Рукопись седьмая

ᛣᛉ

      Уже тогда, когда расцвел рассвет, проникая в палату застенчивыми лучами сквозь щель в занавесках, Третьяков поднял затекшие руки, потирая ими воспаленные глаза. Ночь была, как обычно, непростой. Его тело, полностью отданное эйфории от вливания в него донорской крови, сходило с ума от блаженства. Пока каждая вена, сосуд и капилляр, каждая ткань и орган наполнялись кровью, мозг властвовал и подкидывал сознанию недружелюбные и зачастую нереально правдоподобные картинки. Голова шла кругом от усталости, хотя все медзнахари в один голос заявляли, что сразу после процедуры должно становиться легче. Что ж, с одной стороны так и было, если не учитывать моральную сторону вопроса.        Ему даже было интересно: что чувствуют люди, употребляющие запрещенные вещества? Схожи ли ощущения? Так же ли их ломает, когда организм требует новую дозу? Так же ли им хорошо, когда тело получает ее? Или, допустим, как живут люди, всецело зависящие от каких-то лекарственных отваров? Чувствуют ли свою неполноценность? Страшно ли им, когда это лекарство заканчивается?       Он хрипло застонал от этих мыслей, вызвавших тошноту в пустом желудке. За несколько дней до процедуры организм переставал принимать человеческую пищу, и буквально за какие-нибудь семьдесят два часа Ваня сбрасывал вес, который с трудом набирал за месяц. Открыв глаза, уставился в низкий деревянный, словно в избе, потолок медзнахарской палаты. Как и всегда после пробуждения безумно хотелось пить.       Ваня повернул голову к тумбочке, ища глазами графин с водой, но вдруг заметил в палате кого-то еще. Он не вздрогнул от испуга, потому что все обострившиеся разом органы чувств не ощутили опасности. Разумеется, ведь опустив подбородок на грудь и сложив на ней руки замком, сидел на неудобном стуле Яромир, и за врага Ваня его точно не держал.       Видимо, внутренний волк, который спал очень чутко, услышал шорох постельного, и парень резко открыл черные глаза. Они встретились взглядами: Ваня слегка удивленным, а Яромир как всегда серьезным.       — Я… — хрипло начал Третьяков, но Полоцкий встал со стула и молча прошел к тумбочке, без помощи магии наливая воду из графина в стакан. В голове Третьякова часто били барабаны, каждым ударом сменяя одну мысль другой. Но особняком от остальных стояла одна: что именно увидел Полоцкий, и что он сам успел натворить за ночь, за что потом пришлось бы краснеть?       Яромир протянул ему стакан, и Ваня сел на кровати, на самом деле чувствуя себя здоровым. Естественно, насколько вообще это понятие подходило его новой сущности. Взяв стакан, молча осушил его и облизал губы. Полоцкий стоял напротив, будто бы совершенно не чувствуя той неловкости, что сквозила между ними. Из них двоих именно ему всегда удавалось держать себя в руках, когда Третьяков мог моментально выйти из себя, причем так было и с радостью, и с гневом в равной степени.       — Как ты? — первым разрушил тишину Яромир, стоя на том же месте и сверля Ваню прямым взглядом.         — О, прекрасно! — фыркнул Третьяков, поднимаясь с кровати на твердые и снова подвижные ноги. На нем была больничная белая пижама, вся мятая и мокрая от ночного пота. Он отвернулся, пытаясь понять, куда дели вещи, в которых его сюда доставили. — И вообще, ты не должен был.       Полоцкий молча наблюдал, как Ваня открывает ближайший одностворчатый шкаф и вытаскивает вешалку, на которую была повешена форма. Третьяков без стеснения снял с себя пижаму, кинув ее на незаправленную кровать и оставаясь в одних трусах. Яромир отметил его худобу, сравнивая с самим собой, потому как раньше из них двоих именно Третьяков отличался более ладным телосложением с развитой мышечной массой. Сам же Полоцкий был, как говорят, слегка поджарым, и никак не мог нарастить массу, чтобы не казаться таким худым. Теперь же они были примерно одного веса.       — Что именно? Тащить тебя сюда или сидеть здесь до утра?       Третьяков, застегивая пуговицу на ширинке черных школьных брюк-галифе, бросил короткий взгляд на яриловца и хмыкнул, игнорируя его вопросы. Спустя минуту молчания спросил:       — И что теперь, Полоцкий?!       — Что?       — Считаешь, я теперь тебе что-то должен?       Ненадолго замолчав, Яромир отошел к тумбочке и, отодвинув графин, сел на ее край.       — Ну, допустим, меня устроит тысяча империалов. Потянешь?       Потянувшись за белой рубашкой, Ваня медленно поднял взгляд на старого друга, неверяще прищурившись.       — Тысяча империалов?!        — Но ведь я почти что спас наследника рода Третьяковых! Или считаешь, твоя жизнь и благосостояние того же Тихомирова, который по дурости оказался с тобой в опасной близости, стоят меньше? — его голос сквозил неприкрытой насмешкой и презрением. Сложив руки на груди, сжал челюсть, на которой заходили желваки.       — Аспид… Тебе прям сегодня надо? — Ваня просунул голову в ворот рубашки с серебристой вышивкой по вороту и манжетам и нервно провел ладонью по лбу. Разумеется, таких денег у него не было. Это была большая сумма, которую не многие могли заработать хотя бы за год. Но если попросить у отца…       — Вот придурок! — цокнул языком Яромир, наблюдая за думами Вани, который принял его слова за чистую монету. Ему не нужны деньги, тем более такие и за такое дело. Он сделал все бескорыстно и только потому, что мог пострадать не только Тихомиров, но и сам Третьяков.       — Ты оборзел?! — тут же отозвался Ваня, отмирая. Пальцы быстро застегнули пуговицы на вороте мундира и потянулись за ферязем. Его щеки вспыхнули от раздражения.       — Вот ты бы требовал с меня золото за то, что вытащил мою задницу из передряги?! — Яромир преодолел небольшое разделяющее их расстояние и остановился в паре шагов.       — Даже бы не подумал! — огрызнулся Ваня, одним движением накидывая на плечи ферязь и продевая руки сквозь отверстия под фальшь-рукавами.        — Тогда какого лешего ты думаешь, что я бы с тебя что-то требовал?!       Повисла тишина. Парни смотрели друг на друга испытующе.       — А с каких пор ты стал использовать сарказм?! — Ваня еле заметно улыбнулся, понимая, что за те пару лет, которые они не общались, оба успели измениться.        — С тех самых, — под этими словами Полоцкий, сам того не осознавая, имел в виду появление в его жизни Мирославы, которая своей непосредственностью сумела раскрыть для себя его скрытную натуру, а еще Никиты, поскольку с ним вообще невозможно было оставаться замкнутым. Хочешь не хочешь, но тебя выведут на эмоции и заставят говорить!        — Ясно. Слушай, давай мы просто забудем и… — Ваня вздохнул, снова проводя ладонью по лбу.       — Ну хорошо, — Яромир пожал плечами, соглашаясь. Стянув со спинки стула, на котором он провел всю эту долгую ночь, свой темно-синий ферязь, двинулся в сторону выхода из медзнахарских палат.       — Яр! — Третьяков, повинуясь какому-то порыву, пошел следом. Полоцкий обернулся на него, бросив вопросительный взгляд, но не остановился.        — Я тебя услышал, Вань. Никому ни слова. Но сам понимаешь, я вчера был не единственным свидетелем.       — Да я не об этом! — отмахнулся Ваня, поравнявшись с яриловцем. Они шли плечом к плечу, проходя по коридорам школьного корпуса.        — А о чем?       Учебный день только начинался, и надо было успеть зайти в хребты, чтобы переодеться и умыться. Но кое-кто из учеников уже спешил на завтрак в школьную столовую и с интересом провожал взглядом двух парней, шедших в обратную от нее сторону. Ваня коснулся плеча Яромира пальцами, прося остановиться. Полоцкий дернул плечом чисто инстинктивно, что не скрылось от Третьякова, однако, отходить подальше не стал. Ивана, который всегда чувствовал себя на ранг ниже своего друга и с которым дружил с самого мальства, уже не было.        Тот Иван до определенного случая не знал, почему младшему сыну императора, даже несмотря на маленький возраст, удавалось быть таким взрослым. Он чуть позже узнал о том, что тому пришлось повзрослеть ввиду многих обстоятельств: проклятья, непростых отношений с отцом, запретом на общение с теми, с кем бы Яромир хотел общаться. А его волчья натура всегда вызывала в маленьком Ване трепет: он замечал за собой страх по отношению к черноволосому парнишке, хотя не понимал его причин.             Только недавно Третьяков, сумев собрать все в кучу уже после того, как сам остался человеком лишь на часть, сумел понять друга. Он узнал о его тайне еще будучи ребенком, но разве хватило бы ему тогда мудрости принять все лишения Полоцкого-младшего? Нет. Но затаенный страх перед старым другом ушел лишь в течении прошлого года, ведь в нем теперь самом таилась неведомая сила. И все былое показалось несущественным.       — Ну? — поторопил его Яромир, когда заметил заминку.        — Глупо как-то все вышло, тебе так не думается?        — Что именно, Третьяков?        Взгляд Полоцкого остановился на лице Вани, и вдруг детская привычка взяла верх: Третьяков внутренне сжался. Яромир, будто почувствовав это, усмехнулся.        — А ведь ничего не изменилось, что бы я себе не надумывал.       Сложно было вернуть прежнюю дружбу, когда она однажды уже была сожжена дотла. Но ведь при большом желании можно использовать пепел как удобрение для нового ростка.       — Мы были совсем юными, Яр. Мне казалось, что ты и твоя семья поступили неправильно… Мне ее было жаль! — тихо ответил ему Ваня, ощущая, как собственное сердце, напитанное свежей кровью, бьется равномерно, не выказывая никакого волнения.       — Да это все понятно. Были детьми. Вообще, Третьяков, то дела минувших дней, зачем снова в это лезть? Забыли и проехали! — повисла тишина, лишь легкий гул от шагов спешащих в столовую и тихо переговаривающихся учеников разбавлял ее.        — Да вот что-то не забывается, — кисло ухмыльнулся Ваня, еле справляясь с теми чувствами, что им завладели. Он корил себя за поднятую тему, но с другой стороны ему хотелось все это обсудить. Прошло больше полутора лет, как они перестали общаться, но вот у Третьякова не было ни одного ответа на свои вопросы.       Яромир тяжело вздохнул, наконец отведя взгляд куда-то в сторону. Он почесал шею под челюстью, а затем скользнул пальцами к затылку, вороша черные волосы, которые наконец подстриг. Тема была для него неприятной.       — Любое произошедшее в нашей жизни событие — история. А историю, как известно, не перепишешь.       — Но мы ведь можем изменить то, что будет, принимая решения в настоящем?       — И какие же решения ты собираешься принимать? — Яромир снова вздохнул, понимая, что еще немного, и он точно не успеет либо привести себя в порядок, либо позавтракать. С чего вдруг Третьякова прорвало на разговор?! За весь прошлый год, что они проучились в одной школе, тот ни разу не делал попыток поговорить на тему произошедшего. Они вообще общались так, будто раньше не были даже знакомы, и, кажется, их обоих это устраивало.       — Для начала я хотел понять, что у тебя с Морозовой, чтобы не совершить ту же ошибку… — начал Ваня, встретившись с еще более сузившимися глазами Яромира. Он выдержал этот взгляд и даже не отошел назад.       — Ты издеваешься?! — сквозь зубы спросил Полоцкий, чувствуя, как у него начинает сильнее болеть голова. Щеки и без того бледные, сравнялись с цветом белого кварца.       — Я не претендую!!! Просто… Могу даже не общаться, чтобы...       — А что же София, Вань?! С ней уже все?! Кажется, тогда ты выбрал именно ее!       Воспоминания, которые он так долго пытался затолкать подальше в закрома своей памяти, вот-вот готовы были быть поднятыми внезапным порывом ветра.       — Я виноват! Да, ошибся! Да, я чертов трус и предатель! Это ты хотел услышать?! — тихо произнес Ваня, пытаясь играть на честности. Яромир вдруг улыбнулся, глянув куда-то в сторону. Провел языком по зубам верхней челюсти и покачал головой, будто не веря в услышанное.       — Как у тебя все просто! Ладно, считай, что не виноват. Сейчас можем забыть?       — Я же не знал всего, Яр! Я думал, это твоя семья…       — Я же сказал, ты не виноват, забей!       Третьяков поджал губы, еле сдерживая желание перейти на крик. Его несдержанная натура так и просила выплеснуть все эмоции. Яромир, только этого и ожидавший, с удивлением увидел, как Ваня, глубоко вдохнув, кивнул.       — Яр! — в начале коридора, выйдя из смежного, ведущего в хребет, показалась Мирослава. Она была одна и постоянно оглядывалась. Наверное, специально вышла пораньше, узнав, что друг не ночевал в своей комнате. Девочка ускорила шаг к двум парням, между которых только что не сверкали молнии.       — Я за нее головой отвечаю, Третьяков! — быстро произнес Яромир Ване, и тот увидел в нем немую просьбу.       — Я тебя услышал.       — В другой раз поговорим, ладно?       — Добро! — он стукнул его по плечу ладонью, как делал тогда, когда они еще дружили. Полоцкий кивнул и повернулся к Мирославе. Та почти бежала и, остановившись рядом с ними, повисла на плече друга, вновь нарушая его личное пространство. Третьяков усмехнулся этой необычной картине, и Яромир скосил на него предупреждающий взгляд, но Ваня улыбнулся еще шире. Да, у этой девчонки получалось делать то, что не выходило у них с Софией по отношению к Полоцкому. Или же тот сам готов был ей это позволить… Интересно.       — Вань, ты как? — Мирослава посмотрела на колядника, отмечая про себя его румянец на щеках и в целом неплохой внешний вид. Яромиру не удавалось так быстро после полнолуния приходить в себя.       — Жить буду, спасибо, — ответил ей Ваня, глядя в ее пазорьи глаза. Ее левая рука лежала на плече Полоцкого, и взгляд Третьякова скользнул от перстня с алмазом к ее правой руке, на указательном пальце которой был надет титановый перстень с лабрадоритом. Он должен был признаться сам себе, что в прошлом году даже не обращал внимания на факт ее двуперстия, пока сам не проснулся таковым.        По-началу девчонка ему просто показалась симпатичной и привлекла своей энергий и оптимизмом. А еще его злил тот факт, что Полоцкий, спокойно принявший разрыв помолвки с Софией, теперь вдруг переключился на девочку не из знатной семьи. Ему было интересно, кто она такая и кого из себя представляет. Постепенно понял, что Мирослава не пустышка, да только сблизиться не успел. Погиб в тот день, когда, как ему показалось, стала затягиваться трещина между ним и Яромиром.       Его воскрешение само по себе произвело фурор в обществе, поэтому наличие второго перстня некоторое время и вовсе оставалось без внимания, а потом отец придумал легенду: обряд требовал дополнительного оберега в виде еще одного перстня. Ваня не знал, как отцу удавалось держать все под контролем, но официально двуперстником его не признали, хотя он точно знал: отец связался с чернокнижниками, служащими Чернобогу.       Однако весь прошлый год Ваня будто заново учился жить, пытался понять себя нового, приспособиться к новым обстоятельствам, научиться держать все под контролем, даже колдовать приходилось теперь иначе. В общем, ему было не до Морозовой. И теперь Мирослава, девочка с необычными глазами и двумя перстнями снова вызывала в нем интерес, но иной: была ли она связана с бывшим правителем Нави? Или это просто совпадение? Он хотел расспросить ее, но не знал, как начать такой разговор. Что касается симпатий, то ему не было до нее никакого дела, тем более тогда, когда под вопросов снова оказался шанс возобновить прежнее общение с другом, непонятно как привязавшимся к девчонке.       — Ты нас напугал. Не делай так больше, — тихо посоветовала ему Мирослава, вырывая его из своих мыслей. Третьяков нервно кивнул, натянуто улыбаясь. Хотя никому ничего не собирался обещать. Даже ей.       — Ты на завтрак? — спросил у нее Яромир, и Мирослава с легкой неохотой перевела взгляд с Третьякова на него. Что-то в поведении колядника ее смущало.       — Да я еще не собрана, просто… —  только тут Ваня заметил, что на ее голове не было привычных шишечек из светлых волос. — …решила вас поискать.       — Тогда пойдем, надо успеть собраться, — Яромир подтолкнул ее в сторону лестницы, ведущей в “курятник”, как ученики называли их хребет, на самом деле именуемый “Фениксом”.       — Да, я тоже пойду, — согласно кивнул Ваня и поймал взгляд Полоцкого. Что-то между ними еле уловимо изменилось. Но что именно — покажет только время. В любом случае, прежнее безмолвие, длящееся почти два года, закончилось.       — Увидимся! — крикнула ему Мирослава, и Третьяков улыбнулся ей, махнув рукой и поворачиваясь в другую сторону. Она же посмотрела на Яромира: — Ты где был?!       — С ним в палате, — пожал плечами Полоцкий, идя к лестнице с ровной спиной.       — Ему было настолько плохо?! — охнула Мирослава, ускоряя шаг, чтобы догнать длинноногого друга. Она не сводила с него глаз. Когда молчание затянулось, и они уже встали на движущуюся вверх лестницу, посмотрела на друга так, что, он, вздохнув, ответил:       — Он испытывает нечто отличное от того, что происходит со мной. Но, насколько я понял, ему это все дается нелегко. И он... стыдится этого.       — Но ты там зачем был нужен? Держал его? — предположила Мирослава, не представляя, что могло происходить с молодым упырем во время истощения. Она, кажется, стала привыкать к тому, что вокруг нее жили не только простые люди, но еще и те, кто, как и она, обладали магическими способностями и те, кто являлся человеком лишь на часть.       — Этого не требовалось. Просто уснул, сидя на стуле.       — Понятно… — Мирослава держалась за перила заколдованной лестницы, задумчиво глядя на носки своих школьных сапог.        — Поговорила ты с лешим? — вспомнил Яромир вчерашний вечер и просьбу Онисима о встрече.       — Да.       — И что говорил?       — Да что… Рогалики ел да нравоучения мне читал.       — Простил?        — А то! — она улыбнулась, а потом подскочила на месте, вспомнив. Они уже доехали до площадки у входа в хребет, и Мирослава запнулась о свою же ногу. Выровнявшись и тихо выругавшись, восторженно произнесла: — Женька возьмет нашу Избушку на Морную Сечу, представляешь?! Она согласилась!       Яромир, внутренне вздрогнул, внешне не показав ни одной эмоции, и холодно заметил:       — Тебе настолько лень заниматься ею самостоятельно, что ты решила скинуть ее на Тихомирова?       — Да мне не лень! — возмутилась его замечанию Мирослава, переходя на быстрый шаг. Они прошли в небольшой холл их хребта, ступая сапогами по деревянному полу орехового цвета. На стенах, имитирующих сруб избы, горели кристаллы в канделябрах. — Просто он предложил… И там, как Женька сказал, можно взять с собой подобный магический артефакт…       — И зачем же ему потребуется твоя Избушка? — скосив на нее взгляд, спросил Яромир, понимая, что его отсутствие на вчерашней встрече с лешим снова сыграло с ним же злую шутку. Тихомиров, чтоб его Навь побрала, снова обвел всех вокруг пальца, сделав все по-своему.       — Не знаю. Вроде испытание с ними будет связано… — Мирослава задумалась, пытаясь представить ситуацию, в которой бы Женьке понадобилась Избушка на курьих ножках. — Мне она в прошлом году спасла жизнь! Может, и…       — Она тебя спасла, потому что только ты ее ведьма, Мир! — быстро проговорил парень, по пути кивнув вышедшим из комнат однокурсникам, что поздоровались с друзьями. Мирослава махнула им рукой, но продолжала слушать очередные нотации. С чего вдруг все решили, что могут учить ее жить?! — И не будет она его слушаться!       — Но… мы хотели приручать ее к нему… — попыталась доказать свою правоту и чистоту намерений Мирослава таким голосом, что у Яромира заиграла совесть. Он, остановившись у блока “Терем”, криво улыбнулся, глядя на подругу сверху вниз. Она, растрепанная и явно невыспавшаяся, как и он сам, смотрела на него в ответ, явно растерявшись.       — Ладно, это мы все решим позже. А сейчас давай собираться. Через двадцать минут у выхода, пойдет?       — Да, я успею! — кивнула Мирослава и толкнула дверь, скрываясь в своем блоке. Яромир пошел к себе, ощущая, как от напряжения заскрежетали его зубы. Чертов Тихомиров!

ᛣᛉ

      Стук каблуков военных сапог отбивал ровный ритм, чеканя каждый размеренный шаг молодого мужчины по брусчатке. Он шел от здания Главного штаба, служившего местом, где заседали работники основных отраслей империи по внутренней и внешней политике. Здесь находился главный судья Сумрака, отделы Лев и Лис, представляющие стороны обвинения и защиты. Как сотруднику Ратибора из отдела Туман, Владимиру необходимо было занести кое-какие документы помощнику судьи, потому как скоро состоялось важное заседание по делу одного пойманного лиходела, совершающего кровавые жертвоприношения для призывы высших сил.        Помимо Сумрака в этом здании находились представили Смерча и двух его отделов по внешним и внутренним воздушным перевозкам (Сокол и Сорока) — они занимались контролем и регулированием воздушного пространства империи и летательными артефактами; Рассвет — этот орган регулирует вопросы семьи и демографии. У него было два отдела: Соловей, занимающийся всеми вопросами института семьи, и Кобра — этот комитет занимался только вопросами отслеживания аномалий у детей ведьмагов и аномалий, появившихся в более позднем возрасте даже у простаков. Еще здесь работали нотариусы из государственного органа, именуемого — Огонь.       Остальные органы, такие как, допустим, Зарница — орган власти, отвечающий за здоровье ведьмагов; Хворост, контролирующий леса и сельское хозяйство; Мираж, занимающийся вопросами имперских игр и спорта; Лава — регулирующий школьное начальное, базовое и высшее образование, а также научную деятельность ведьмагов; Шторм — водная, подводная и воздушная оборона империи — все они располагались в отдельных зданиях. То же самое касалось и всех отделов Ратибора: Морок, регулирующий охрану курганов и работу с чернокнижниками; Град — следящий за исполнением наказаний над арестованными и приговоренными; а еще Ливень — являющийся лагерем исправительно-трудовым повинностей; Туман, где служил Владимир, занимался территориальным регулированием магических нарушений и был похож своей деятельностью на отдел полиции у простаков — все они относились к Ратибору. Его главное здание, к примеру, располагалось в Кронверке Петропавловской крепости. А вот Гром — отвечающий за разведку, был засекречен для тех, кто там непосредственно не служил. Но Владимир знал, что тот делился на четыре отдела: тополь — внешняя разведка, дуб — антитеррор, кедр — диверсионные операции и контрразведка, береза — информационный отдел. Он и сам хотел там служить еще когда был ребенком. Но когда вырос — перспектива ходить в подчиненных у родного старшего брата ему больше не нравилась, поэтому и выбрал Туман.       Не сходя со своего намеченного пути, направлялся прямиком к главному входу в Зимний дворец, где его сегодня не ждали. Снующие туда-сюда туристы, гуляющие нестройной толпой по Сенной площади, попадались на его пути, но сами отступали в стороны. Где-то недалеко какой-то музыкант играл на гитаре, стоя у Александровского столба и собирая вокруг себя многих слушателей, с охотой громко подпевающих ему какую-то песню.       Сентябрьское солнце склонилось низко к горизонту, освещая парапетные статуи на крыше дворца красно-золотыми лучами. Под ногами летали упавшие листья, попадая под тяжелую подошву сапог молодого ратиборца. Владимир шел мимо разномастной галдящей толпы, не привлекая их внимание даже без помощи заговора тени. Он в форме ратиборца, предполагающей фуражку и кожаный длинный ферязь со знаками отличия в виде коловратов, не сильно выделялся среди аниматоров в костюмах Петра Первого и Екатерины Великой. Как-то раз, когда он точно так же шел во дворец на собрание, его попросили сфотографироваться. Владимир, не желая привлекать к себе дополнительное внимание спорами, просто согласился. Девушка-туристка сфотографировала своего шестилетнего сына рядом с ведьмагом, и он, улыбаясь этому, пошел дальше, ускорив шаг.       Сегодня у него не было ни времени, ни желания казаться приветливым. Настроение отсутствовало, поэтому его хмурый взгляд работал лучше заговоров от приставучих туристов. К тому же он всегда мог воспользоваться своей привилегией и приехать к главному входу на повозке, запряженной конями, выращенными на конюшнях Кузнецовых. Или вовсе пойти не по туристическому полю, а, приложив перстень к Триумфальной арке Сената в определенном месте кладки, ступить за защищенную от простых людей территорию. Но он почему-то всегда выбирал оказаться здесь среди простых людей даже тогда, когда опаздывал.        Ускорив шаг, вскоре подошел к массивным воротам дворца и приложил перстень к двуглавому орлу. Тот в одно мгновение перестроился золотыми прутьями в медведя, державшего в лапах солнце, и ворота распахнулись. Пройдя по внутреннему дворику, где сейчас было тихо и пусто, прошел внутрь дворца, почти сразу попав на Посольскую лестницу, покрытую красной широкой дорожкой. В обычное время простой человек встретил бы здесь сотню-другую туристов, из-за которых у него не оказалось бы возможности спокойно рассмотреть богатый интерьер дворца или сфотографироваться в одиночестве. Владимир же, который будучи ребенком и подростком, и потом уже когда стал ратиборцем, частенько бывал здесь, и ему не было дела до того, чтобы всматриваться в исторические красоты этого места. Он спешил.        Рабочий день в ведьмаговском правительстве, которое и располагалось в этом величественном здании, уже закончился, поэтому редко кого можно было встретить на своем рабочем месте в такое время. Ведьмаги, как и простаки, не всегда желали оставаться на службе дольше положенного, и, как говорится, по звонку отправлялись восвояси. Мимо прошли два ведьмага, и Владимиру пришлось остановиться, чтобы поздороваться. Это были два старых и почтенных члена Совета Волхвов — Дарослав Покровский и Лаврентий Рублев. Им было уже достаточно лет, чтобы никуда не торопиться, и седовласые мужчины, посмеявшись, отпустили молодого ратиборца по делам, не задерживая его старческими, как они выражались, разговорами. Владимир был этому только рад, хоть виду и не подал.       Выйдя к Большой парадной анфиладе мягкой поступью, чтобы не наводить лишний шум, прошел Фельдмаршальский зал, затем Петровский и Гербовый залы, и вскоре дошел до Большого тронного. Там стояли два гвардейца с посохами, присягнувшие на личную защиту императора. Они входили в элитные императорские войска, что было очень почетно, однако, и опасности в их службе было достаточно. Те, хоть и узнали Владимира, все же не отошли от своих обязанностей: заклинанием проверили его на запрещенные предметы и артефакты. Он молча вытерпел уставную процедуру, не выказав зародившегося внутри недовольства. Не обнаружив ничего запрещенного, они пропустили второго сына императора в Тронный зал.       Двери были закрыты, и Владимир, подняв кулак, громко постучал. Он снял фуражку, пригладив ладонью волнистые черные волосы. Двустворчатые белоснежные двери распахнулись, и Владимир шагнул внутрь. Перед ним предстал привычный вид: бело-золотое огромное и величественное царство, оформленное из белоснежного каррарского мрамора и золотых элементов декора в стиле барокко. Молодой мужчина шел по начищенному паркету к тронному рабочему месту императора с его насыщенными пурпурными драпировками и обивкой. В этом зале Владимир бывал не только на личных встречах с отцом, но и на важных торжественных церемониях и официальных встречах.        За большим рабочим столом, стоящим прямо на подиуме под высоким гербом с медведем и солнцем, символом империи, сидел над документами Борислав Мстиславович Полоцкий. Проходя ровно посередине зала мимо колонн, подпирающих потолок у высоких окон, и под огромными хрустальными люстрами, в которые были встроены магические кристаллы, сейчас выключенные, Владимир приближался к отцу в потемках, словно мотылек на огонь фонаря. На рабочем столе работала настольная лампа, являющаяся единственным источником света в этом огромном пространстве.        — Не ожидал тебя увидеть, сын! — заметил Борислав Мстиславович, наконец оторвавшись от важных бумаг, которые необходимо было изучить и подписать. Он внимательно всмотрелся в сына, прищурившись, а потом отложил в сторону перьевую ручку с золотой гравировкой.       Владимир встал внизу у подиума, поклонившись, как того требовали правила общения с императором.        — Здравствуй, отец. Я не планировал приходить, на самом деле, — произнес ратиборец, поднимая на него взгляд. Черные глаза отца изучающе смотрели на сына.       — И что же тебя привело ко мне? Не стой внизу, поднимись ко мне, — попросил его Борислав Мстиславович и медленно откинулся на спинку трона, на котором сидел.  Владимир преодолел семь ступеней подиума и остановился у стола отца. На нем как и всегда царил порядок: каждый лист лежал в строго определенном месте, то же самое касалось и канцелярии, печатей и прочего. На его столе не было ничего лишнего, что иногда наблюдал Владимир у других политиков в Ведовском правительстве. Почти у каждого из них на столе стояла фоторамка с изображением кого-то любимого: семьи, жен, детей, родителей, кто-то добавлял фотографию своего фамильяра... Но император не считал нужным распыляться на такие сентиментальные мелочи. Владимир, слегка мотнув головой, поднял взгляд на отца и заговорил:       — Отец, я хотел спросить: можем ли мы отменить торжество по случаю моего дня рождения?       Борислав Мстиславович хмыкнул, и Владимир инстинктивно напрягся. Мужчина, глядя на сына снизу вверх, удивления все же не выказал. Он ожидал чего-то подобного. В отличие от старшего сына Ярослава, который тоже был предан карьере, но все же чтил подобные мероприятия, Владимир их избегал. Борислав видел, как не нравилось среднему сыну на любых торжественных приемах, устраиваемых в их доме, но делать было нечего: того требовал этикет или даже устав.       — И что в этот раз тебя не устраивает?        — Да не время сейчас… У меня же не юбилей, к чему это все!       — Так надо.       — Но…       Император медленно встал с трона и подошел к сыну. Владимир выпрямился и встал по стойке смирно, будто совершенно разучился различать семью и службу. Но с отцом всегда так было.        — Ты думаешь, что сможешь построить карьеру, не замарав себя в лести и лицемерии светского общества, что напивается медом и винами в богатых интерьерах дворцов и поместий? — голос его был ровным, а тон вкрадчивым, отчего Владимир, будто он был подростком, стушевался.        — Хотелось бы.       — Так не выйдет. Поверь. Чтобы быть на слуху и в почете — придется не только отлично служить, но и принимать приглашения, а еще устраивать такие приемы самому. Придется льстить и улыбаться, общаться с теми, кто тебе не по духу. Это важная часть игры — балы и празднества, даже, если ты воин.        Борислав Мстиславович, который не уступал в росте высоким сыновьям, притянул своего среднего к себе за шею одним движением, и две пары черных глаз уставились друг на друга. Владимиру казалось, что он уже напряжен до предела.        — Поверь, сын, я все делаю для того, чтобы у тебя все сложилось так, как ты хочешь! К тому же, что скажут ведьмаги, когда поймут, что их император снова проигнорировал день рождения собственного ребенка?!       Владимир не ответил, потому что знал — ответа не требуется. Он не отводил взгляда, чтобы не показать свою слабину властному родителю. Отец для него был примером: силой духа и магии, выдержкой, властью. Всем сразу в одном человеке. И он хотел быть хоть на толику таким же. Но пока что лишь уступал ему во многом. Вот даже сейчас сжался, когда сильная рука отца с перстнем на пальце обхватила у затылка его шею.        — Ты понял?       — Да, отец.       — Вот и молодец. На празднике будет объявлено, что именно ты назначен организатором Морной сечи. Не будет лучшего повода рассказать об этом, чем когда вся ведьмаговская элита соберется у тебя дома!       — Почему именно я должен этим заниматься?! — Владимир откровенно был недоволен этим фактом. Он искренне считал, что способен на более опасные задания по службе, а такие мероприятия, как Морная сеча, только отвлекали от важных дел и расследований.       — А у тебя есть другие предложения?!       Император строго смотрел на сына, но тот пожал плечами.       — Но ведь для этого есть отдел Миража, Мирский смог бы...       — Нет. Это я ему не доверю. Организуешь все грамотно и без заминок — поверь, повышение будет не за горами.       — Но я так не хочу!       — Мне кажется, или ты слишком много стал перечить моим решениям?       — Прости.       — Я знаю, о чем ты мечтаешь. Но карьеру не построить самому без громких событий! Или всю жизнь тебя будут посылать расследовать мелкие преступления, или все будут знать, что Владимир Полоцкий организовал состязания Морной сечи, которая не проводилась уже много лет. Разницу чуешь?!       — Да.       — Слава Перуну! Кстати… — Борислав Мстиславович потрепал сына по окаменевшему плечу и, не отпуская его, отступил чуть назад. — Сделай так, чтобы твой младший брат тоже почтил нас своим присутствием в этот день.       Владимир удивленно нахмурился. С чего это вдруг отец разрешил Яромиру присутствовать?! Можно было посчитать на пальцах одной руки, когда брат посещал подобные мероприятия, ведь отец принципиально держал его подальше от светской тусовки и сплетен. И причин этому он никому не рассказывал.       — Яромир?       — А у тебя есть еще один младший брат?! — отец сильнее сжал плечо Владимира так, что даже сквозь рукав кожаного мундира останутся следы от пальцев. Владимир сжал зубы, но никак не выказал того, что ему больно.       — Но в этот день, кажется, в Ведограде будет праздноваться Новолетие…       — Пропустит, ничего страшного. Отпросишь его у Хозяйки. Раз тут будут шастать отпрыски членов Совета Волхвов и другой знати, то пусть и мой третий сын начнет привыкать вариться во всем этом. Детство закончилось, ему уже шестнадцать.       В голове у Владимира каруселью пронесся поток мыслей, но он только сильнее нахмурился.       — Не думаю, что он согласится…       Император замер, опустив руку с плеча сына. Из-за густой, но аккуратно стриженной бороды сложно было читать его эмоции, но это с лихвой восполнял колючий взгляд.        — Меня не интересует его согласие!       — Но…       В Тронном зале стало еще тусклее: приглушил свое свечение даже светильник на столе. Владимир бы успел отреагировать, да только никогда бы не посмел. Одним движением руки Борислав Мстиславович заставил ноги сына подогнуться. Владимир и сам не заметил, как уже стоял на коленях перед отцом, склонив голову перед ним так, будто готов был отдать ее на отсечение. Молча ненавидел себя за свою слабость, но в то же время думал, что заслужил.       — Никаких “но” я слышать не хочу! Он будет здесь присутствовать и станет вести себя настолько хорошо, что мне даже не придется за него краснеть! Ты это усвоил?! — Борислав Мстиславович говорил тихо, но будто чеканил каждое слово, вдалбливая их в голову сына, что сильнее сгибалась к полу под натиском потока магии императора.       — Да, — выдавил из себя Владимир сквозь зубы стараясь сопротивляться этой силе, что хотела сломать ему шею.       — Что именно?       — Яромир будет на празднике. И я предупрежу его по поводу поведения.       Последний толчок магии, пригибающий голову молодого мужчины к полу, и вот шея расслабилась, а подбородок почти коснулся груди.        — Я верю в тебя. Можешь идти. Увидимся в Екатерининском двадцать третьего сентября на твоем двадцатисемилетии. Ты еще так молод, но впереди тебя ждут великие дела! — Борислав Мстиславович вернулся на свое место и сел на трон, увеличивая магией освещение, чтобы продолжить работать над документами.        Владимир поднялся с колен, еле сдерживаясь, чтобы не потереть занывшую шею. Кое-как притянув магией фуражку, выпрямился.       — До свидания, отец. Я пойду, у меня еще служба.       — Не задерживаю, Владимир.       Ратиборец слегка поклонился и, развернувшись, быстрым шагом двинулся к двери через огромный Тронный зал. У него было не так много времени до того, как ему станет хуже, чем было минуту назад. Надо было поспешить. Внутри кипела кровь от обиды и злости. На себя. На то, что праздник все же состоится. На то, что его вынудили участвовать в том, что он не хотел. И что вновь и вновь отец вмешивался в его жизнь. Но, слава Сварогу, не упомянул тему женитьбы. Только этого ему сейчас не хватало… Двери перед ним открылись, и он, игнорируя стражников, вышел в анфиладу, тут же встретившись с шагающим в сторону Тронного зала Ярославом, его старшим братом. Владимир чертыхнулся и надел фуражку, выровняв кокарду по ребру ладони.       — Вижу по твоему лицу, что ты снова отхватил от отца? — ухмыляясь, спросил Ярослав. Он был одет в простой классический черный костюм, какие носили дипломаты и политики среди простаков. Наверное, отлучался к ним по важному распоряжению ГРОМа. Его посылали в командировки в другие государства не только по делам ведьмаговского сообщества империи.       Ярославу в этом году исполнилось тридцать семь. Между каждым братом была разница в десять лет, и именно разница в возрасте выстроила между ними стену. Кажется, Ярослав и Яромир вовсе не общались, а между Владимиром и Ярославом стоял отец. Тот благоволил к старшему сыну сильнее всего и не скрывал этого, а Ярослав пользовался этим. Он знал о том, что Владимир часто вызывал отцовские недовольства, еще будучи детьми они это даже обсуждали. А когда появился Яромир, и следом умерла мать, то забота о младшем брате упала на них обоих. Однако Ярослав, которому было уже двадцать, уже строил свою карьеру и личную жизнь, поэтому с младшим братом даже не пытался сблизиться. Соответственно, Владимиру пришлось переносить все тягости братской любви и заботы за особенным ребенком, страдающим от проклятья и от нелюбви отца, который тяжело и даже по-своему депрессивно переживал смерть жены. Владимиру тоже не хватало матери, к которой он был очень привязан, но вскоре сумел найти отдушину в младшем брате, который остро нуждался в чьей-то любви. Наверное, именно поэтому Владимир до сих пор не женился и не завел своих детей: ему сполна хватило быть нянькой в юности. Еще ему с Яромиром помогала бабушка, Марья Огнеславовна, но почему-то отец не давал ни ей, ни фее-крестной часто видеться с младшим наследником рода Полоцких.       — Пошел ты! — огрызнулся Владимир, останавливаясь напротив брата. Чем старше становился Ярослав, тем сильнее прослеживалось сходство в чертах лица с отцом, и Владимира это почему-то удивило. Они виделись нечасто, поэтому такие мелочи сразу бросались в глаза. Ярослав был, как и отец, да и, собственно, как и Владимир, широкоплеч и высок, ходил тяжелой походкой немного вразвалочку. От них всех отличался только Яромир, который ходил ровно и прямо, имел более узкое строение скелета и не обладал такой широтой плеч, как у братьев. Сказывалась оборотническая форма: Яромир превращался в волка, а отец и старшие братья — в медведей.       — Иди, поплачь, не буду отвлекать! — фыркнул Ярослав и двинулся к стражникам.       — Как остроумно! Тебе что, двенадцать лет?! — злился Владимир, нервы которого явно не справлялись после тяжелого дня.       — Тогда тебе вообще два! Дети в таком возрасте часто рыдают без причины!        — Осел… — тихо пробурчал Владимир и развернулся к выходу из анфилады.       — Передать отцу, что его урок подействовал? — крикнул Ярослав, ухмыляясь вслед уходящему брату.       — О, я не сомневаюсь, что ты передашь! Ты ведь все ему доносишь!       — Сходи к психознахарю и проработай детские травмы! — крикнул ему Ярослав, когда Владимир уже дошел до Фельдмаршальского зала и повернул к лестнице. Ничего не ответив, спустился на первый этаж дворца, редко встречая кого-то на своем пути. Однако никто из редких встречных его не окликнул, потому как сейчас его лицо обуревали эмоции раздражения и злости. Вылетев из главных дворцовых ворот прям в толпу отдыхающих, повернул направо и прошептал для себя заговор тени, чтобы стать незаметным для окружающих. 

ᛣᛉ

      На поляне занятий по Стихиям гулял ветер, что-то нашептывая в уши каждого здесь присутствующего. Еще недавняя трава, зеленая, сочная и высокая, что росла в этом месте у Пущи, теперь пожухла и приминалась сапогами учеников, не имея сил подняться. Природа умирала, желтея и теряя подвижность, прижималась к земле, желая только одного — скорее уснуть, чтобы весной, напившись живительной влагой талого снега, воскреснуть.       — Вы должны понять, как именно ветер подчиняется конкретно вам! — говорила Видана Здеславовна, молодая преподавательница по Стихиям.        Она куталась в теплый пуховый платок, хотя на улице наступило настоящее “бабье” лето: прекратились мерзкие сентябрьские дожди, больше похожие на бесконечную морось, снова начали летать бабочки и паутина, похожая на седые пряди волос пряхи судеб Макоши. Наконец закончились все полевые работы на ферме, и юные ведьмаги, приобщенные к сбору урожая, теперь были свободны и с нетерпением ждали большого праздника осеннего Новолетия, обозначающего окончание сезонных работ и начало нового года.       — Вершинин, не надо так махать руками! Ты должен поймать ветер, а не сделать его сам! — подметила преподавательница, и Мирослава повернулась к Никите, который точно пытался изобразить мельницу. Он, раскрасневшийся и взмокший, опер ладони на талию поверх школьной рубашки и прищурился, глядя на Видану Здеславовну с усталостью во взгляде. Ярко светило осеннее солнце, что было непривычно для данной местности в такое время года. Неумолимо приближалась полярная ночь, которая накроет округу Подгорья уже к декабрю, оставив всего несколько световых часов в день: пасмурных и грустных. На улице уже позже светало и раньше темнело, и сегодняшнее солнце было подарком судьбы.       — Да где мне ветер-то взять?! Штиль! — Никита засунул указательный палец в рот, облизал и поднял руку над головой. Ветра и правда почти не было, лишь изредка он вылетал откуда-то из чащи леса, быстро скрываясь на Вире, где уже затихла вся водная нечисть, приготовившаяся к зимовке.       — Фу, Вершинин, ты только что этими руками возился в траве, — скривился Яромир, посмотрев на Никиту. У него, в отличие от друга, все же получалось поймать воздушную волну.       — Морозыч! — Никита повернулся к Мирославе, играющей с ветром. Он вытер палец о брюки и шагнул к одногруппнице. Та приподняла одну бровь, молча спрашивая, что ему нужно, но все же громко выдохнула, когда небольшой воздушный ураган, созданный ее руками, вылетел и развеялся в стороне. Связь была потеряна.       — Да чтоб тебя! Ну?! — она потрясла напряженными руками, которые слегка затекли. Ей, как ни странно, удавалось совладать с воздушной стихией. Два ее перстня гармонично работали, и Мирослава наконец могла почувствовать себя полноценной колдуньей. В прошлом году она была в рядах отстающих именно из-за того, что капризный алмаз не хотел помогать ей в колдовстве, не оживляя заговоры и заклинания. Даже присоединение второго перстня не давало больших результатов, пока ей не пришлось оказаться на том погосте, где Никифор обманом вызволил из школы Софию. Именно после того, как ей удалось тогда выжить, алмаз, обрамленный железной оправой, стал понемногу откликаться. И, как показала практика, этого уже было достаточно, чтобы с легкостью освоить все то, что ей не удавалось в прошлом году.       — Морозыч, меня пугает твоя сила! — закинув руку ей на плечо, сказал Никита, шутя. — Но дело в более важном…       — В чем это? — удивилась Мирослава, прижатая к коренастому парню, который, однако, все же был прилично выше нее самой. К ним ближе подошел Яромир, потому что пронесшийся мимо ветер, разогнанный Виталиком, заглушил слова друга. Никита тем временем продолжал:       — Мой руки после того, как наобнимаешься с Полоцким. Видишь ли, волки бывают блохастыми, и…       Мирослава закатила глаза и ловко вывернулась из его объятий, в то время как Яромир, поведя ведомой рукой, разрезал воздух ведущей. Серебряный перстень с лунным камнем блеснул, и поток ветра снес Вершинина с ног. Он упал на мягкую кочку, на которой густо росла осока.        — Мы стараемся выучить с вами ветровик, а не пытаемся убить друг друга! — к ним подбежала Видана Здеславовна и, придерживая длинный подол своей юбки, склонилась на охающим Никитой. — Вершинин, вы живой?       Он приоткрыл один глаз, затем посмотрел на Полоцкого и громко закряхтел, чем очень напугал преподавательницу.        — Здесь вам не Ратная магия, что же это такое! Никита, ты сможешь подняться? — она протянула ему руку, и парень, схватившись за ее ладонь, вполне ловко встал на ноги. — Я бы попросила вас быть аккурат…       Договорить она не успела, потому что прям в центре поляны раздался дружный девичий визг, а причиной тому послужил пожирающий траву огонь.       — О, Сварог! Отойдите мигом оттуда! Кто это… Как вы…       Видана Здеславовна, которая пока еще никак не могла привыкнуть к роли строгой и требовательной преподавательницы, со всех ног помчалась в сторону начавшегося возгорания.       — Виталий, ты нарушаешь технику безопасности! Для кого я трачу время в начале каждого урока?!       — Да я ведь не специально! Он сам!       Влас Кочубей и Елисей Войнович громко смеялись, оттаскивая Виталика Пожарского и Матвея Оболенского подальше от огня.       — А вы ему выдайте огнетушитель! — крикнул Елисей, за что получил гневный взгляд Виданы, сказавшей:       — В следующий раз я запру тебя, Виталий, в противопожарном куполе! О, божечки, как же ты умудрился развести такой огонь?! — в ее голосе проскользнуло непонятное торжество, будто она сама не ожидала от ученика таких умений в стихии огня. Видимо, у этого парнишки были необычные к этому способности, а применение ветра только распалило вырвавшийся огонь.       Вскоре, когда возгорание было ловко прекращено Виданой, которая все же взяла себя в руки, урок закончился. Она попросила Виталика приходить к ней чаще, чтобы понять, почему у него такое пристрастие к огню. Тот, расстроено кивнув под смешки друзей, согласился, но тут же шепнул угрюмому Матвею, что ноги его не будет здесь, и его все устраивает и так.       — Так что, Морозыч, боишься подхватить блох, или ты отчаянная?! — продолжил незаконченный разговор Никита, косясь на Полоцкого. Тот замотал головой, тяжело вздыхая и понимая, что так легко его друга с дороги не сбить.       — Думаю, наши с ним блохи давно друг с другом ладят! — ответила Мирослава, показав Никите язык. Тот изобразил испуг и приложил ладонь к груди.       — Так это ты его заразила?!       — Возможно! — она подскочила к Вершинину и потрепала его за щеки, как маленького ребенка. Тот попытался улыбнуться, но с натянутыми щеками это получилось совсем комично. Яромир прыснул. — Но должна тебе признаться, что когда наш княжич здоровается со мной за руку, я ее потом даже не мою! Ценю, как факт, что меня касался имперский наследник! — после этого Мирослава показательно хлопнула Никиту по щеке, а потом растрепала его светлые волосы.       — Да вы же вечно зажимаетесь! Вообще не моешься что ли?! Княжич, у тебя та же политика?! — буркнул Никита, когда подруга отскочила от него в сторону и снова повисла на плече Яромира. Вершинин погладил лицо, которое пострадало ни за что, ни про что.       Тем временем Мирослава, поддавшись порыву, подтянула к себе Полоцкого и смачно лизнула его в скулу прям по шраму, оставленному серебряной цепью Никифора, тут же рассмеявшись. Яромир, поняв, что только что произошло, уставился на подругу, непривычно заливаясь краской, пятнами расползавшейся по щекам, ушам и шее.       — Понятно, не моетесь, а друг друга вылиз… — Никита не договорил, потому что Яромир, ловко собрав в ладони ветер, послал его в рот Вершинина, и тот задохнулся от влетевшего в легкие воздуха.       Наблюдавшая за их весельем Астра уставилась на Яромира прищуренными зелеными глазами. Иванна же только улыбалась и в конечном итоге подбежала к Никите, который сильно закашлялся.       — Подними левую руку! — она помогла ему разогнуться, и раскрасневшийся парень вытянул вверх руку, глубоко вдыхая воздух.       — Фух! Страшный ты человек, княжич!        — Зато чистый, — прокомментировала Астра, сложив руки на груди и дожидаясь одногруппников.        — Прости. Всегда забываю, что так нельзя… — улыбнулась смутившемуся другу Мирослава, но Яромир, борясь с необъяснимым волнением, пожал плечами и полез в сумку, в которой завибрировал перстневик.        — Да ладно. Никто даже не заметил.       — Совсем никто, — снова произнесла Астра, и Полоцкий наконец поднял на нее взгляд, на ходу открывая нужную страницу артефакта.       — Ты что-то хочешь сказать? — голос его, как отметила Мирослава, вдруг изменился. С ней он почти никогда не говорил таким холодным тоном, и она с удивлением посмотрела сначала на друга, а потом на одногруппницу, что угрюмо смотрела на Яромира. Никита снова закашлялся, и Мирослава отстала, чтобы, смеясь уже вместе с Иванной, задрать Никите вторую руку. Тот, понимая, что вместе с ветром Яромир подкинул ему смешинку, снова зашелся смехом. Иванна, хихикая, прикрывала рот, Мирослава же смеялась в голос еще громче Вершинина, которому от смеха не хватало воздуха. На них стали обращать внимание одногруппники, которые уже почти дошли до входа в школу из заколдованной Пущи.       Постепенно все заражались веселому смеху Никиты, который, задыхаясь и пытаясь успокоиться, громко крикнул:       — Все прах и тлен, все гниль и грех, Позор — любовь, безумство — смех. Повсюду мрак, повсюду смрад, И проклят мир, и проклят брат.       — И чьи это стихи? — перекричал новую волну смеха Лешка Сорока, держащийся за плечо Пашки Державина.       — Гиппи… Гиппи… Зина… Ха-ха! — давился Никита, уже начиная икать от нехватки кислорода.        — Это Зинаида Гиппиус, ребят! — тихо сказала Иванна. Они с Мирославой схватили Вершинина с двух сторон за локти, пытаясь успокоиться сами и успокоить его. У Мирославы из глаз от смеха побежали слезы, и ее необычная радужка от влаги стала еще ярче, будто с нее сошел туман.       — Кто? — не понял Емеля Остроумов, специально остановившийся у входа в школу, чтобы расслышать ответ.       — Ты совсем дурак? — спросила у него Вика Сечко, шедшая под руку с Лилей Ковтун.       — Эй!       — Вот расскажем о твоих провалах в поэзии нашему Баю Васильевичу! — согласно кивнула подруге Лиля, поправив пухленькой ладошкой выбившуюся из косы светлую прядь.       — И пускай он гоняет тебя по поэтам Серебряного века! — подкинула дров в костер Ксюша Вуколова, услышавшая их разговор. Лиза Полесько, Настя Русак и Оля Измайлова громко захохотали, когда увидели лицо бедного Емели, которому урок Литературы давался непросто. Почему-то любовь к чтению и заучивание стихов совершенно ему не давались, в отличие от решения сложных задач по артефакторике.       — Да ну вас!       Астра тем временем, поведя плечами и уловив момент, пока никто их не слушает, сказала Яромиру:       — Потом не удивляйся сплетням. И не намекай, что это я их разношу в газете!       — А разве это не так? — спросил Яромир, перелистывая страницы перстневика в поисках нужной переписки. Пока одногруппники смеялись над Вершининым, который готов был начать смеяться от любой мелочи, Полоцкий ощущал, как у него горит щека. Он пытался запрятать внутри себя вспыхнувшее странное и непривычное чувство, но получалось это с трудом. Выручало только природное внешнее самообладание, поэтому снаружи парень был как всегда холоден и даже равнодушен.       — Ты зачем это делаешь?! — Астра пошла с ним рядом, глядя на парня, который когда-то, сам о том не подозревая, стал яблоком раздора в ее дружбе с Агатой, когда в их компании появилась София, ни дня не прожившая без упоминания Яромира. Он и вправду был красив: правильный прямой нос, черные, будто прищуренные выразительные глаза, смотрящие из-под густых бровей, пухловатые губы, красивый профиль, острые скулы и обрамляющие бледное лицо без единой веснушки или родинки, черные волнистые волосы.        Яромир, ощутив пристальное внимание, быстро смерил ее своим тяжелым взглядом, который выдерживал не каждый, и слегка приподнял уголок левой брови в вопросе. Девочка не смутилась, и он произнес:       — Астра, занимайся своим Рублевым, добро?        И вот так один его вопрос выбил из нее дух. Она, открыв рот, глупо захлопала ресницами.       — Полоцкий, ты… Он не мой! И разговор не об этом! — теперь настала ее очередь краснеть. Неужели ему кто-то рассказал о том, что Юра нравился ей когда-то? Может, это София?! Ведь Мирская весь прошлый год липла к Яромиру, как банный лист. Могла и растрепать… Она, собравшись, продолжила: — Не позволяй ей переходить границу, ты же знаешь, что это неправильно!       — Я что, целую ее при всех или принуждаю к чему-то? Астра, мы просто…       — А ты что, целуешь ее не при всех?!       — С ума сошла? — спокойно спросил в ответ, уже читая то, что прислал ему в послании Владимир. Его брови начали сходиться на переносице в удивлении. — Мы только дружим. Успокойся, Кузнецова.       — Тогда не переходите грань! Может, в ее мире и нормально вот так нарушать дружеские границы между парнями и девушками, но не у нас!       — Ты же видела, как они общаются с Тихомировым! — начинал раздражаться Яромир. — Для нее это — норма!        — У простаков, кажется, вообще царит вседозволенность, раз они так дружат!       Яромир фыркнул, не собираясь уступать Тихомирову хотя бы в этом. Если Мирославе вздумается кататься на его шее или целовать в щеку при встрече — он позволит. Просто уже было поздно проводить ту черту, которая бы установила новые условия дружбы. Яромир поддался чужим правилам с самого начала, так как не рассказал о своем положении в обществе, и теперь не мог запретить Мирославе то, к чему она привыкла. Да и не хотел запрещать, хоть его порой и смущали ее поступки, которым она не придавала особого значения. В шутку лизнула его в щеку только потому, что это было в тему шутливого разговора с Вершининым. И из этого кое-кто уже раздул трагедию в трех актах, а у него самого от этого воспоминания пересыхали губы и учащалось дыхание.       — Астра!       — Но для тебя — такое недопустимо! — стояла на своем Астра, насупившись. — Будь аккуратен. София не даст так просто тебе отдалиться от нее.       Она сказала это не просто так. Яромир, оторвавшись от перстневика, глянул сначала на Астру, а потом проследил за ее взглядом: из школы им навстречу выходили колядники, у которых сейчас по расписанию стоял урок по Стихиям. У входа из школы случилось столпотворение, и Третьяков, которого тянула за руку София, плечом задел Иванну. Девочку аж развернуло от удара, и Никита на минуту перестал смеяться, громко икнув.       Ваня, не замечая взгляда Софии, которая смотрела на Яромира, глядевшего на нее в ответ, рванул к Иванне. Он схватил ее за локоть и отвел в сторону, чтобы пробка из учеников рассосалась без их участия.       — Я не сильно тебя задел? Прости, я случайно. Кто-то толкнул меня в спину, и я…       — Да не переживай! — Иванна улыбнулась ему, но все же прервала контакт и быстро сделала шаг назад. Ваня побледнел.       — Слушай, может, я отведу тебя к медзнахарям? Вдруг ушиб или там еще что…       — Максимум синяк, не переживай. За август, проведенный на ферме и не такое было, — протараторила обычно размеренная Иванна.       — День добрый, нарушаем правила дорожного движения? — Никита приложил руку к виску, имитируя сотрудника ГИБДД из мира простаков, и Ваня закатил глаза, пытаясь успокоиться от испуга за девчонку.        — Можешь оштрафовать меня!        — Да что я! Пускай Ванюта тебя штрафует! Вань, как будем его наказывать? — обратился Вершинин к Иванне, и та, покраснев, мотнула головой, смущаясь.       — Да прекрати, Никит! Вань, все нормально!       — Точно?       — Не переживай, — в очередной раз улыбнулась ему девочка, и кончики ее волос сильнее покраснели. Третьяков непроизвольно уставился на ее волосы, будто видел первый раз.       Когда София, а за ней и Агата с Линой стали подходить к Яромиру, Астра непроизвольно напряглась. Как бы ее не удивляло недостойное по ее мнению поведение Мирославы, сейчас она стреляла просящим помощи взглядом в сторону одногруппницы. В это время Иванну сбил Третьяков, и они с Никитой пытались выяснить все ли у той в порядке. Мирослава, будто затылком поняв, что София появилась в ближайшем радиусе, повернула голову, и улыбка сползла с ее губ. Она поймала взгляд Астры и, несмотря на то, что частично слышала то, о чем та выговаривала ее другу, все же пошла ей навстречу. Было ощущение, что образовывался какой-то клубок из взаимоотношений, тайн и чужих судеб, но только понять, из какого места вылезла эта длинная нитка, за которую хотелось дернуть, оказалось пока нереально.       — Привет, Яромир! — поздоровалась с ним София, захлопав ресницами. Она остановилась от него в нескольких шагах, и ему пришлось остановиться тоже. Смерив ее еще одним взглядом, кивнул.       — София. Как дела?       — О! Отлично! Мы вот собираемся на день рождения твоего брата. Такое неожиданное приглашение! Давно я не была на мероприятии такого масштаба. Сколько ему исполняется? Двадцать семь? — София, не в силах остановиться, продолжала болтать, ловя каждое его движение и каждую эмоцию на равнодушном лице.       — Да, двадцать семь, — только и ответил парень, облизав губы и не зная, о чем говорить. Впрочем, обычно София всегда сама умела поддерживать разговор, от него этого никогда не требовалось.        — А со мной не хотите поздороваться? — не выдержала Астра, махнув рукой, будто ее могли не увидеть. Агата переглянулась с Линой, а София громко фыркнула.       — Кузнецова, ты тоже тут!       — Представь себе. Что, решила снова попытать удачу? Или что, больше никто замуж не предлагает выйти? — тихо шикнула Астра, натурально стервенея от вида этой троицы.        — Не перегибай! — попыталась приструнить ее Лина, делая шаг вперед, но Астру это только больше раззадорило.       — Вот ты то не лезь!       — Астра! — Агата смотрела на нее так, будто между ними еще сохранились крупицы их старой дружбы.       — Прям вдвоем ее защищаете? Хорошо она вас выдрессировала!       — Чушь! — возмутилась Агата, сжимая пальцы в кулаки. Астра задрала повыше подбородок.       — Ладно, плевать мне на вас!        — Или просто завидуешь?! — спросила Лина, пытаясь выдержать взгляд Кузнецовой, у которой раздувались ноздри.       — Чему? Вашему месту в тени Мирской? Спасибо, но нет. Сами за ней бегайте паровозиком, пока она за Полоцким носится. Только ему-то, кажется, всегда было на нее плевать! — это она говорила Агате, пока София снова что-то щебетала Яромиру, не замечая никого вокруг.       Подошедшая Мирослава встала по другую руку друга, который ненавидел подобные сцены. Она буквально стала его соломинкой, на которую можно было переключиться, хоть это и было не по-мужски по отношению к бывшей, кто бы что не говорил, невесте. Но ему уже изрядно надоело ее внимание и постоянное упоминание прошлого. София, поняв, что ее не слушают, покраснела, беспомощно глянув на Яромира, который показал страницу перстневика Мирославе. Та быстро пробежалась по посланию, написанному почерком Владимира.       — Двадцать третьего? Тебя не будет на Новолетии? — она уставилась округлившимися глазами на друга, и тот вдруг ощутил порыв поправить прядь ее волос, что выбилась из пучка на макушке с левой стороны. Но мигом одернул руку: вокруг было слишком много свидетелей, да и не делал он никогда такого прежде. Одно дело позволять Мирославе проявлять тактильность, к которой она была склонна, и совсем другое проявлять ее самому на виду у всех. Мирослава заметила его заминку и поняла все по-своему. — Что ж… Мы в тот день хотели пойти к Онисиму на ужин, но, думаю, что ничего страшного. Зато увидишься с братом, не расстраивайся!       Яромир непроизвольно улыбнулся, глядя на нее сверху вниз. Он кинул перстневик в сумку и поднял взгляд на Софию.       — Что ж, тогда там все и встретимся.       — Ты там будешь?!        — Разумеется, не могу же я пропустить день рождения родного брата.       Мирская улыбнулась, и в ее глазах загорелся огонек надежды. Она видела младшего Полоцкого на светских мероприятиях, на которые и сама стала ходить только по исполнению четырнадцати лет, всего пару раз. И то, что он будет там, открывало перед ней новые дороги на пути к своей цели.       Мирослава, наблюдая за ее поведением, громко фыркнула, чем привлекла внимание колядницы на себя.       — Взойдет солнце и перед твоими воротами, Морозова! — пожала плечами София, и Яромир сильнее сжал челюсть, начиная уставать от этого концерта, потому что знал: за Мирославой не заржавеет и плюнуть в лицо неприятельницы. Он напрягся.       — Пословицами говорим? Что ж, доброе молчанье лучше пустого болтанья! Ты бы хоть немного фильтровала буковки, что из твоего хлебальника вылетают!        София ошарашено открыла рот, и Яромир будто бы невзначай встал между девочками, чтобы не допустить драку. Их начавшийся конфликт прервался криком Виданы Здеславовны, подзывающей к себе колядников. Мирская, а за ней и Лина с Агатой, разозленные выплеснувшей все скопившееся раздражение на них Астрой, попрощались с Полоцким и пошли к поляне. Третьяков, еще раз извинившись перед Иванной, которая стала пунцовой от смущения и такого внимания с его стороны, пожал руку Яромиру, подмигнул Мирославе с Астрой и тоже пошел на занятие. Мирослава, глядя им вслед, дернула друга за рукав рубашки в районе предплечья.       — Кажется, София не в курсе, что ты дал обет безбрачия, — она улыбнулась своей же шутке. Где-то в стороне захихикал только недавно успокоившийся Никита, и Иванна повела его в школу, решив отвести того к медзнахарям за водой, заговоренной от смешинок. Яромир криво ухмыльнулся, все же закинув руку подруге на плечо. Та обняла его в ответ за талию, ущипнув за ребра сквозь ткань мундира.       — Мира!       — Все вам хиханьки да хаханьки! Доиграетесь ведь! — посмотрев на этих двоих, обессиленно вздохнула Астра.       — Ну по-иному ведь скучно! — ответила ей Мирослава и крикнула Иванне, догоняя ее: — Ванют! Погодите! Отведем этого смехушника вместе!       — Смехушник! — почти взвизгнул от смеха Никита, и Астра, переглянувшись с Яромиром, ускорили шаг, чтобы отвести Вершинина к медзнахарям.