Глава 2

Часы пролетают незаметно. Гермиона не спит, или, по крайней мере, ей кажется, что не спит. Она каталогизирует ощущения, чтобы скоротать время: царапанье спутанных волос по щеке, боль в бедре, где оно прижимается к твердому полу, влажное, зловонное дыхание, обдающее ее лицо через равные промежутки времени. Беллатриса больше не прикасается к ней, и Гермиона спрашивает себя, не показалось ли ей, что огонь пронесся по ее нервным окончаниям, когда когтистая рука сомкнулась на ее предплечье. Возможно, это была просто фантомная боль, медленно действующий яд, дремлющий в ее шрамах и ожидающий пробуждения. Ее призраки никогда раньше не вступали в контакт. Она не думала, что может стать хуже. Ну, теперь она знает лучше. В какой-то момент после полуночи Гермиона чувствует, что снова одна, хотя и не может заставить себя поднять веки. Она заперта в клетке собственного тела, контроль над мышцами полностью передан страху. Ты — Гермиона Грейнджер, говорит она себе. Ты переживешь. Ты найдешь лекарство. Ты спасешь себя. Ей кажется, что она описывает кого-то другого. Тем не менее, она не может вечно лежать на полу в своей гостиной, хотя бы потому, что Гарри рано или поздно придет сюда. Тогда ничто не поможет ей так быстро оказаться на больничной койке, как если он застанет ее в том же положении, в котором оставил восемь часов назад. Нужно позаботиться о пациентах. Мэвис будет ждать ее возвращения в палату. Мир не перестает вращаться только потому, что она превратилась в тонкую, словно бумага, копию женщины, которой была год назад. В конце концов, один из этих аргументов срабатывает, и ее мышцы расслабляются. В ванной она заставляет себя встретиться взглядом со своим отражением, чтобы оценить темно-фиолетовые синяки под глазами и кожу, настолько давно не тронутую солнечным светом, что веснушки почти исчезли. Она расплетает свои косы, которые весь день были заплетены и спрятаны под целительскую шапочку, а за ночь запутались от соприкосновения с ворсом ковра. Она крутит шеей, чтобы ослабить боль, затем повторяет заклинание, которое использовала на Чжоу прошлой ночью. Стоя под горячими струями воды, она не спеша распутывает колтуны у основания черепа. Выйдя из душа, она одевается, затем наклоняется, чтобы вытащить пустой чемодан из-под кровати, и легким движением волшебной палочки возвращает ему прежний размер. Затем она начинает собирать вещи. Независимо от места назначения, все должно поместиться. Когда она заканчивает, ее гардеробная оказывается почти пустой, а в ванной нет ничего, что, по ее мнению, могло бы ей понадобиться на время неопределенного отсутствия. Единственное, что осталось упаковать, — это дневники, спрятанные у подножия лестницы в Святого Мунго. Потом она сможет уйти. Гермиона не позволяет себе называть это решение его настоящим именем: побег.

——

В начале смены в больничной раздевалке царит веселая суета. Гермиона обменивается скупыми улыбками с другими целителями, пока они надевают свои дневные халаты и фартуки. Грейнджер незаметно прячет свой чемодан, с помощью магии снова ставший миниатюрным, в шкафчик. — Доброе! — Чжоу весело приветствует ее, запихивая свою сумку в соседний шкафчик и запирая его палочкой. Гермиона с опущенными глазами повторяет приветствие, фиксируя завязки фартука за спиной и наматывая концы на узел, чтобы заправить и убрать подальше. И все же краем глаза она видит, как улыбка сползает с лица Чжоу, пока она изучает Гермиону. — Гермиона, ты…? — девушка замолкает, затем пытается снова. — Ты выглядишь… — Я в порядке. — Грейнджер не утруждает себя тем, чтобы ее слова звучали правдоподобно. Ей осталось проработать здесь около двенадцати часов. Чжоу даже не узнает о ее уходе, пока не выйдет из больницы сама. — Ладно. — Чанг озабоченно обдумывает это слово, но не настаивает. — Ну, в любом случае. Я столкнулась с Луизой снаружи. Она сказала отправить тебя наверх, если мы встретимся. Брови Гермионы сходятся на переносице. Их босс, если Луизу можно так назвать, почти не взаимодействует с целителями. Насколько Гермиона может судить, Луиза здесь для того, чтобы подписывать платежные квитанции и утверждать заявки на отпуск. За время своей работы Гермиона осознала, что у нее было несколько больше полномочий, чем у ее коллег, без сомнения, благодаря ее репутации героини войны и звездного целителя, но, тем не менее, она не знает никого, кого вызывали бы в кабинет Луизы перед началом смены. — Я все равно собиралась подняться туда. Спасибо. — Грейнджер закрывает свой шкафчик, стучит по нему палочкой и поворачивается, чтобы уйти. — Гермиона… Она неохотно разворачивается на каблуках, чтобы взглянуть в лицо Чжоу. Беспокойство переполняет ведьму настолько, что разливается по ее лицу и выплёскивается наружу, словно неосторожные волны в набранной до краев ванне. — Я ничего не сказала. Я знаю, это не мое дело, но… — Чжоу обводит взглядом гудящую комнату, но все слишком заняты тем, что зевают в ладоши и завязывают шнурки, чтобы обращать внимание на их тихий разговор. — Когда Джинни уехала, я подумала, что, может быть, тебе не с кем поговорить. И ты могла бы, знаешь... Поговорить со мной. — Я уже сказала, что со мной все в порядке. — От усталости все конечности Гермионы наливаются свинцом. — Нет, и ты уже целую вечность не в порядке. Каждый раз, когда я тебя вижу, ты все меньше похожа на саму себя. Есть ли хоть кто-нибудь, кто не заметил? Кто-нибудь, кто не выжидал до этого момента, когда трещины стали слишком глубокими, чтобы их игнорировать? Ярость закипает в горле Гермионы при одной мысли об этом. Неправильная эмоция, но она всегда присутствует, скрытая под поверхностью безразличия. Грейнджер слишком измучена, чтобы прятать ее сейчас. Как Чжоу вообще смеет вести себя так, будто она вообще что-то о ней знает. Никто не смог бы поступить лучше в таких обстоятельствах. Никто бы так сильно не цеплялся за остатки собственного здравомыслия, как Гермиона. — Мне пора, — резко говорит она, стараясь не чувствовать себя виноватой при виде выражения лица Чжоу. Гнев гонит ее на верхний этаж, в кабинет Луизы, прежде чем она успевает подумать о том, что скажет, когда доберется туда. — Я ухожу, — выпаливает она, едва переступив порог. — Сегодня моя последняя смена. И вы хотели что-то обсудить? Луиза не сразу отрывает взгляд от бумаги, на которой что-то строчит, лишь бросает на нее страдальческий взгляд, прежде чем размашисто поставить подпись внизу. Это полная женщина средних лет, одетая, как всегда, в старомодную, хотя и опрятную мантию. Из-за вечно озабоченного вида на лбу у нее появились глубокие морщины, хотя Гермиона так и не смогла понять, что именно вызывает такой стресс в ее работе. В ее животе снова закипает гнев, и на этот раз Гермиона может распознать в нем зависть. Чего бы она только не отдала за простую канцелярскую работу, за то, чтобы свой след в ее жизни оставил стресс, связанный с балансированием бюджетов, а не бесконечный кошмар, в который превратилась ее жизнь. Еще внутри Грейнджер печаль из-за того, что она сдается. Но она продолжит тащить с собой остатки собственных амбиций и мечтаний, словно почерневшую конечность, которую уже давно не спасти. — Ты… Но ты не можешь, — говорит Луиза, роняя перо и жестом приглашая Гермиону сесть. — Боюсь, ты правда не можешь. Гермиона не уверена, что способна должным образом выразить, как мало ее заботят административные трудности, с которыми столкнется больница в ее отсутствие. — Извините, что так резко уведомила, — безапелляционно заявляет девушка. — Я не смогу без тебя, — сокрушенно произносит Луиза, и морщины становятся глубже. — Куда ты уходишь? Частная практика? За границу? Если речь идет о зарплате, ты, наверное, захочешь сначала узнать мои новости, прежде чем принимать решение. — Нет, ничего из этого. Я не выхожу на новую работу. — А, нет? Тогда что ты будешь делать? Гермиона ерзает на холодном металлическом стуле. «Понятия, блять, не имею», — думает она. — Путешествовать. — Но куда? — спрашивает Луиза, затем, кажется, понимает, что ведет себя грубо. — Прости, что лезу не в свое дело, — добавляет она, не выглядя виноватой, и берет конверт, лежащий в стороне от других стопок пергамента на ее столе. — Просто сейчас появилась возможность, которой я очень надеялась уговорить тебя воспользоваться. — Мне пора в отделение, — безапелляционно заявляет Гермиона, надеясь избежать переговоров, которые запланировала Луиза. — Я вернусь после смены, чтобы подписать все необходимые для увольнения документы. — Вообще-то, сначала выслушай. Луиза достает письмо из конверта, и Гермиона со вздохом замирает. — Пришло ночной совой. Надеюсь, нет необходимости говорить, что я осознаю вероятность того, что у тебя могут быть определенные… претензии к отправителю. Я бы подумала о ком-нибудь другом, если бы могла, особенно, зная, что ты планируешь покинуть нас. Новая волна усталости захлестывает Гермиону, и ей ничего так не хочется, как покинуть этот кабинет до того, как Луиза закончит ходить вокруг да около, что бы она ни пыталась сказать. — Члену правления больницы и одному из ее крупнейших доноров, по сути, требуется целитель, — начинает Луиза, пока Гермиона пытается собраться с силами, чтобы встать со стула. — Ей нужно… ну, на самом деле, дело не в том, что нужно ей, а в том, что нужно нам. В частности, финансирование. Сумма, которую они обещали, если ты согласишься… может значительно изменить ситуацию. Мы могли бы нанять дюжину целителей. Сделать ремонт в палатах, которые в этом остро нуждаются. Ты могла бы нанять ассистента для своих исследований! А зарплата… Гермиона представляет, каким станет лицо Луизы, когда она скажет ей, что никаких исследований не проводилось, что год назад Грейнджер бросила этих бедняг в отделении Януса Тики на произвол судьбы. Но она не готова была произнести это вслух, да это и не имеет значения. Оставить работу — значит оставить лабораторию и всякую надежду на излечение всех этих людей. — Кто? — спрашивает Гермиона, прерывая болтовню. Луиза колеблется, и Грейнджер протягивает руку, чтобы забрать у нее письмо. Оно написано тремя квадратными блоками текста — девушка просматривает их достаточно долго, чтобы убедиться, что этот проситель и правда предлагает суммы, от которых у любого управленца закружится голова, — а внизу чернильными каракулями выведена подпись. Ее взгляд останавливается на двух коротких строчках текста в самом низу. Джек Форней, адвокат От имени миссис Нарциссы Блэк Малфой Гермиона крепко зажмуривает глаза. В комнате кто-то есть, она чувствует это по покалыванию кожи на руках. Беллатриса? Но когда она осторожно оглядывается, то видит, что по-прежнему одна, и компанию ей составляют только Луиза и собственное колотящееся сердце. — Что с ней? — спрашивает Грейнджер, пытаясь скрыть свою странную реакцию. — Она умирает? Гермиона надеется, что нет. Она не хочет быть преследуемой призраком Нарциссы Малфой. — Неизвестно, — отвечает Луиза и тут же указывает на самый верх письма. — Она очень больна, по словам ее представителя, ей требуется постоянный уход. Если ты согласишься остаться на шесть месяцев и заняться ее случаем, мы получим… — Подождите, — резко перебивает Гермиона. Гнев возвращается. — Вы хотите продать меня Малфоям? — Продать тебя? Нет, конечно, нет. Никто не пытается… — Но разве у меня есть выбор? — снова обрывает ее Гермиона. — Конечно, есть. — Луиза выглядит оскорбленной. — Разве ты только что не уволилась? У меня нет полномочий заставлять тебя. — Но если бы я просто не вошла сюда и не сказала, что ухожу. Был бы у меня тогда выбор? Луиза удивленно смотрит на нее, и Гермиона может сказать, что она делает те же вычисления, которые делают все, когда наконец осознают, что она не такая наивная маленькая инженю, как они считали. — Я думала, ты увидишь, на что способны деньги. Посчитала, что у тебя возникнет профессиональное любопытство по поводу случая миссис Малфой. — Они могут отправить ее сюда, если она так больна. Или попросить кого-нибудь из других целителей сделать это. В этом письме они не просят конкретно меня, и я могу вас заверить, что Малфои не хотят, чтобы я была там. — Конечно, хотят! Смотри, — Луиза возвращает письмо в свои руки: — Квалификация должна включать: обширный опыт работы с прогрессирующими и хроническими заболеваниями магической природы, подтвержденный опыт разработки методов лечения проклятий неизвестного происхождения… Совершенно очевидно, кого они хотят. Гермиона услышала достаточно. Пусть Нарцисса и ее сын сгниют в этом их особняке, думает она, и обнаруживает, что все еще удивляется тому, как мало она теперь похожа на ту женщину, которой была раньше. Еще больше умерших частей себя, которые нужно оплакивать. — Я опаздываю на свою последнюю смену, — произносит Гермиона, вставая. — Мне нужно идти. — Вообще-то, не нужно, — говорит Луиза, внезапно смутившись. — Я уже позвонила кое-кому, чтобы тебя подменили. Они срочно ищут целителя, и я надеялась… Луиза напряженно сидит за своим столом, явно готовясь к новой вспышке гнева, но буря, от которой Гермиона отчаянно пыталась убежать, только что настигла ее. Гроза бьет по люкам, которые она создала, угрожает вырвать их с корнем. Грейнджер думала, что у нее будет больше времени; спокойный день, пока она занимается делами палаты, пока составляет план действий. Она хотела попрощаться не только со своими пациентами, которые вряд ли заметят ее отсутствие, но и с самой собой, с той личностью, которую она создала. Теперь, когда у нее не осталось тех последних двенадцати часов, за которые она надеялась разобраться в своей новой бесцельной реальности, опрометчивость принятого решения ошеломляет ее. Но альтернативой является Малфой Мэнор. Когда она моргает, то видит, как кривятся губы Беллатрисы, наблюдающей за тем, как последние осколки Гермионы разлетаются по полу, словно осколки разбитого стекла. — Я отклоняю ваше предложение. Отправьте мой последний чек совой, — говорит она и выходит из кабинета.

——

Гермиона погружается в фантазии, как в теплую ванну. Она медленно поворачивается, вглядываясь в заметки, нацарапанные ее рукой на доске, в радостно булькающие в котлах зелья, в стопки справочных текстов, исписанных фиолетовыми чернилами. И хотя она знает, что они ненастоящее, Гермиона испытывает прилив гордости за то, что создала. Когда-то это было по-настоящему. Шесть человек оказались дома со своими семьями из-за нее. Шесть неизлечимых проклятий больше не являются неизлечимыми. Было бы больше. Она не виновата в том, что этого не случилось. Гермиона взмахивает волшебной палочкой, и иллюзия рассеивается. Со дна ящика стола она достает пять дневников, от корки до корки заполненных ее заметками, тестами и неудачами. Грейнджер кладет их на столешницу рядом с шестой и последней тетрадью, все еще открытой на последней записи. Вместе они рассказывают всю печальную историю, начиная с того первого дня много лет назад, когда в лифт вместе с ней вошёл труп Ремуса Люпина. Ей невыносимо читать эти ранние записи. Оптимизм просачивается сквозь пергамент вместе с чернилами. Между строк, словно сноски, появляются первые зачатки гнева. Почему я? Разве я недостаточно отдала? Когда позже Грейнджер бросит эти дневники в огонь, она надеется, что пламя поглотит эти бесполезные вопросы, заполняющие ее рассудок. Но сначала еще одна, заключительная запись. Гермиона берет перо. День 354, — пишет она. Беллатриса Лестрейндж. Не упущена ни одна деталь. Гермиона заставляет себя рассказать о своей ночной ссоре с Гарри, о том, как ее охватила паника, когда тени позади него заколебались и собрались во что-то, имеющее форму. Что-то с руками, зубами и плотной плотью. Она пишет о боли в своем шраме, о том, как он ожил от прикосновения Беллатрисы, как будто голодный пес, ждавший возвращения хозяйки. Эта боль, она не была внешней. Она жила внутри, выжидая. Но почему она не убила меня? Она могла прикасаться ко мне, а я была не в силах ей сопротивляться. Всплывает на поверхность еще один фрагмент прошлой ночи. Который она пыталась игнорировать. — Пора возвращаться домой. Перо неуверенно водит по бумаге. По большей части ее призраки с ней не разговаривают, а если и разговаривают, то только потому, что им нравится разбирать ее на части, кусочек за кусочком. Но слова Беллатрисы вызывают в памяти другую ужасную ночь, произошедшую около пяти месяцев назад, и насмешки другого давно умершего врага. Гермиона стояла в душе, подставив лицо под струю воды, пытаясь забыть. Почти обжигающая вода стекала по ее обнаженной спине на пол, а волосы, отяжелевшие от кондиционера, толстой косой лежали на плече. Гермиона отчитывала себя за то, что тратит воду впустую — вылезай — и когда повернулась, чтобы подставить волосы под струю, открыла глаза и увидела, как по ее обнаженному телу скользит сверкающий голубой взгляд Фенрира Сивого. Она закричала, ударившись головой о стену. Записывая этот инцидент позже, Грейнджер пришла к выводу, что ее спасло сотрясение мозга, потому что все, что она помнила с того момента, — это лишь фрагменты сцен, вроде тех, которые бесконечно повторяются на страницах волшебных журналов. Она помнит, как прижалась к холодному кафелю, когда Сивый опустился перед ней на четвереньки. Гермиона приложила всю силу, пытаясь оттолкнуть его, но он не сдвинулся с места, будучи минимум в два раза больше ее. Он оказался под струями воды вместе с ней, но вместо того, чтобы пройти сквозь него, как она ожидала, капли намочили его изодранную одежду. Вода, скопившаяся на полу душа, была красновато-коричневой, как старый кирпич. Когда Гермиона взглянула на него, она подумала, что, должно быть, ударилась головой достаточно сильно, чтобы повредить кожу. Но потом он повернулся, обнажив край белой кости, торчащей из-под его прямых волос, и она вспомнила, как он умер. Сброшенный с виадука, хруст его костей затерялся в вихре магического огня. Кровь оборотня стекала по ее ногам в канализацию. Загнанная в угол, как пойманная в ловушку добыча, Гермиона подтянула колени к груди, оставляя ногтями красные полумесяцы на голенях, когда он навис над ней. Она помнит, как Сивый разговаривал с ней, казалось, часами, с тошнотворным восторгом описывая, что он мечтал сделать с ее подростковым телом много лет назад, когда Темный Лорд наконец прикончит ее. Большая часть его слов оседала броней на коже, отчаянно пытаясь заглушить нарастающий страх перед прошлым. Одна маленькая милость, которая почти не компенсировала всего остального. Наконец, когда Гермиона полностью оцепенела от ужаса происходящего, она подобрала ноги под себя и встала. Крепко прижав одну руку к груди, она перешагнула через него и выбралась из душа. Его смех эхом отразился от кафельных стен, когда она выходила из комнаты. Но была одна вещь, которую он повторял ей снова и снова, и этого оказалось достаточно, чтобы она запомнила. Гермиона выбирает дневник из середины стопки и листает его, чтобы найти нужную запись. Чернила размазаны от слез, почерк дрожащий, но она все еще может разобрать слова. Ты наша. Ты наша. Ты наша. Она просматривает свою последнюю запись. Пора возвращаться домой. — Кто из вас считает, что у вас есть на это право? — бормочет Гермиона, обводя слова пальцем. Не Беллатриса. Не Сивый. Даже не Волдеморт. Все мертвы, и ни один не пал от ее руки, как бы ей ни хотелось, чтобы именно она занесла волшебную палочку. Ее рука пульсирует, и она закатывает рукав, чтобы рассмотреть выступающий шрам. Гермиона думает о той вспышке боли, которая, казалось, исходила из глубины души. Если она сконцентрируется, то сможет почувствовать, как дрожь пробегает по всей лучевой кости. Девушка представляет, как внутри нее боль строит дом, зарывается в ее плоть, словно червяк. Боль жила внутри, выжидая. В голове у Гермионы вспыхивает непрошеное заклинание, модификация диффиндо, которая оставит ее нервные окончания нетронутыми, когда рука будет аккуратно отделена от тела. Вздрогнув, Грейнджер одергивает рукав. Что, если, — пишет она, затем останавливается, и кончик ее пера дрожит над дневником. — Что, если это не в моей голове? Или если это так, но все равно каким-то образом реально? Что, если в моей руке спрятана связь, привязывающая их ко мне? Привязывающая меня к этому месту? Пора возвращаться домой. Надежда опасна. У нее есть шесть дневников, которые она может показать в качестве доказательства. Они нашептывают ей на ухо ложь, тихую и соблазнительную, и она осознает, что уже обрисовывает план на странице резкими, смелыми штрихами чернил. Возможно, на кончике лезвия яд. Пока Гермиона кричала, ничего не понимая, подействовало проклятие крови. Гермиона не уверена, с чего это началось и почему проклятие бездействовало десять лет, прежде чем пробудиться. Но она знает — по крайней мере, она думает, что знает, и в этом она уверена больше, чем в чем–либо за долгое время, — где это закончится. И кто ждет ее там.

——

Луизе хватает такта не выглядеть чрезмерно довольной, когда Гермиона возвращается, чтобы сообщить ей, что она передумала. — Я немедленно отправлю ответ, — говорит женщина, протягивая руку за чистым листом пергамента. — Не беспокойтесь, — отвечает Гермиона. Она не может скрыть негодования на своем лице, даже не пытается. — Я сообщу им лично. Она выхватывает письмо из рук Луизы и уходит. В течение следующего часа она совершает набеги на больничную кладовую в поисках всего, что, по ее мнению, могло бы пригодиться. В письме отсутствуют какие-либо полезные подробности о состоянии Нарциссы Малфой, как будто поверенного специально проинструктировали говорить расплывчато. Недуг магической природы может вызвать практически любые симптомы, от отказа органов до ран, которые не заживают, и местной сыпи. Гермиона представляет, как Нарцисса лежит на постели из-за укуса феи, и на всякий случай берет с собой банку антисептической мази. Когда она заканчивает, и медицинская сумка, перекинутая через плечо, отягощается позвякивающими пузырьками и мотками марли, Грейнджер спускается вниз, чтобы забрать свою вторую сумку — чемодан, который она собрала всего несколько часов назад. Неужели прошло всего несколько часов с тех пор, как она решила — отчаянно, бессмысленно — попытаться сбежать от своих видений? Гермиона ищет связь между моментом, когда она вытащила чемодан из-под кровати этим утром, и решением перебраться в Малфой Мэнор на шесть месяцев, но связи нет. Это всего лишь совпадение, что письмо попало в кабинет Луизы как раз в то время, когда на другом конце города Гермиона собирала вещи. Девушка просовывает записку в шкафчик Чжоу через узкую щель. Это прощание, которого она не планировала писать, но теперь ей нужно разгадать медицинскую загадку, и, возможно, ей понадобится союзник. В поместье Малфоев ее может ждать все что угодно, а Чжоу знает о лечении физических травм больше, чем кто-либо другой. Несмотря ни на что, Грейнджер заинтригована. Луиза назвала это профессиональным любопытством. Гермиона надеется, что так и есть. Что ее нетерпение не вызвано ее нездоровым интересом к страданиям Нарциссы Малфой. Как только ее вещи были собраны, Грейнджер отнесла обе сумки к общественному камину в холле возле входа в больницу. Осталось только попрощаться, и это прощание будет гораздо более трудным. Ее пульс неприятно стучит в горле, когда она проходит сквозь пламя и оказывается на площади Гриммо, двенадцать. Обветренные уши Кикимера подергиваются, когда он поворачивается и бросает на нее взгляд, полный отвращения. — О… э-э-э… привет, Кикимер. Гарри дома? — Мастера Гарри нет дома, — неохотно сообщает он ей. Гермиона не любит оставлять сообщения древнему эльфу. Она никогда не может быть уверена, точно ли они переданы или нет. — Тогда я могу подождать здесь? Или не мог бы ты позвать его? Это важно. Кикимер издает звук, который, вероятно, является протяжным вздохом, хотя больше похож на стон. Но прежде чем он успел ответить, за ее спиной вспыхнуло пламя, и Гарри бросился к ней. — Гермиона! Он поднимает ее, обхватывает руками ребра и сжимает так сильно, что она не может нормально дышать. Но речь идет о его комфорте, а не о ее, поэтому она успокаивающе проводит ладонями по его лопаткам и ждет, когда он ее отпустит. Когда он это делает, ей вспоминается лицо, которое она видела в зеркале утром. Синие круги того же оттенка, что и ее собственные, залегли у него под глазами. Его волосы — катастрофа и в лучшие времена — не видели расчески целый день. Тревожные морщинки на его лбу вызывают у нее чувство вины. — Я в порядке, — говорит она ему и старается не поморщиться, когда беспокойство на его лице сменяется злостью. Это то же самое, что она сказала ему вчера вечером, и сейчас это такая же ложь. — Я только что был у тебя, потом пошел в Мунго, но в палате был другой целитель. Где ты была? — спрашивает он. — Мы с тобой, должно быть, разминулись. Давай присядем? На скулах Гарри играют желваки, но он осторожно кивает и жестом приглашает ее сесть на диван. Сначала она наклоняется, чтобы вытащить сверток из одной из своих сумок, стоящих возле камина. — Что это? Куда ты? — его голос становится резким, когда он впервые замечает ее чемодан. — Это то, что я пришла тебе сказать. — Гермиона снова чувствует себя виноватой, когда думает о том, что вообще не собиралась ему говорить. Дневники, все шесть из них, перевязанные бечевкой, лежат у нее на коленях, а не в камине, куда она планировала бросить их, прежде чем исчезнуть насовсем. — Гарри, — начинает она, как только он усаживается в кресле напротив, а Кикимер уходит, чтобы подслушивать в коридоре. — Я хотела сказать… Ну, во-первых, я прошу прощения за вчерашний вечер. Гарри открывает рот, но она останавливает его. У Гермионы не запланирована речь, у нее нет практики произносить такие слова вслух, но она чувствует, как у нее сжимается горло, и уверена, что это ее единственная возможность озвучить их. — Знаю, что была сама не своя. Не только прошлой ночью, но и весь прошлый год. Последние триста пятьдесят четыре дня, если быть точной. — Один палец водит по кожаному корешку самого верхнего блокнота, пока она говорит. — Что–то… что-то не так. Сначала я не сказала тебе, потому что не хотела, чтобы ты волновался. А потом я не сказала, потому что мне было стыдно, и я думала, что смогу все исправить, пока никто не заметил. Жар вспыхивает у нее в глазах и разливается по всему телу. Она видит, что Гарри, сидящий напротив, всеми фибрами души стремится вмешаться, снять с нее бремя, все исправить. Но из-за того, что она попросила его об этом, он продолжает молчать, и этот маленький знак его доверия заставляет ее слезы литься еще сильнее. — Я не смогла спастись от этого, — произносит она сдавленным голосом. — Я так старалась. Но я думала, что смогу спасти хотя бы тебя, если не буду втягивать в это. — Гермиона, пожалуйста, — нетерпеливо обрывает он. — Здесь письмо, — Грейнджер вскакивает на ноги, протягивая дневники, как подношение. Как извинение. — Оно в конце, но, пожалуйста, прочти все с начала. Оно не будет иметь смысла, пока ты не прочтешь все. Письмо — копия того, что лежит у нее в кармане, от Джека Форнея, адвоката. Она верит, что Гарри сможет все собрать воедино. Его руки не двигаются, поэтому она кладет стопку на подлокотник кресла. — Но куда ты направляешься? — спрашивает он, его глаза ищут ответы в ее собственных. — Это есть в письме. Это не навсегда, всего шесть месяцев, и ты можешь связаться со мной. Я смогу навещать тебя. «Возможно», — думает она, но ничего не добавляет. Гарри медленно кивает, переводя взгляд на книги, лежащие рядом с ним. Ей очень хочется, чтобы он пошутил, разрядил напряжение, ласково покачал головой и сказал: «Типичная Гермиона — давать домашнее задание в разгар кризиса», но он даже не пытается. — Ты передашь Рону, чтобы он не переживал? И Джинни, когда закончится сезон? Честно говоря, я бы предпочла сохранить это между нами так долго, насколько это возможно. Она закрывает глаза, чтобы потереть их костяшками пальцев, и в этот момент он встает и притягивает ее к своей груди. На этот раз она прижимается лбом к его плечу, расслабляясь в его объятиях, пока пятна соли на ее щеках не начинают высыхать. — Я ненавижу это, — шепчет Гарри ей на ухо хриплым голосом. — Я ненавижу, что ты не рассказала мне, чем бы это ни было. Я ненавижу, что ты не захотела моей помощи. — Мне так жаль. — Ты будешь приходить? — Конечно. — Малфои, естественно, не рассчитывают, что она безвылазно будет находиться в поместье. Тот факт, что она не знает наверняка, почти заставляет ее рассмеяться, потому что Малфоям повезло, что у них в распоряжении будет такая бесчувственная, хрупкая, как вафля, версия ее самой. Раньше они получили бы список из трех десятков вопросов и встречное предложение. Или, что более вероятно, твердое «нет». — Мне пора. Просто прочти это и постарайся не волноваться. И не приходи. Я напишу, как только смогу. Холод снова пробирает ее до костей, как только она покидает теплое кольцо его рук. — Джинни меня убьет. Она скажет, что я должен был запереть тебя, заставить остаться. — Да, — Гермиона слабо улыбается. — Прости. Гарри пытается втянуть ее в разговор, вытянуть из нее объяснение, но солнце уже высоко, а зимние дни коротки. За мгновение до того, как изумрудная вспышка уносит ее прочь, она видит, как он берет первый блокнот из стопки и сгибает корешок, хранящий ее секреты.

——

Она заказывает капучино и грибной тост в маленьком кафе возле вокзала Кингс-Кросс. Откусив три кусочка, Гермиона отодвигает его в сторону, хотя уже перевалило за полдень и она ничего не ела со вчерашнего обеда. И она понятия не имеет, когда сможет поесть в следующий раз. Персонал — слуги — Малфоев, кисло думает она, вероятно, питается кусочками сухого хлеба и кашей. Что же касается домашних эльфов… Она жалеет, что не захватила с собой вязальные спицы. Это выбор, напоминает она себе, и, хотя на это не похоже, но так и есть. Гермиона могла бы быть в Министерстве, заполнять документы для получения международного портключа и притворяться, что не обращает внимания на взгляд, который бросает на нее ассистент по административным вопросам, когда видит, что она пишет: куда-угодно; все, что доступно; согласна на все. Гермиона могла бы находиться в отделении Януса Тики, коротая время до того дня, когда, наконец, сорвется и начнет кричать на кого-то, кого нет в комнате. Гермиона могла бы быть дома в постели, рядом с которой стоял бы столик, уставленный пустыми пузырьками из-под зелья сна без сновидений. Нет. Это ее выбор — последовать за этим легким приступом боли, который она помнила, к его источнику. Она все еще контролирует ситуацию. По крайней мере, сейчас у нее еще есть свобода воли. Этот проблеск решимости приводит ее в пункт проката автомобилей за углом, где пригоршня банкнот и легкое обаяние конфундуса обеспечивают ей поездку с водителем в Уилтшир. Это абсурдная, капризная идея, но она не могла отделаться от нее с тех пор, как та пришла ей в голову еще в Мунго. Поверенный включил в свое письмо координаты для точки аппарации, сразу за границей охранных чар поместья, но мысль о том, чтобы приехать к воротам на машине, управляемой маглом, удовлетворяет какую-то крошечную бунтарскую потребность в ее сердце. А три часа езды по трассе М4 с пробками — достаточно времени, чтобы подготовить себя. Водитель — тихий мужчина лет шестидесяти, который кладет скарб Гермионы в багажник, прежде чем снять свой бушлат и аккуратно сложить его на пассажирском сиденье. Он, кажется, и без вопросов понимает, что она не в настроении разговаривать, поэтому после минутного замешательства, когда Грейнджер сообщает ему географические координаты вместо фактического адреса, он оставляет ее наедине с ее мыслями. Она планировала использовать это время, чтобы обдумать каждую деталь своего последнего визита в Малфой Мэнор, надеясь, что где-то в этих фрагментах, которые в равной степени являются воспоминаниями и кошмаром, есть ниточка, за которую она сможет потянуть, чтобы разгадать тайну того, что с ней произошло. Но под ней мерно гудит двигатель, когда они едут по городским улицам, и вскоре она погружается в полудрему. Примерно через час громоздкие здания исчезают, и на их месте появляются тихие кварталы и скромные домики с террасами. Дома становятся все меньше, а между ними появляются все более протяженные участки холодной земли и голых деревьев, пока в мгновение ока она не оказывается в сельской местности. За кустами, растущими вдоль шоссе, почти ничего не видно, но Гермиона все равно смотрит. Пейзаж убегает от дороги, исчезая за горизонтом, и она наблюдает, как тени облаков гоняются друг за другом по земле. Это красиво, даже несмотря на то, что зимой все одето в коричневое. Ее мысли возвращаются к другому Малфою, о котором она не позволяла себе думать. Видел ли он когда-нибудь свой дом таким, как сейчас, — бесконечной полосой земли, сливающейся воедино на высокой скорости? Она думает, что, возможно, если бы это было так, он бы понял истинную меру своей значимости. Но потом она вспоминает, что он вырос, летая над этим местом на метле и глядя вниз на свои королевские владения, в то время как она застряла на земле. Солнце начинает свой путь к закату быстрее, чем она ожидала, и, когда они катятся по узкой пустой дороге, она наклоняется вперед, чтобы посмотреть время на приборной панели. — Почти приехали, — заверяет ее водитель, нарушая их долгое молчание. — Как вы думаете, успеем до темноты? — Ее видения и так достаточно плохи днем, но если бы Беллатриса вышла из тени там… Гермионе достаточно только представить, чтобы понять, что она совершенно не готова к такой вероятности. — Конечно, — водитель начинает говорить что-то еще, но в этот момент машина накреняется, и их подбрасывает вперед. Желтый индикатор на панели мигает, словно предупреждающий знак. Водитель ругается, прежде чем вспоминает о своем пассажире на заднем сиденье. — Приношу свои извинения. Похоже, с машиной проблемы, — он легонько хлопает рукой по приборной панели, и электроника оживает. Мужчина снова извиняется, машина новая, он не может понять, что могло произойти. Но Гермиона знает. — Остановите машину! — настойчиво просит она. Если он продолжит поездку, то застрянет, и ей придется левитировать машину на главную дорогу, а потом наложить на него обливиэйт. — Все в порядке, кажется, все исправно, — мужчина поднимает глаза к зеркалу. — Мы почти на месте. — Нет, здесь отлично. Не откроете ли вы мне багажник, пожалуйста? Это занимает минуту и еще один конфундус, о котором Гермиона искренне сожалеет, но в конце концов водитель соглашается оставить ее у черта на куличках, одну, в сгущающихся сумерках. С медицинской сумкой на одном плече и чемоданом под мышкой другого — с ними гораздо меньше хлопот, чем кажется, благодаря облегчающим чарам на каждом — она отправляется в путь. Водитель указал сквозь полосы заходящего солнца на холм, который виднеется над окружающей местностью, но Гермиона узнала бы его в любом случае. Самый высокий холм, возвышающийся над остальными. Самого поместья не видно, пока она, наконец, не преодолевает какой-то невидимый барьер, и оно не возникает перед ней в реальности. Грейнджер пытается вспомнить, видела ли она его когда-нибудь с такой точки обзора. Если и видела, то, конечно, была не в том положении, чтобы восхищаться им. Но теперь она видит, что это место прекрасно, как и все старые внушительные строения. В нем есть симметрия: сады со скульптурами аккуратно разделены на две половины белой гравийной дорожкой, которая ведет к чему-то похожему на опускную решетку. С обеих сторон его окружают две серые башни-близнецы, а еще две в задней части образуют идеальный квадрат, строгая геометрия которого полностью противоречит дикому пейзажу за внешней стеной. Если цель в том, чтобы выглядеть неприветливо, то Малфои в этом преуспели. Гермиона задается вопросом, что бы произошло, если бы она явилась без приглашения, без письма Джека, спрятанного в сумке. Скорее всего, она была бы испепелена возле ворот. Но Гермиона была приглашена. И не только приглашена, но и пришла добровольно. Первая в истории маглорожденная, ноги которой ступили на каменную дорожку по собственной воле, по просьбе Малфоя. Она пытается обрести хоть какую-то уверенность в этой мысли, но в её голову внезапно приходит другая, и она потрясает ее до глубины души. Это ловушка. Вот чего они хотят. Мысль выскакивает из тени, застигая ее врасплох. Осознание тяжелым грузом оседает у нее в животе, замедляя шаги. Кто они? И почему у нее такое чувство, будто клетка вот-вот рухнет ей на голову? Грейнджер почти доходит до входной двери, когда хруст гравия за спиной заставляет ее обернуться, а сердце забиться где-то в горле. Но дорожка пуста. Позади нее не было никакого движения, и только облачко ее собственного дыхания колышет холодный воздух; ни садовника, ни конюха, ни домашнего эльфа. Она ждет, пригнувшись, как зверь, пойманный на мушку, прислушиваясь к признакам того, что позади скрывается что-то невидимое. И тут она видит. По земле, ярко выделяясь на фоне белого гравия даже в сумерках, тянется влажная полоска крови. Сумки выпадают у нее из рук, когда она бежит.