Глава 1

Летом вечернее солнце медленно опускается на территорию Малфой Мэнора. Когда в эти жаркие ясные дни сгущаются сумерки, дом отбрасывает тень, которая лениво растягивается, поглощая сначала формальные сады, затем конюшни в восточной части поместья и дальше, пока только дубы с золотыми верхушками за внешней стеной не спасаются от наползающего покрова тьмы. Но сейчас зима, и солнце без труда скрывается за горизонтом. За считанные минуты темнота становится почти кромешной. Поскольку поместье расположено в конце извилистой дороги на вершине одинокого холма, любой свет, льющийся из многочисленных окон поместья, виден за много миль. Сегодня ночью в поместье нет света. Нет зачарованных люстр, отбрасывающих желтый свет на лужайку перед домом. В коридорах также нет отблесков света от волшебных палочек. Бодрствует только хозяин дома, и ему не нужен свет, чтобы видеть. Ил устилает пол подземелья. В прохладном воздухе витает его запах — кислая сырость, говорящая о разложении. О гнили. Ил шевелится под его ботинками, когда он приседает рядом с телом. В полнейшей тьме похожей на пещеру комнаты он кладет руку на скользкое горло, ощущает прерывистое трепетание под своими длинными пальцами. Слышит слабый хрип последнего вздоха, а затем тишину. Неподалеку в сгущающемся тепле покоится волшебная палочка, выпавшая из безвольной руки. Его пальцы поднимают ее с земли и собственнически обхватывают темную рукоять. Он засовывает ее в потайной карман, когда встает. Здесь разыгралась битва. Все закончилось всего несколько мгновений назад. Он смотрит вниз на скрюченное тело, уже окоченевшее на твердой земле. — Ты потерпел неудачу, — говорит он, хотя тело его не слышит. Смакует слова, которые вертятся у него на языке, прежде чем они проскальзывают между зубами. — Теперь я заберу то, что принадлежит тебе. Заберу все, и ты не сможешь получить это обратно.

——

В восемь вечера светящиеся панели, парящие над больничными койками, меняют цвет на синий. Исследование утверждает, что холодные тона лучше для глаз. Освещение с голубым оттенком помогает врачам, дежурящим ночью, оставаться бдительными во время их смен, поэтому совершается меньше ошибок. На другом этаже, в другой палате, были бы опасения, что сами пациенты могут счесть бледное антисептическое освещение деструктивным или, возможно, раздражающим. Но не здесь. Здесь кровати, стоящие вдоль длинной палаты, заполнены спящими. Они не всегда находятся в таком состоянии, или, по крайней мере, не все из них. У всех дневных целителей нервы на пределе к концу каждой смены либо от многочасового кивания с притворным интересом в ответ на бессмысленный лепет пациентов, чей разум загнан в угол травмой, либо от внезапных, резких криков, которые, как зараза, распространяются вверх и вниз по рядам. Но к вечерней трапезе прилагается порция зелья для сна без сновидений, что является в равной степени милостью как для целителей, так и для самих пациентов. Ночные кошмары — обычное дело среди обитателей отделения долговременного ухода Януса Тики, а больнице и так нелегко укомплектовать этаж. Это трудная, неблагодарная работа, целители утешают друг друга всякий раз, когда кажется, что кто-то из них близок к нервному срыву. В большинстве случаев улучшение видится несбыточной фантазией, и они часто покидают свои смены, чувствуя себя скорее работниками хосписа, чем целителями. Это всего лишь синий свет, говорят они себе. Это всех нервирует. Не говоря уже о криках. Но Гермиона Грейнджер знает, что это не вина кричащих пациентов или холодного флуоресцентного свечения. Это не бессмысленный, повторяющийся труд, из-за которого молодые целители обращаются к администрации больницы с просьбой перевести их на другое место после всего лишь месяца пребывания в отделении. Это осознание того, что единственное, что отделяет целителей от тех, кто лежит в этих кроватях, — лишь чистой воды удача. Одна ошибка, одно неудачное заклинание, и их будущее было бы стерто, полностью и необратимо, и они стали бы теми, кто лежал бы ничком в постели, и зелье капало бы с их отвисших губ. Малейшая неосторожность, и они бы не стояли над рядами кроватей с волшебной палочкой в руках. Этот факт западает глубоко в их души и зудит на задворках сознания, как камешек в ботинке. Днем он кричит, стараясь, чтобы его было слышно поверх испуганных криков ведьм и волшебников, которые проснулись и обнаружили, что не знают, где они и кто они. Ночью он тихо шепчет им на ухо, пока они проводят диагностику и меняют постельное белье. В конце концов, все либо цепенеют от этого, либо ломаются. Гермионе не нужно гадать, чем это станет для нее. Трещины уже начали проявляться. — Тихий денек? — спрашивает Мэвис, заметив Гермиону, устроившуюся на табурете в дальнем конце комнаты. Старшая ведьма пробыла здесь дольше, чем кто-либо, даже Гермиона. Если ползучий страх когда-либо поселялся в ее костях, он давно был скрыт суетливым профессионализмом, которым Гермиона тихо восхищается. Мэвис не дожидается ответа и подходит к первой кровати, чтобы изучить мерцающие показания диагностического заклинания. — Да, спокойный. Ломбарды были здесь. Ночной целитель бросает взгляд на кровать в центре комнаты, где за раздвинутыми занавесками видна женщина лет пятидесяти, ее седеющие волосы разметались по подушке, на которой она спит. — Она…? — Нет. — Яниса Ломбард не узнала свою семью. Ее рассеянный взгляд скользнул по залитому слезами лицу сына и остановился на столбике кровати слева от него. — Они спросили, можно ли вернуть ее домой. — Хм. — Мэвис закрывает таблицу, которую листала, и переходит к следующей. Мгновение она работает в тишине, и глаза Гермионы как раз возвращаются к ее книге, когда женщина снова заговаривает. — Собралась уходить? Гермиона знает, что это мягкий упрек. Ты здесь не нужна; я занимаюсь этим с тех пор, как ты еще была в подгузниках. Тогда палата была другой. Во-первых, там было больше народу. Если бы мириады ужасов первой войны волшебников были занесены в каталог, записаны в длинный список и упорядочены по событиям, которые каждый хотел запомнить, в самом конце могло бы быть примечание, касающееся экспериментов. Это то, что происходит, когда человеческая натура, не обремененная порядочностью, дает себе неограниченное разрешение проявлять свое любопытство. А что разрушает порядочность сильнее, чем война? С обеих сторон. Она видела жертв с обеих. На что будет способно тело, если вы сделаете с ним это? Дверь в палату Януса Тики открывается лишь в одну сторону, по крайней мере, так говорят. Так говорили до того, как появилась Гермиона, со всем ее безграничным бесцельным талантом и энергией. Словно лихорадка, она сжигала ее изнутри. Теперь палата занимает меньше места, и семьи присылают ей открытки по праздникам. Воссоединенные. Наше первое Рождество снова вместе. Спасибо. Спасибо. Это заслужило уважение Гермионы в глазах Мэвис, но не почтение. — Сначала я зайду в лабораторию, — говорит она и встает, вытирая руки о хлопковый фартук. — Просто кое-что проверить. Потом домой. — Выпей перед уходом, — отвечает Мэвис и передает ей пузырек через всю комнату. Гермиона откупоривает маленькую стеклянную бутылочку и выпивает зелье без возражений. Она измучена и знает, что должна выглядеть соответственно. Это была долгая смена, несмотря на то, что все было тихо, осложнившаяся напряженной дискуссией с мужем Янисы Ломбард, который понимает, что его жена умрет, если ее заберут из больницы Святого Мунго, и именно поэтому так хочет это сделать. — Я знаю, вы делаете все, что в ваших силах, чтобы спасти ее. Но вы пытаетесь уже больше года, а она страдает в этой палате, — сказал он Гермионе. — Мне надоело смотреть, как она страдает. Но Гермиона — единственная, кто обречен наблюдать за страданиями его жены, Так она подумала, напомнив ему, что на ней лежит обязанность заботиться о благополучии пациентов, которая не включает в себя вариант отправлять людей умирать. Именно Гермиона день за днем наблюдает, как одно из последних проклятий, наложенных в войне, закончившейся десять лет назад, разъедает ее мозг. Именно Гермиона сидит рядом с ней под куполом заглушающего заклинания, чтобы слушать крики Янисы, потому что это единственная форма общения, которая у нее осталась, и она заслуживает того, чтобы ее услышали. — Тогда я пойду. Увидимся утром. — Она прячет пустой пузырек в карман и благодарно кивает. Не отрывая взгляда от пространства прямо перед собой, она выскальзывает из комнаты. Вот почему Гермиона устала. Не однообразие часов и не страдания мистера Ломбарда высасывают из нее энергию до тех пор, пока у нее не начинают дрожать колени и подбородок не опускается на грудь. Нет. Это постоянное усилие не позволить своему взгляду устремиться в угол комнаты, где мертвый мальчик молча наблюдает за ней. Он был там весь день, с того момента, как она вошла в палату четырнадцать часов назад. Сначала она повернулась к нему с вопросом на устах. Кто ты? Но потом она заметила песочно-светлые волосы, глаза с фиолетовым ободком и узнала Колина Криви. Заставляя свои ноги двигаться в устойчивом ритме вместо того, чтобы позволить им стремительно унести ее прочь от палаты Януса Тики и ребенка, который, как она знает, преследует ее, она задается вопросом, является ли то, что она испытала облегчение, увидев его в то утро, симптомом ее безумия. В конце концов, это всего лишь Колин. Его смерть была легкой, условно говоря. Его кожа цела, кости не раздроблены. Лучше он, чем одна из жертв Сивого, как Лаванда, или тот мальчик из Пуффендуя без лица. Намного, намного лучше, чем то, что осталось от Фреда Уизли, которого она не видела неделями, разве что в ночных кошмарах. Ей удается дойти до раздевалки, не оборачиваясь, и она с облегчением обнаруживает, что та занята. — Привет, — произносит Гермиона, игнорируя мелькнувшую у края глаза бледную кожу. — Думала, ты уже ушла. Чжоу Чанг одной рукой освобождает завесу своих темных волос от заколки, а другой достает сумку из шкафчика. — Я тоже так подумала. — Ее нос морщится. — У какого-то бедолаги была стычка с квинтолапом. Я только что провела три часа, постоянно вливая крововосполняющее зелье. Теперь, когда Гермиона подошла ближе, она видит пятна на мантии Чжоу. Красное пятно на ее правом виске. — Погоди, — говорит она, и Чжоу замирает, позволяя ей очистить скорджифаем свое лицо. — Квинтолап, серьезно? И он выжил? — Спасибо. Да, без руки. Ему повезло. Чжоу снимает фартук и бросает его в ближайшую корзину для грязного белья вместе со своей мантией. Рядом с ней Гермиона делает то же самое. В центре комнаты стоит длинная скамья, и Чжоу натягивает поношенные джинсы, прежде чем опуститься на нее. — Мерлин, я измотана. Эта работа убивает меня. — Она надавливает на узел мышц на плече и морщится. — Это все из-за того, что ты горбишься над кроватями. Попробуй это. — Гермиона подносит кончик своей палочки к области, которая теперь покраснела и раздражена от прикосновений Чжоу, и бормочет заклинание собственного изобретения. Оно проникает под слои дермы и фасции, чтобы расслабить узловатые мышечные волокна у основания шеи. Незадолго до окончания заклинания появляется рябь, как будто насекомое ползет под кожей, и Гермиона отводит взгляд. — Ты чудо, — вздыхает Чжоу, закрыв глаза. — Одно из твоих? — Ммм. Если обучение Чжоу в палате Дая Луэллина заключалось в поддержании жизни людей после обескровливания, то обучение Гермионы заключалось в том, чтобы уберечь их мышцы от атрофии после долгих лет лежания на спине. Во время своей первой смены в отделении она пришла в ужас, узнав, что большинство целителей не видят особого смысла думать о долгосрочном уходе за телами, которые никогда не вернутся в общество. — Мы обеспечиваем им комфорт, — сказали ей. — Заклинаний достаточно, чтобы предотвратить пролежни. В любом случае, для всех будет лучше, если они не начнут бродить тут. Она посмотрела на кровати, стоящие в ряд, словно надгробия, и приняла решение. Гермиона понятия не имела, как она собирается их спасти, знала только, что собирается, и когда она это сделает, многим из них потребуется заново осваивать основные двигательные функции. Итак, в перерывах между сменами в больнице, занятиями и самостоятельными исследованиями Гермиона уединилась в неиспользуемой лаборатории в подвале Святого Мунго, чтобы начать разрабатывать заклинания, которые понадобятся ее пациентам для сохранения мышечной массы, нервных окончаний и гибкости. Когда она, наконец, была удовлетворена, заклинания вошли в стандартную программу обучения, и Гермиона расслабилась, зная, что они смогут дойти домой. Как только она вылечит их, они смогут покинуть больницу на своих ногах. Прошло шесть лет, а большинство из тех первых пациентов все еще наверху, накачанные зельем и купающиеся в синеве. Заклинания, по крайней мере, оказались полезными. Чжоу поводит плечом и встает на ноги. — У тебя ведь нет планов, не так ли? Не хочешь перекусить? — Не могу, извини. Я ненадолго спущусь вниз. Возьму что-нибудь по дороге домой. — Ждут новые чудеса? — спрашивает Чжоу с неподдельным любопытством. — Нам бы очень пригодилась твоя помощь в Дай Луэллин. Слишком много идиотов лезут очертя голову в гнезда акромантулов. Гермиона заставляет себя слегка улыбнуться, закидывая сумку на плечо. Колин теперь ближе, прижимается к ее локтю, но она не сводит глаз с Чжоу. — Я в разгаре кое-чего многообещающего. Прости. — Знаю, делаешь еще что-то невозможное. — Чо пожимает плечами. — Хотя это было бы забавно. Не могу представить, что твои случаи такие же интересные, как те, которые у нас. По крайней мере, у тебя было бы больше разнообразия. — Может быть, — говорит Гермиона и оставляет все, как есть. Она привыкла к тому, как другие целители изучают ее худое, осунувшееся лицо, проходя мимо нее по коридорам. Понимающие взгляды, которыми они обмениваются, когда она спускается по лестнице в подвал вместо того, чтобы нырнуть в камин в конце долгой смены. Даже в словах Чжоу чувствуется жалость. Однако они не задают вопросов. Возможно, они все просто давно поняли, что она не ответит. — Молодец, — объявляет Чо, наматывая шарф на шею. — Я все еще уверена, что ты справишься. Прошло не так много времени с тех пор, как выписался Аврор. Целых шесть! Это больше, чем кто-либо мог себе представить. Последним из шести пациентов, которые достаточно поправились под присмотром Гермионы, чтобы покинуть палату, был аврор по имени Дал Бернс. Это было почти четыре года назад. Несмотря на вынужденную жизнерадостность Чжоу, все, включая Гермиону, перестали надеяться на седьмого. Вместе они проходят мимо больничного кафетерия и сувенирного магазина, пустынных в это время ночи. Гермиона останавливается перед тяжелой двойной дверью. Кто-то за последние пятьдесят лет додумался побелить вход на лестницу в подвал, чтобы лучше скрыть ее от публики. — Увидимся завтра? — спрашивает Гермиона, проводя рукой по гладкому крашеному дереву. — Нет, не раньше среды. Подожди, у тебя завтра смена? — Чжоу качает головой. — Сделай перерыв, Грейнджер. Она откидывает волосы с дразнящей беспечностью, которая аккуратно маскирует любое реальное беспокойство, и ее поглощает холодный ночной воздух. Гермиона снова одна, когда спускается по ступенькам на цокольный этаж. Колина нигде не видно. Внизу она толкает вторую пару дверей, накладывая заклинание, чтобы зажечь шары, парящие вдоль длинного коридора. Ее лаборатория, одна из примерно дюжины комнат одинакового размера и формы, расположенных по периметру здания, была выбрана потому, что она была последней по коридору, дальше всех от лестницы. Она думала об уединении, о тихом месте для работы в тишине, когда просила ее. Если бы она могла сделать это снова, то выбрала бы первую, ближайшую к выходу. Если бы она могла сделать это снова, думает она, то никогда бы не переступила порог больницы, никогда бы не подала документы с просьбой воспользоваться одной из заброшенных лабораторий, оставшейся с тех времен, когда зелья варили дома, а не покупали по себестоимости у поставщика. Вряд ли кто-нибудь спускается по лестнице в подвал, кроме Гермионы и случайной уборщицы, которую посылают принести охапку постельного белья со склада. Другие целители говорят об этом с содроганием, если вообще знают о его существовании. Существуют суеверия, глупые истории, которые передаются за бутылкой вина в конце смены, о тестировании, проводившемся на людях в те дни, когда правила еще не запрещали подобные вещи. Говорят, заключенных доставляли из Азкабана под покровом ночи. Как вы думаете, как они разработали заклинание для прижигания ран? Или для аккуратного разрезания брюшной мышцы? Такие заклинания, должно быть, были на ком-то испытаны. Гермиона не верит, что кто-то когда-либо умирал в подвальных лабораториях, несмотря на то, что они напоминают ей склеп. Здесь холодно, сколько бы согревающих чар она ни использовала. Ее движения отражаются эхом от каменных стен и множатся, как будто за ней всегда кто-то стоит, поджидая вне поля зрения. И в последнее время так и есть. Хотя, думает она, отпирая дверь лаборатории своей волшебной палочкой, Колин, возможно, был последним на сегодня. Она нечасто видит больше одного. В ее отсутствие лаборатория гудит. Это возвращает ее в Хогвартс, в середину урока зельеварения, когда разговоры стихают, за исключением случайного бормотания над бурлящим котлом. Разноцветные жидкости весело кипят над зачарованным синим пламенем. Исследования сами собой разворачиваются на деревянных столах — беспорядочная куча данных, к которым только у нее есть доступ. Вдоль всех стен она развесила карты пациентов — улыбающиеся фотографии, наблюдающие за заметками, результатами, теориями. Все это искусно сконструированная иллюзия. Гермиона взмахивает палочкой, и комната колышется и двигается. Булькающие в котлах зелья высыхают, пламя гаснет. Стопки книг и конспектов исчезают, открывая пустые столы. Фотографии ее пациентов исчезают из поля зрения, оставляя пустые, стерильные стены. Остается только небольшой котел, слабо дымящийся в центре одного из столов в левом конце комнаты. В его глубине шевелится что-то темное. Рядом с ним лежит блокнот в кожаном переплете. Она отодвигает стул и берет блокнот, открывая его на первой странице без пометок. Последняя запись сделана три дня назад. Это был плохой день, и это видно по дрожащим буквам, которые она написала под холодной усмешкой Северуса Снейпа, чья темная мантия блестела от крови, которая все еще беспрепятственно вытекала из двух колотых ран на шее. Снейп, говорится в записи. Дальнейшего прогресса нет. Это было все, что она успела записать, прежде чем ринуться к лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз, молясь, чтобы он не последовал за ней домой через камин. Молясь, чтобы он не стоял над ней в темноте ее спальни, наблюдая, как она тщетно пытается погрузиться в успокаивающее забытье сна. Сегодня все немного проще. День 349: Колин Криви ждал в палате, когда я пришла. Он не пытался установить контакт. Она делает паузу, чтобы обмакнуть перо в чернила, и заглядывает в котел у своего локтя. Решение найдено. Оно цвета смолы и слегка пахнет серой. По одной капле в каждый глаз. В течение недели я узнаю, сработает ли это. Пожалуйста, пусть оно подействует. Я не могу Перо ломается у нее в руке, и чернота забрызгивает страницу. Выругавшись, она отодвигает блокнот, стараясь дрожащими пальцами не потревожить мокрые кляксы, и встает. Из кармана она достает чистую бутылочку — маленькую, стеклянную, снабженную пипеткой — и наливает в нее струю темного зелья, прежде чем снова спрятать. Через несколько мгновений лаборатория возвращается в свое первоначальное состояние, фальшивые эксперименты собирают фальшивые данные для пациентов, которых она отказалась спасать. В углу тень, слишком высокая, чтобы быть Колином. Она сжимает свою палочку и, уходя, не смотрит на нее.

——

Следующие четыре дня проходят тихо, в уголках ее зрения нет ничего, чему там не место. Это хорошо, говорит себе Гермиона, шагая по проторенной дорожке. Четыре дня без смерти — это благословение, и это означает, что она может сделать свою работу, пойти домой и хоть раз нормально выспаться. Она может пересчитать по пальцам обеих рук, сколько раз за последний год она встречалась взглядом со своим отражением в яркой поверхности зеркала, оценивая свою внешность почти так же тревожно, как и все, что может скрываться за ее плечом. Но отдых помогает, и когда в конце недели она ловит свое отражение в туалетах Святого Мунго, ей приятно видеть легкий румянец на своих щеках. Тем не менее, если ее призраки не появятся, она не сможет протестировать лекарство. Ожидание едва ли не хуже, чем их присутствие; всю неделю она балансировала на острие ножа, ожидая падения. Если это сработает, она будет свободна. Сможет вернуться к своей жизни, покинуть палату, где никогда ничего не происходит. Сможет принять предложение Чжоу о переводе в отделение «Серьезных укусов» и не беспокоиться о том, что примет за обезглавленную жертву пострадавшего на войне, которого на самом деле там нет, и ее безумие станет достоянием всех. Если не сработает… Она еще не решила, что это будет означать. Это не первая ее попытка и даже не тридцатая. Но Гермиона нутром чует, что она последняя. Сколько еще она сможет вздрагивать от воображаемых звуков? Сколько еще дней она сможет проходить сквозь этот кошмар с широко открытыми глазами? Она уже чувствует, что ее рассудок на грани срыва, а палата Януса Тики с ее длинными рядами коек манит к себе. Она представляет, как Мэвис ложечкой кладет ей на язык снотворное, и содрогается.

——

Когда она возвращается домой тем вечером, Гарри ждет в ее гостиной с выражением лица, которое предупреждает ее, что он практиковался в спорах в ее отсутствие. Она пытается остановить свой инстинкт — первое, что она делает, войдя в любую комнату, — но к настоящему времени он слишком укоренился. Слишком важная тактика выживания, чтобы ее игнорировать. Ее взгляд скользит по его плечу, обшаривая квартиру. Углы, тени, дверные проемы. Отбой. Они одни. — Почему ты здесь? — требовательно спрашивает она. Если начнется драка, Гермиона вполне может быть той, кто ее начнет. — Ты прекрасно знаешь, почему. — Гарри развалился на подушках ее дивана — явный признак того, что он не уйдет, пока не скажет то, ради чего пришел. — Не надо, Гарри. Я работала. — Ты всегда работаешь. — У нас не хватает персонала. Палата… Он вздрагивает, словно от боли. Мне тоже больно, хочет сказать она. Ты даже не представляешь, как мне больно. — Ты сказала, что придешь, — говорит он ровным голосом, старательно сдерживаясь. — Нет, я не говорила, что приду. Я сказала, что не смогу отпраздновать Рождество, потому что мне нужно заступать на смену. Когда руки Гарри сжимаются по бокам, становится ясно, что он представляет, как крепко сжимает ее плечи. — Поэтому мы перенесли Рождество ради тебя, а ты так и не появилась. То же самое и на Новый год. — Я была занята. Мне правда жаль. — Гермиона не знает, сколько раз она произносила эти слова за последний год. Они звучат деревянно при повторении. — Слишком занята, чтобы ответить хотя бы на одно из них? Он запускает руку за спину и достает пачку писем, некоторые от него, другие от Джинни и Рона. Многие из них не распечатаны. Они обвиняюще трепещут, зажатые в кулаке Гарри. — Ты рылся в моих вещах? — Она втягивает воздух. Ее разум перебирает все улики, которые он мог найти. Нацарапанные заметки, спрятанные в прикроватной тумбочке. Книги по психологии маглов с пометками на полках. Но нет, она была осторожна. Все надежно спрятано в подвале Святого Мунго. Вспышка страдания пробегает по лицу Гарри, когда он осознает обвинение. — Это не нападение, Гермиона. Я… мне жаль, если так выглядит. Но я больше не могу на это смотреть. Я не знаю, что делать, но я просто не могу… — У меня был долгий день, Гарри. Думаю, тебе следует уйти. — Гермиона, посмотри на себя! — Он вскакивает на ноги, но в его глазах страх, а не гнев. — Тебе… тебе нужна помощь! Если ты не хочешь со мной разговаривать, все в порядке, я понимаю. Но тебе нужно с кем-нибудь поговорить, я пойду с тобой… — Со мной все в порядке! — говорит она и готова расплакаться от острой боли, вспыхивающей в груди. Как бы ей хотелось, чтобы эти слова были правдой. Гарри, похоже, взвешивает преимущества указания на очевидное; с ней что-то ужасно не так, и это продолжается уже год. Но вместо этого он избирает более мягкую тактику. — Брось работу, — умоляет он, его голос низкий и просящий. — Переезжай жить ко мне. Прошу, Гермиона, что бы ни случилось, мы разберемся с этим вместе. Чувство вины выворачивает ее наизнанку. Расскажи ему, приказывает она себе в сотый раз. Она снова пытается выплеснуть это из себя, чтобы теперь это стало его ношей. Но ее губы не двигаются, а слова застревают за зубами. Она пережила слишком много неудач, чтобы рассказать ему сейчас. Если Гермиона не сможет найти лекарство, это неизлечимо. Разве не так о ней скажут? И в любом случае, рассказать ему — значит привести его в лабораторию. Значит показывать ему неопровержимые доказательства того, что это не проклятие, она не была отравлена, у нее нет магловского психического заболевания, и в ее мозгу нет опухоли, а затем наблюдать, как он приходит к тому же осознанию, что и она, — что ее последняя надежда — маленький янтарный флакончик в кармане. Ей следовало пойти к нему год назад и позволить прийти к такому выводу вместе с ней. Регулярно отрезать по ломтику, а не катастрофически резко оторвать пластырь надежды. Теперь Гермиона это знает. Но Гарри не сможет смириться с тем, что не сумеет спасти кого-то, а она не может смириться с мыслью о том, что ее заставят дать полный отчет обо всех способах, которыми она не смогла спасти себя. — Гарри, — произносит она и замолкает. В темном коридоре позади него ее взгляд привлекает какое-то движение. Воспользовавшись ее молчанием как возможностью, Гарри кладет руки ей на плечи. Он что-то говорит, почти то же самое, думает она. Но ее глаза прикованы к теням, где что-то шевелится, и она не слышит его. Это снова Снейп? Гермиона обнаруживает, что у нее пересохло во рту. Ей приходится несколько раз попытаться, прежде чем подобрать слова. — Мне нужно, чтобы ты ушел, — говорит она, заставляя себя на мгновение встретиться взглядом с Гарри, прежде чем темнота снова притягивает ее глаза. Там кто-то есть, скрытый тенью. Гермиона напрягается, чтобы разглядеть вспышку белой кожи, вихрь темной мантии. Снейп, в отчаянии говорит она себе. Это всего лишь Снейп. Но Снейп не улыбается ей, сверкая зубами, похожими на ножи. Гермиона отшатывается назад. Ее колени задевают кофейный столик, и она спотыкается, едва удерживаясь на руке Гарри. — Гермиона, что?.. — Уходи! — рычит она, поворачивая голову, чтобы посмотреть на него. Ее пальцы дрожат, когда она сжимает маленькую бутылочку в переднем кармане джинсов. — Нет, я никуда не пойду! — Гарри смотрит на нее, как на незнакомку. Он должен уйти. Она не думает, что сможет сделать то, что ей нужно, когда его пальцы впиваются в ее кожу и он выглядит почти таким же испуганным, какой она себя чувствует. Она пытается снова, оттаскивая его к камину. — Мы поговорим завтра, обещаю. Мне просто нужно отдохнуть. Завтра я буду чувствовать себя лучше. — От взгляда, брошенного ему за спину, ее пульс учащается, так громко отдается в ушах, что она едва слышит собственные слова. — Пожалуйста, Гарри. — Здравствуй, маленькая грязнокровка, — напевает Беллатриса, выходя на свет. — Блять! — Ее пальцы сводит судорога, и флакон падает на пол. Издевательский смех Беллатрисы преследует ее, когда она падает на колени, ползя за ним по доскам пола. Когда ее руки обхватывают холодную поверхность, она прижимает его к груди, почти рыдая от облегчения, что стекло не треснуло. Только сейчас она понимает, насколько близка к тому, чтобы сломаться. Что, если бы флакон разбился, она разбилась бы вместе с ним. Что, если зелье внутри не сработает… Она чувствует, как руки Гарри отчаянно порхают вверх по ее рукам, плечам, пытаясь убедиться, что она не пострадала. Он зовет ее по имени тем голосом, который так же знаком, как изношенное одеяло, но она не может найти в нем утешения, потому что, когда она поднимает на него глаза, рядом Беллатриса. Длинные пряди черных волос касаются груди Гарри, когда мертвая женщина наклоняется, одним желтым ногтем прослеживая дорожку вниз по его щеке. — Гарри Поттер, — шепчет она почерневшими губами, и грудь Гермионы сжимается. — Нет! — В ее руке волшебная палочка. Ей требуется вся ее сила, чтобы направить ее на Гарри, а не на пустое пространство рядом с ним, место, где стоит кошмар, жестоко улыбаясь ей сверху вниз. — Иди, — хрипит она. — Гермиона… — Его брови сходятся на переносице. — Я не хочу, чтобы ты был здесь! Оставь меня в покое! — Его фигура расплывается перед ее глазами, и она вытирает глаза тыльной стороной ладони, той, что все еще сжимает бутылку. — Флиппендо! Заклинание застает его врасплох, отбрасывая на несколько футов назад через всю комнату. Всего на мгновение она видит его лицо, искаженное болью, беспокойством и замешательством. А затем Беллатриса встает между ними, и Гермиона закрывает лицо руками. Гарри медлит. Она знает, как выглядит, трясясь на полу без видимой ему причины, и думает, что он ни за что не оставит ее в таком состоянии одну. Но по полу раздаются его шаги. — Я вернусь, Гермиона, — говорит он ей, прежде чем языки пламени уносят его прочь. Она поднимает голову и закрывает камин, прежде чем успевает передумать и броситься за ним. — Прекрасно! — Беллатриса радостно смеется. — Теперь нас лишь двое. — Ты ненастоящая, — выдыхает Гермиона. Ее пальцы отчаянно теребят крышку бутылки. — О, я не думаю, что это имеет значение, не так ли? — Она делает шаг, заставляя Гермиону пятиться назад по полу. Ноги ее не держат; она даже не пытается бежать. — В любом случае, я могу сломать твой разум, как веточку. Крышка отстегивается. Гермиона подносит ее к лицу, набирая темную жидкость в пипетку. Она запрокидывает голову, чтобы капелька попала ей в глаз. Но ее рука сильно дрожит, и вместо этого жидкость попадает ей в волосы. — Тебе помочь? — насмехается над ней Беллатриса. — Ты ненастоящая. Ты ненастоящая. — Следующая попытка Гермионы скатывается по ее щеке ручейком слез. — Ты так считаешь? Давай выясним. — Она бросается вперед, хватает Гермиону за предплечье, и ее шрам загорается. Гермиона кричит и пинается, но ее ноги проходят насквозь. Она вырывается, достаточно сильно, чтобы ослабить хватку на руке, но отдача выплескивает содержимое фиала ей на лицо. — Нет! — выдыхает она, проводя руками по щекам, собирая капли зелья, стекающие с подбородка. Контролируемые испытания, протокол, дозировка: все забыто, когда она отчаянно втирает черную жидкость в глаза, проводя подушечками пальцев по радужкам. Когда ее глаза щиплет не только от слез, она прижимает ладони к векам, чтобы скрыть это. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Слова сливаются в одну длинную цепочку звуков, когда Гермиона считает до пяти. Десяти. Слепо падает на пол и набирает в легкие побольше воздуха. Обнаруживает, что все еще не готова смотреть. Проходят минуты, прежде чем она находит в себе мужество отнять руки от лица. Ее веки опухли от слез и зелья, зрение затуманено. Она три раза сильно моргает. Лежа на боку, она должна видеть коврик, прижимающийся к ее щеке, потертую деревянную ножку дивана. Но когда ее зрение проясняется, перед ней только Беллатриса. Она лежит рядом с ней, как любовница, их лица всего в нескольких дюймах друг от друга. — Бедная маленькая грязнокровка, — успокаивает она, и ее голос пробегает по Гермионе, словно ветер по обледенелым ветвям. — Пора возвращаться домой.