любить её: каждым вдохом, каждым воспоминанием, хранить в сердце мерцание таких родных голубых глаз… Любить её… — Валерия, — прошептал я, разглядывая её губы и острый подбородок. — Ты здесь. — Конечно, я здесь, — улыбнулась она. — Ты думал, что я так просто отстану? Даже не надейся, что избавишься от меня, — она хотела обнять меня крепче, но я зажмурился. — Лер, — выдавил я. — Ты встречаешься с мумией, помни об этом. — Я аккуратно, — она подтянулась поближе и поцеловала меня. Лена хихикнула где-то сзади нас, кладя ромашки на прикроватную тумбу. — Я же обещала сюрприз, — сказала Лена, явно довольная собой. — Ты лучшая, — ответил я, не переставая улыбаться, глядя в голубые огоньки. — Как ты… узнала номер?.. — У тебя пароль на телефоне — дата рождения Феназепама. Скажи спасибо своему коту и моей наглости, — Лена заливисто рассмеялась. — У тебя такая унылая палата, — Валерия наклонила голову. — Ромашки, возможно исправят положение, но я предлагаю прогуляться по территории, — она кивнула на кресло, которое стояло у стены. Я согласился, присел на коляску, накидывая поверх больничной ерунды клетчатую рубашку, и Лера повезла меня к лифту. Странно, но неловкости я практически не ощущал. Мне просто было хорошо, что она рядом, здесь, со мной… На улице уже было тепло, солнце небрежно разбрасывало золотистые блики по асфальту. Больничная территория, в обыкновении угрюмая и строгая, теперь казалась волшебным садом. Валерия, наверняка никогда не возившая кресло, управлялась с ним непривычно умело. Она крепко держала его и почти не врезалась в косяки и бордюр. — Ну что, полетели? — вдруг спросила она. — Только не разбей меня, — засмеялся я, перекидывая руку на плечо и касаясь тыльной стороны её кисти. Валерия толкнула кресло немного сильнее, чем обычно, и я почувствовал, как лёгкий ветерок начал играть с волосами. — Ты знаешь, — начал я. — Мне так хорошо сейчас. — И мне, — ответила Валерия. — Кстати, если мы заедем за больницу, я могу показать тебе кафедру нашего университета. Там работал очень злой дед, который закрывал двери ровно в девять утра, чтобы опоздавшие не могли попасть внутрь и получали отработки. — Ужас какой. Мы туда не поедем, — засмеялась Лера. — Этот дед, надеюсь, стал потом твоим пациентом? — Слава Богу, не стал. Я бы не выдержал и накачал его галоперидолом. — Какой злой доктор, — Лера наклонилась ко мне, и наши губы сомкнулись в долгом нежном поцелуе.