Рукопись шестнадцатая

ᛣᛉ

      — Здравствуйте, Марья Огнеславовна! Для нас честь побывать в вашем доме и сесть с вами за один стол! — мужчина, отличающийся своими огненно-рыжими волосами, склонился и поцеловал руку хозяйки. Невысокий, с годами потерявший стройность, умеющий играть на окарине, и, как Яромир помнил, всегда и везде искавший свою выгоду. Если выгода исчезала — на горизонте исчезал и Сергей Володарович. Именно он, как представитель отдела Мираж, в котором занимались организацией имперских игр и спорта, руководил Морной сечей. Организовывал эфиры, договаривался со спонсорами, подбирал ведущих, искал музыкантов для написания заставки для Морной сечи, и это только верхушка всех задач.       — Будьте моими гостями!       — Вы помните мою жену Елену Дмитриевну и дочку Софию? — он аккуратно подвел свою супругу к столу. Та, к удивлению Яромира, была беременна. Живот не скрывало даже расклешенное от груди длинное бархатное платье розового цвета. Женщина, на которую была похожа София, выглядевшая как улучшенная копия матери, одной рукой держала мужа под локоть, а второй мальчишку, такого же рыжего, как и все семейство.       Ему было четыре года, и он, теребя свой галстук-бабочку, очень стеснялся, прижимаясь к маме. Яромир некстати подумал, как быстро же растут чужие дети! Еще недавно брат Софии только, кажется, учился ходить, а уже вон какой вымахал!       София посмотрела на Яромира, и что-то в ней ему показалось странным. Ее взгляд был серьезный, внимательный, будто бы даже изучающий.       — А как же! А кто этот малыш? — тем временем спросила Марья Огнеславовна, склонившись к мальчишке. Тот посмотрел на маму, и Елена, переложив волосы за спину, аккуратно присела рядом.       — Представься, дорогой! Как тебя зовут?       — Лучик!       — А полное имя? Как тебя папа называет?       Букву “р” он еще не выговаривал, поэтому гордо произнес:       — Лучезал!       — Рада с тобой познакомиться, Лучезар! У тебя очень красивое имя! — мягко произнесла Марья Огнеславовна и выпрямилась, оценив живот гостьи. — Поздравляю с пополнением!       — Спасибо!       — Медзнахари говорят, будет сын! — радостно произнес Сергей.       — Давайте уже садиться! Иначе мы так и до полуночи не поужинаем! Садитесь с Владимиром! Кажется, вы со всеми знакомы, поэтому представлять никого не буду! — женщина взмахнула рукой, и появились еще три дополнительных стула. Что она подумала о своих гостях, никому не дано было знать, но выводы Марья Огнеславовна делала быстрые и точные. Тут она повернулась к Яромиру, застывшему на месте, и произнесла: — Не стой столбом, дорогой. Встречай гостей! По твою ведь душу.       Он медленно кивнул и двинулся к Софии. Ее глаза блеснули, и она, улыбнувшись, поздоровалась:       — Привет!       — Привет.       — Не думала, что мы здесь встретимся!       — Разве?       — Да. Папа вообще не говорил, что мы куда-то поедем. Все поменялось в последний момент…       — Меня тоже позвали незадолго до начала. И, видимо, не просто так, — пробурчал он себе под нос, пока отодвигал ей стул. — Присаживайся.       — Спасибо! — София, придержав бледно-розовое платье, длиною чуть выше колен, опустилась на стул.       Молча вернувшись на свое место, парень уже проклинал себя за то, что вообще пришел в себя. Надо было сделать вид, что ему плохо, да и встретить Новый год в темнице. Не впервой. Так почему решил вдруг согласиться на семейный праздник?! Или какой он семейный, когда все же отец пригласил посторонних?! Или же не посторонних? Тут он почувствовал прикосновение к своему плечу и посмотрел на фею-крестную. Та пересела на его плечо, удерживаясь на нем с помощью своей магии. Пока все были заняты разговорами, которые потекли сами собой, она шепнула ему:       — Не показывай эмоций! Они только этого и ждут!       Парень благодарно кивнул. Хоть кто-то его понимал. На столе появились блюда с только что приготовленными кушаньями и кувшины с напитками, но аппетита у него не было. Не привлекали взгляд ни крольчатина в мандариновом соусе, ни заливное из семги, ни морские гребешки с апельсинами. Все это казалось для него чересчур. Он помог наложить закуску с баклажаном и гранатом Маше и Пересвету. Мальчишка хотел все сделать сам, но у него не получалось воспользоваться вилкой так, чтобы рулетики не распадались. Прозвучал первый тост от главы империи:       — Я поздравляю с наступающим Новым годом, семья! — и все чокнулись. Взрослые пили вино, дети — сок. София и Яромир, не относясь ни к тем, ни к другим, предпочли второе, а Парадис пила особую воду из сделанного специально для нее бокала такого миниатюрного размера, что Яромир бы не смог его взять, не сломав. В какой-то момент она перелетела к Марье Огнеславовне, и они увлеклись беседой.       Из очередного оцепенения и предвкушения беды его вытащила Маша, потянув за рукав водолазки.       — Яр, а ты почему не ешь? Хочешь, я отдам тебе свой кусок гуся?       — Да я ел, ты просто не заметила, — он улыбнулся ей, такой счастливой и беззаботной. Девочка нахмурилась и попыталась сдуть тонкую темную прядку, упавшую ей на глаза. Яромир помог, заправив локон за ухо, в котором висела маленькая сережка-снежинка.       — Точно?! Или ты просто хочешь вишневый бабушкин пирог?! Мы со Светиком тоже хотим! Но мама сказала, что сначала надо полноценно поесть!       — Все правильно! Пирог в конце!       — Тогда можешь съесть моего гуся? Мне его жалко… — девочка уже наколола вилкой кусок прожаренного мяса с золотистой корочкой и медленно переносила его в тарелку Яромира. В ней был наложен салат, но он так его и не попробовал.       — Какая ты хитрая! — парень склонился к ней и зашептал, притворяясь заговорщиками: — Ну ладно, скидывай мне! Но это последний раз!       — Яромир! Как ты себя чувствуешь после Мертвого леса? — София прервала их единение, и он на пару с Машей посмотрел на нее раздраженным взглядом. Однако таким Мирскую было сложно смутить.       — Ешь! — произнесла Маша, толкнув парня в бок. Яромир взял вилку, придавил ею кусок мяса и ножом отрезал кусочек. Засунул в рот, прожевал и проглотил, даже не почувствовав вкуса. Но сделал вид, что находится в полном восторге, чтобы не расстраивать племянницу, которая смотрела на него, открыв рот. — Вкусно?       — Очень!       — А можно я порежу?       — Только аккуратно.       — Я изучала столовый этикет! — гордо произнесла девочка и принялась кромсать несчастного гуся, елозя им по тарелке.       — Я в порядке. Спасибо, Соф, — решил он все же ответить на заданный вопрос. Посмотрев в ответ на ее требовательный взгляд, даже не старался улыбаться. На нее он тратил слишком много энергии, которой у него и так было очень мало, и той хватало только на поддержание основных жизненных функций.       — Ты не представляешь, что творилось в Академ-хребте, когда мы наблюдали за вами! Вся школа объединилась, будто семья! Клянусь, я думала, старшие курсы пойдут подавать протест против Донского, настолько были раздосадованы вашим поражением!       — И чего не подали? — он сидел, откинувшись на спинку стула и краем глаза наблюдая, чтобы Маша не отрезала себе палец.       — Так все было честно!       — Именно, все было честно! — вступил в разговор Владимир, тем самым привлекая к разговору всеобщее внимание. Кажется, он и сам не ожидал, потому как осекся.       — Первое испытание оказалось ужасно страшным! — высказалась Елена, повернувшись к Владимиру. Она положила ладонь на свой живот, неосознанно поглаживая его. Молодой мужчина проследил за этим движением и скорее отвел взгляд. Коротко прочистил горло.       — Кхм… Так и предполагалось, на самом-то деле. Я читал архивы, какие испытания проводились в прежние времена, и поверьте, еретники — это цветочки.       — Да что вы! Хотите сказать, что дальше будет еще хуже?!       — Я хочу сказать, что Морная сеча проверяет подготовку претендентов, желающих поступить в Ратибор. Пугать их — не наша прерогатива. Они должны показать все свои умения в тех или иных обстоятельствах, вот какая стоит задача.       — Я думаю, это будет доброй традицией — проводить Морную сечу каждый год, — произнес Сергей, и Владимир кивнул.       — Все возможно. Но, надеюсь, не я буду ее организовывать.       — Почему же?       — У меня много работы и без этого, — он посмотрел на отца. Борислав сидел, поставив локоть на подлокотник стула и чуть склонившись влево.       — Будет Морная сеча традицией или нет — это нам покажут сегодняшние состязания. Прошло только одно испытание, это не показатель.       Яромир еле удержался, чтобы хмыкнуть. Да, похвалить детей для отца при всех — это что-то сверхъестественное, а вот указать место — это пожалуйста.       — Хочу сказать вам по секрету, что эфиры и интервью с организатором Морной сечи порвали все рейтинги! Даже продажа волшебных подносов удвоилась! Все хотят смотреть! А ставки так и вовсе имеют успех!       — Не понял. На нас делают ставки? — спросил Яромир, а Маша протянула ему вилку с мясом. Анна одернула дочь, и та моментально насупилась.       — О, еще какие!       — И что, ставят на команду или…       — Ставят на все! На выживание, на победу, на то, кто сколько еретников бы убил, какие заклинания применил, все зависит от испытания! — рассказывал Сергей, держа в руках бокал с вином.       — Выживание? То есть, кто-то ставит на чью-то гибель?! — Яромир посмотрел на брата, и Владимир без труда выдержал его тяжелый взгляд.       — Это не моя идея. Мне поручили организовать состязания, а продюсеры уже делают с этого деньги, — он бросил взгляд на Мирского.       — Это отвратительно! — высказалась Марья Огнеславовна, громко поставив бокал на стол.       — Это же дети! — поддержала ее Парадис.       — Наша задача — привлекать зрителей к такому великому и опасному проекту! После первого испытания с нами захотели подписать контракты на право трансляций в двадцать магических государств! Вы вообще представляете, какие это масштабы? Людей хлебом не корми, а зрелищ дай! — равнодушно пожал плечами Сергей.       — На Морной сече безопасность организована на высшем уровне. Ставить на гибель — глупо, — Владимир заметно побледнел, а потом по его щекам вдруг поползли румяные пятна. Он сжал челюсть, а его глаза остановились на собственной тарелке, будто что-то просчитывали в уме. Сергей пожал плечами.       — Всякое ведь бывает!       — А на какую команду ставили больше всех? — спросила София, повернувшись к отцу. Тот задумался на мгновение, прищурив голубые глаза.       — На Святгород! Потом на Родослав.       — А на Ведоград?       — Меньше всего. Сначала объявили вратников, а имя вашего никому неизвестно. То ли дело, будь вратником Яромир или Иван!       — Вот бы тогда любители тотализатора сорвали куш! — едко заметил Яромир, тайно принимая от Маши вилку. Теперь она наколола на нее разом сыр, лимон, оливку и креветку. Жуя все это, он мечтал отсюда сбежать. Ему было тошно от этих разговоров.       — Сейчас так и будет, ведь после твоего превращения внимание к вашей команде вырастет!       — Рад стараться.       — А, может, пойдете прогуляетесь с Софией? Покажешь ей дом!       Тема разговора была изменена так быстро, что Яромир на мгновение растерялся, но все же ответил:       — Я здесь не хозяин. Попросите об экскурсии бабушку.       — Сын! — одно слово строгим холодным тоном, и у него язык прилип к небу.       — Мой дом — не музей для экскурсий! Для этого можете прийти сюда через вход для простаков, — Марья Огнеславовна посмотрела на сына, но тот не отреагировал.       — Можно ведь просто пообщаться.       — Что ж, быть может, скажем? — хлопнул и потер ладонями друг о друга Сергей, глянув на Борислава. Тот медленно поменял позу и упер руки о стол. У Яромира заломило кости от предчувствия.       — Мы на пути к заключению брачного договора.       В Дубовой столовой повисла внезапная оглушительная тишина, лишь продолжали не к месту играть веселые праздничные пластинки.       — Даже я понимаю, что традиция заключения ранних браков — это устаревшая традиция, — сказала бабушка спустя некоторое время.       — На дворе двадцать первый век! — вторила ей Парадис. Выглядели они обе крайне недовольными услышанным.       — София — отличная партия. Или вы имеете что-то против этой девушки?! — Борислав склонился ниже к столу. Марья Огнеславовна цокнула языком, уже не заботясь о своем статусе императрицы. Явно считала, что в ее возрасте можно вести себя так, как хочется именно ей. Парадис решила предоставить ей право высказаться, сама промолчав.       — Я против брака по расчету!       — Кажется, еще недавно эти двое были вместе!       — До того, как семья нареченной разорвала договор!       София побледнела. Они обменялись взглядами, и Яромир понял, что даже она такого исхода вечера не ждала. Все набирало такой оборот и скорость, что кого-то могло ненароком выкинуть с этой мракобесной карусели лести и жажды власти.       Ярослав, приобняв жену, безэмоционально наблюдал за развернувшейся сценой. Анна выглядела обеспокоенной, но, скорее, из-за того, что свекр начинал выходить из себя.       — Может, дети сами хоть что-то скажут? — спросила Елена, гладя по спинке прижимающегося к ней Лучезара. — Соф?       — Я… Я… Как вы скажете… — она опустила глаза, но щеки ее вспыхнули.       — Яромир? — голос отца вынудил его ответить:       — А если я скажу нет, это что-то изменит?       Атмосфера накалилась еще сильнее, когда нож в руках Борислава Мстиславовича согнулся пополам с характерным металлическим скрипом.       — Это семейное серебро! — Марья Огнеславовна глубоко вздохнула и картинно приложила пальцы с нюдовым маникюром ко лбу.       — Если я скажу, ты женишься и не вякнешь.       — Тогда просто скажи, а не спрашивай мое мнение.       — Яр! — Владимир, ощущавший напряжение кожей, глянул на брата. — Тебе нужна невеста из знатного рода!       Яромир посмотрел на брата так, будто впервые его увидел после того, как чудом обрел зрение.       — И это говоришь мне ты?!       — Прекрати балаган! Твой брат прав! — прервал его отец, откинув погнутый нож на стол. Яромир сжал кулаки, и что-то внутри него заклокотало. Того и гляди, из горла вырвется рык.       — Я не хочу жениться. Ни на ком-то абстрактном, ни на Софии конкретно! Мне шестнадцать!       — Наше общество держится на заключении договорных браков! Чтобы не растерять семейные реликвии, чтобы передавать артефакты и сохранять магию! Совет Волхвов и так трещит по швам! И если ты влюблен сейчас в кого-то, то это все блажь! И она пройдет, забудется, как сон! Важнее крепкий брак, основанный на взаимоуважении! Неужели я должен объяснять тебе такие истины?!       — К тому же София давно тебя любит! Разве этого мало для семейного счастья? — спросил Сергей, заелозив на стуле.       — Тогда давайте добавим в контракт один пункт, — Яромир выпрямился на стуле и бросил на Софию взгляд из-под бровей. Она посмотрела в ответ, не понимая: он что, так быстро согласился?!       — И какой же?       — Если невеста будет целоваться с другими, я буду иметь право разорвать этот брак. Или я тоже буду, и никто мне слова не скажет.       — Что за чушь! И не смей указывать мне на условия! — Борислав стукнул кулаком о стол, и заснувший Пересвет вскрикнул во сне, проснувшись. Анна прижала его к себе.       — Это какой-то бред! — Сергей посмотрел на свою дочь. — Ты ведь ни с кем не целуешься? Еще пару месяцев назад ты просила меня возобновить договор!       Яромир фыркнул. Внутри у него все горело от злости.       — Расскажи им. Прошло ведь всего несколько дней с того инцидента. Или он был не единственным?       — София!       — Пап, это ничего не значило!       — Тогда я так Тихомирову и передам.       — Тихомирову?! Это тому, который ваш вратник?! Без роду и племени?!       — Это все неважно! — Борислав посмотрел на младшего сына.       — А если наследник не будет на меня похож? Тоже скажешь, что это неважно?! — это было низко и мерзко, и слова осели во рту кислотой. Он глянул на Софию и поймал ее взгляд, полный боли и слез. Она в бессилии замотала головой, а у него зазудела совесть, будто кто-то ошпарил его крапивой изнутри. — Прости… Я не…       — Уходи! — отец больше не смотрел на него. Глаза его почернели. Он взял на руки плачущего Пересвета, и тот прижался к богатырской груди деда, которого очень любил.       — И куда же мне уйти?       — С глаз моих долой.       — Я понял, — Яромир встал, скрипнув тяжелым стулом, но напоследок нагнулся к Маше, на глазах у которой тоже выступили слезы.       — Ты уходишь, Яр?       — Да, снежинка, мне пора.       — Я — зима!       — Точно! Не скучай тут без меня, ладно? Может, научишь Лучезара танцу метели?       — Он маленький…       — Зато ты большая! И все ему можешь рассказать!       — Если ты так говоришь, то я могу… — она вытерла нос кулаком, и Яромир прижал ее к себе, поймав взгляд Анны. Он не смог его прочесть, и все же выпустил девочку из объятий. — Я побегу, племяшка.       — Заходи к нам в гости!       — Лучше ты ко мне! Все, не плачь!       — Я за ней присмотрю! Не натвори дел, крестник! — шепнула ему Парадис и еще тише добавила: — Ты молодец!       Он кивнул и повернулся к бабушке, ни на кого больше не смотря. Та сидела, подперев подбородок большим пальцем, но ловко встала и под взглядом остальных вывела внука из столовой.       — Вспомни все то, что я тебе уже сказала.       — Наверное, теперь мы долго не увидимся.       — Как знать, — проведя сухонькой рукой по его плечу, коснулась цепочки, на которой висел оберег с его чертогом — волк. — На то и волк в лесу, чтобы заяц ушами не хлопал.       — И кто в этой истории я?       — Ты? Важен баланс, внук. Будь обоими сразу, еще и лесом впридачу.       — И что это значит?       — То, что бороться — правильно. Но всегда будь начеку!       Дверь открылась, и в коридор вышел Владимир. Он был чернее тучи.       — Ба, можно я брату пару напутственных скажу?       — Смотри мне! Он младший, не смей полномочия превышать!       — Да когда я так делал!       — А то я не знаю, когда и как!       — Ну бабуль…       — Ухожу! А ты и сам все знаешь! — бабушка сжала ладонь Яромира и ушла, прикрыв за собой дверь.       — Ну ты и скотина, Яр, — произнес Владимир, устало проведя ладонями по лицу. — Сам тонул и ее за собой потащил!       — Все сказал?       — Вообще-то, нет. Мне много есть, что тебе сказать. Я не понимаю, откуда в тебе такое сопротивление! Ты вообще понимаешь, что отец тебя в жгут закрутит?!       — А что мне оставалось?! Жениться на ней?!       — Чем она плоха?!       — Я ее не люблю! Так ясно?!       — Ты еще слишком юн, чтобы судить о любви!       — Тогда какого лешего вы меня жените, раз я еще юн?!       — Не придирайся!       — А что так?! Или ты можешь меня чему-то научить?! — Яромир понизил голос. — Или не ты связался с девушкой не из знатного рода?!       — Закрой рот! И не смей об этом кому-то взболтнуть!       — Тогда не учи меня жить! Ты просто не имеешь на это права!       — Жизнь твоя, Яр. Но однажды терпение отца закончится.       — Пускай это случится поскорее! Всем будет легче, если меня лишат рода!       — С ума сошел?!       — Я и так у вас как груша для битья с самого рождения! Мне хуже уже не будет!       Владимир бледнел с каждым словом все сильнее. Эти слова ранили его, но младший брат ничего не замечал. Или просто не хотел замечать.       — Ты вообще понимаешь, о чем говоришь?!       Яромир посмотрел на наручные механические часы известной марки, стрелки на которых указали на начало девятого.       — Я пойду.       — Куда?! В ночь?! Ты же даже Питера толком не знаешь!       — Вот будет шанс узнать. Наконец-то.       — А перед Софией не хочешь извиниться?       — Извинюсь. Но если я сейчас туда вернусь, меня либо разорвут, либо женят на ней сей миг! — он указал пальцем на дверь, а потом обессиленно провел рукой по волосам, взъерошив их.       — Так… — Владимир, взяв себя в руки, полез во внутренний карман пиджака. Вытащив бумажник, выудил из него несколько розовато-красных купюр. Кажется, крупных, Яромир не разбирался.       — У меня есть несколько империалов…       — Это деньги простаков, ты же в обычный город выходишь! Возьми такси.       — Спасибо.       Засунув деньги в карман, посмотрел на старшего брата, показавшегося ему измученным и очень усталым.       — Ты знаешь ее адрес?       — Чей?       — Ну… куда ты сейчас поедешь.       — Нет, не знаю..       — Улица Рубинштейна, дом номер… — он назвал адрес, и Яромир благодарно кивнул. Конечно, а куда он еще мог поехать в городе, в котором у него никого больше не было?      — Будь на связи, перстневик держи под рукой. Как отец успокоится, я дам знать.       — Я пойду.       — Давай.       Яромир не сразу пошел к лестнице, а свернул в длинный коридор, абсолютно не понимая, что ему теперь делать в дальнейшей перспективе. На душе было так гадко и холодно, что стал бить озноб. Он проходил мимо “цветных гостиных”, разглядывал знакомый интерьер, и уже почти прошел мимо покоев бабушки, как ноги сами остановились у половицы, которая должна была скрипнуть под его весом. Оглянувшись и убедившись, что никого нет, толкнул дверь и скользнул внутрь.       Тут все было так же, как они и оставили перед уходом. Черный футляр лежал на белоснежном покрывале, манил и пугал. Не раздумывая, Яромир схватил его и засунул в карман брюк. Разгладив покрывало, подошел к рабочему столу бабушки у самого окна. Там она писала письма и читала книги. Вырвав листок из записной книжки, написал: “Я забрал его. Ничего не обещаю, но я попробую. Спасибо. Яр.”. Следующее, что он сделал, это забрал в гардеробе ферязь и выскочил на улицу под мелкий противный дождь.             Немного побродил по набережной вдоль Мойки, поглощенный своими мыслями, и едва ли смог поймать такси, когда уже прилично промок. Сев в машину, понял, что у него было только тридцать минут на то, чтобы придумать причину перед тем, как он заявится к Мирославе в канун Нового года.

ᛣᛉ

      — Ну и где все? — Ольга Кузьминична поставила на стол большую салатницу с оливье, на горке которого аккуратно примостился пучок укропа.       — Кажется, папа взялся за свое, — Мирослава заправила за ухо волнистую прядь, с волнением глядя в коридор. Когда она вышла из своей комнаты, где долго и мучительно искала то, во что ей переодеться, прошло уже достаточно времени, но кабинет отца все так же был закрыт.       Серафима Николаевна прошла в зал с холодцом в одной руке, а в другой несла горчицу, которую заваривала сама на свой вкус: она у нее получалась безумно ароматной и не очень горькой.       — Уже двенадцатый час, никуда не годится! — продолжала сокрушаться мама, натирая вилки салфеткой. На столе уже все было готово: выставлена селедка под шубой, бутерброды с красной икрой, фаршированные тунцом яйца, зажаренная в духовке золотистая курица и простое картофельное пюре, политое густой мясной подливой.       — Может, к ним постучать?       — Да пора бы!       — Мирусь, пойди глянь, чем они там занимаются! И откуда у тебя это платье?       — Это… ты мне покупала в прошлом году, кажется. Я его не носила. Даже этикетку пришлось срезать, — Мирослава опустила взгляд на серебристое, украшенное пайетками платье с длинным рукавом. — Я как диско-шар!       — А по мне так очень даже хорошо! — бабушка улыбнулась, глядя на внучку. Отметила, что та не стала сильно краситься: лишь пару раз мазнула тушью по ресницам и подкрасила прозрачным блеском губы. Шрам замазывать не стала, хотя еще недавно сокрушалась по поводу его наличия.       — Правда?       — Конечно!       — Дочка, это платье тебе очень идет!       — Потому что это ты его покупала? — Мирослава коротко хохотнула, вставая с кресла и выходя в домашних тапочках в коридор.       — Потому что я знаю, как выгодно подчеркнуть твою фигурку!       — Если бы мне досталась твоя фигура, то проблем было бы меньше!       — У тебя растущий организм!       — Мой организм уже перерос тебя на целый размер!       Вдруг где-то в подъезде заиграла песня Дискотеки аварии, в которой все громко звали деда Мороза. Девочка застыла, и тут в их дверь позвонили.       — Мы кого-то ждем?       — Кого там принесло?! — каркнул Персей, жадно разглядывающий праздничный стол.       Мирослава открыла дверь, и с удивлением уставилась на вошедших в квартиру.       — А ты веришь в деда Мороза, девочка? — спросил дед с белой бородой и в длинной красной шубе.       — Ма-а-ам! — ее начинал пробирать смех.       — Ну что такое? Кто там… О, Господи! — мама выглянула в коридор и замерла на месте, приложив руку к груди.       — А ты, девочка постарше, веришь в деда Мороза? Что-то вы какие-то грустные! Новый год на носу! — басовитый дед Мороз поцокал языком и громко вздохнул. — Вам мой почтовый голубь подарки в мешке принес, кто стишок расскажет?       — Почтовый голубь?! — Персей, прилетевший в коридор, уставился на второго вошедшего. Под длинным черным ферязем выглядывала маска птицы, однако так могло показаться только на первый взгляд. Каждый, кто хоть немного разбирался в египетской мифологии, знал, что маска та — соколиная голова, а венчает образ корона в виде раскаленного солнечного диска. Только в руках вместо скипетра и ангха, египетского креста, символизирующего бессмертие и силу возрождения, он держал красный мешок деда Мороза.       Коридор наполнился смехом, потому как “голубь” повернул голову, и Персей чуть не свалился с бра от испуга.       — Чур меня, явление бога Ра народу!       Яромир, у которого вечер был каким-то бесконечным, коротко рассмеялся, потому как совершенно не думал, что окажется втянут в такую авантюру. Но ему нравилось!       — Дед Мороз, кажется, в этом доме нас не ждали!       — Ты прав, мой верный друг!       — Пойдем мы к другим, может?       — Придется!       — Нет-нет-нет! — Мирослава готова была запрыгать на месте, словно маленькая девочка. — Мы верим! Мам, мы ведь верим?       — Да как не верить, коль своими глазами вижу! — Ольга, одетая в атласный красный комбинезон с расклешенными брюками и верхом без бретелек, указала на дверь, ведущую в зал. Бабушка с интересом наблюдала за разворачивающимся спектаклем, сидя в кресле. — Дедушка, вы проходите! И птичку вашу мы тоже приглашаем! Будет у нас целых два пернатых говоруна!       — Я бы попросил! — сказали хором Яромир и Персей, и все снова закатились смехом.       — Ну что ж, пожалуй, зайдем к вам на минутку! — высокий дед Мороз прошел в зал прямо в откуда-то раздобытых валенках.       — Спасай, я сейчас спарюсь, — шепнул Мирославе Яромир, и она, глядя на него, улыбнулась еще шире.       — А вот отдашь подарки, разрешу оперенье снять!       — Сначала стишок, девочка! — он шутливо щелкнул ее по носу.       — Ой, какая у вас елка! Какой стол! Ну, хозяюшки, порадовали! — голосил дед Мороз, приглаживая свою пушистую бороду.       — Старались! — Ольга обняла мужа.       — Дед Мороз, а ты не растаешь? А то я вот, кажется, скоро буду как та жареная курица, — Яромир, стоя в маске и зимнем ферязе, чувствовал, как начинает потеть.       — Прав ты, голубь мира и владыка солнца! Очень жарко!       — Ой! Погодите! А сделаем общую фотографию? — Ольга побежала за своим смартфоном. — Серафима Николаевна, давайте с нами! Поставим камеру на таймер!       — Да фотографируйтесь без меня, я уж стара для таких забав! — бабушка отмахнулась, но все же было видно, что она рада тому, как проходит вечер.       — Нет-нет-нет, бабуля, уж порадуйте деда Мороза! — крикнул Михаил и незаметно подул себе под бороду. Из переносной колонки играла новогодняя музыка, верхний свет приглушили, а камеру настроили по таймеру.       Все встали у высокой елки. Серафима Николаевна в своем коричневом платье в горошек и шалью на плечах с одного бока от деда Мороза, Ольга с другого. Мирослава рядом с бабушкой, а рядом с ней с Персеем на плече пристроился Яромир. Щелк, и вспышка озарила украшенный к новогодним праздникам зал.       — Погодите, погодите! Давайте без масок? — Мирослава побежала к маминому телефону и обернулась, наблюдая, как друг и отец снимают маску птицы и густую бороду с шапкой.       — Мы готовы! Фух! — объявил розовощекий папа, своя борода у которого была ничуть не хуже, только не такая длинная. Яромир постарался пригладить волосы, но все безуспешно. Он скинул ферязь на кресло и облегченно выдохнул. Подруга мигом оказалась рядом и прижалась к его боку. Парень кривовато улыбнулся и привычно обнял ее за плечи почему-то не боясь того, что делает это при ее родителях. Щелк, и еще один снимок навеки запечатлел момент. На этом фотосессия не закончилась: Ольгу, любящую распечатывать фотографии и оформлять семейные альбомы, было не остановить. Мирославу сфотографировали с дедом Морозом, отдельно с бабушкой, потом с Яромиром и даже с Персеем.       Взяв телефон в руки, Яромир застыл в нерешительности. Он смотрел на подругу и ее маму, стоящих у елки с мишурой на плечах, и коснулся экрана по круглой кнопке. Раз, и кадр готов. Раньше ему не приходилось пользоваться этим изобретением простаков, поэтому он несколько растерялся.       Вскоре все уселись за стол незадолго до Нового года.       — Наложи гостю моего фирменного холодца! — бабушка подтолкнула к Мирославе глубокую хрустальную салатницу с мясным желе.       — Ой, спасибо, я не… — Яромир попытался сказать, что не голоден, но и сам не понял, как уже через минуту уминал за обе щеки все, что наложили в его тарелку заботливые хозяйки дома. Каждая пыталась подложить салат, мясо, картошку или долить в стакан компот. Было удивительно, но он не чувствовал себя скованно или некомфортно. Поначалу осторожничал, но вскоре понял, что опасности нет, и расслабился. Смеялся шуткам, рассказывал о том, как они с Мирославой учатся, переговаривался с Персеем, который вел себя более, чем благопристойно и даже не засматривался в бокалы с шампанским. Во всяком случае до полуночи.       — Ой, семья, время! Скоро Новый год! — Ольга, глянув на часы, подставила бокал к мужу. — Обнови, дед Мороз!       — Кстати, а подарки? — Мирослава, сытая и довольная, оперлась рукой о спинку стула Яромира. Он глянул на ее счастливое лицо и улыбнулся. Про себя отметил платье: простого кроя, длиной выше колен, зато такое переливчатое, что постоянно притягивало его взгляд. Чувствовал себя сорокой, углядевшей блестяшку. Было непривычно видеть подругу не в школьной форме. В общем, ей очень шло.       — Не все сразу, душа моя, ваш дед Мороз и так чуть не перегрелся! — Михаил налил шампанское всем, проигнорировав только Персея. Тот насупленно уставился на бокал Серафимы Николаевны: она почти не пила. Бабушка сделала погромче телевизор и повернулась к Яромиру.       — Ты не будешь против, если сегодня мы послушаем обращение президента, а не императора?       Он удивился. Ему вдруг показалось, что она переживает и старается не обидеть.       — Нет, конечно. Мне даже интересно услышать что-то новенькое.       — Ты никогда не видел обращение нашего президента? — удивилась Мирослава, и Яромир пожал плечами.       — Не доводилось.       — Как это? — спросила Ольга, быстро подкрашивая губы.       — Ну… у меня дома нет телевизора.       — Нет? Совсем? — ей казалось, что такое невозможно. Она, еще в момент знакомства оценив его дорогие вещи, сейчас недоумевала, почему в его доме нет телевизора. Даже у них имелось целых три: в зале, спальне и на кухне. Правда, зачем им столько, ведь их никогда не бывает дома, это другой вопрос.       — Совсем, — Яромир улыбнулся. — У нас все транслируется по волшебным подносам. И показывают свои каналы.       — Но я слышал, что волшебные подносы можно настроить на телевещание простаков, — Михаил, надев на нос очки, посмотрел на парня.       — Да, кажется, можно.       — Ну тогда загадывай желание! Когда что-то делаешь или видишь впервые, всегда надо загадать желание! — Ольга улыбнулась ему так искренне, что у Яромира защемило в груди. Странное чувство.       — Начинается! — Мирослава повернулась на стуле к висящему на стене плазменному телевизору. На экране показался президент, стоявший на фоне Ивановской площади, а сзади были видны куранты московского Кремля. Началась речь, и по коже как обычно побежали мурашки.       — Дорогие друзья! Мы провожаем в историю ушедший год. Для нашей страны он был важным. Хотел бы искренне поблагодарить вас за труд, за вашу работу и ее результаты, поблагодарить за доверие и поддержку. В эти минуты мы особенно остро чувствуем, как летит время, как быстро растут наши дети, как дорожим мы своими родными и близкими, как любим их.       Мама всхлипнула, а Мирослава понимающе улыбнулась. Их трудно было вывести на слезы в конфликтах или обидах, зато такие трогательные моменты всегда вызывали сантименты.       — Каждый вспоминает сейчас самые важные для него события, встречи, слова. И все мы ждем, что новогодняя ночь подарит нам удачу и немного чуда, а оно, как говорят, иногда случается. Но все же мы прежде всего рассчитываем на свои силы, на тех, кто рядом с нами, на то, что сможем совершить сами в работе и учебе, творчестве и созидании, сможем изменить жизнь вокруг себя и сами станем немного лучше. Станем более чуткими и милосердными, щедрыми и заботливыми к своим близким, своим детям и родителям, к друзьям, коллегам, ко всем, кто нуждается в нашем участии. Дорогие друзья! До наступления Нового года осталось всего несколько секунд. Желаю всем здоровья, любви и счастья! Пусть рождаются дети, реализуются все добрые помыслы. Пусть в каждом доме, в каждой нашей семье царит радость и согласие. Тогда и Россия будет стоять прочно и нерушимо. С праздником вас! С Новым годом!       Свой отчет повели куранты, приближая наступление нового года. Триста шестьдесят пять новых возможностей и шансов.       — С Новым годо-о-ом! — первым не выдержал Персей, закричав во все горло.       — Тише ты, говорун! — бабушка отодвинула от него свой бокал. Михаил зажег бенгальские огни и раздал их каждому.       — С Новым годом, родные!       — Ура-а-а! — Мирослава повисла на плече Яромира, как делала это и прежде, и он вдруг ощутил, что счастлив оказаться среди всех этих людей в их квартире. Все стукнулись бокалами на длинных ножках, и Ольга включила погромче музыку, когда продолжился “Голубой огонек”.       — У меня есть для тебя подарок, — Мирослава потянула за собой друга, заставляя его встать со стула и поймав подозрительный взгляд отца семейства Морозовых.       — Недолго! — крикнул он им вслед.       — Миша! — укоризненно произнесла Ольга, поцеловав мужа в щеку и не став стирать след от красной помады.       — А я бы все же их проверил! — каркнул Персей, и тут Серафима Николаевна обнаружила рядом с собой пустой бокал.       — Вот поганец!       — Снежок за окнами, с тобой сегодня мы решили вместе чуда жда-ать! — ворон вспорхнул на люстру, начиная на ней раскачиваться. — Тик-так часики, идут по стрелке носики, бегут страну поздравить с новым годо-ом!       — А этот-то когда успел? — удивленно спросил Михаил, задрав голову к потолку.       Бабушка вздохнула.       — А долго ли умеючи!       Мирослава прошла внутрь своей комнаты, в которой до этого честно пыталась прибраться. То есть, затолкала все вещи в белоснежный двустворчатый шкаф, молясь, чтобы они не вывалились оттуда большим кублом. Весело горели гирлянды, а Яромир с интересом разглядывал ее обитель. Пространство показалось ему чересчур загроможденным из-за того, что он не привык к маленьким помещениям, но присмотревшись, понял, что каждая вещь стояла на своем месте и была полным отражением своей хозяйки.       Постеры с любимыми музыкальными группами и киноактерами висели на стене над кроватью, в том числе Яромир узнал "Гарпий". Их плакаты превалировали над всеми остальными, а среди них эпатажный солист Атлас. На небольшом круглом зеркале, стоявшем на столе, висел высушенный венок, там же лежали большие наушники, в стопке хранились диски, на полках стояло много книг. Присмотревшись, он понял, что все они относились к детективному жанру. Там же стоял ноутбук, который у Яромира вызвал особый интерес, но включать его сейчас было некогда.       Взмахнув рукой с алмазным перстнем, Мирослава включила ведовскую колонку "Дива", похожую на современную "Алису". Только "Дива" имела форму пятиконечной звезды и вращалась вокруг своей оси под ритм музыки, подсвечиваясь разными цветами. Из колонки заиграла новогодняя песня "Гарпий", которая вышла буквально на днях. Атлас, черноволосый парень с татуировками крыльев на лопатках, пел низким хриплым голосом под перезвон колокольчиков. У него имелся небольшой средиземноморский акцент, что делало звучание еще интереснее.

"Моя девочка-снежинка,

Что в лесу живет далеком.

Твой поцелуй со вкусом льдинки

Храню я с трепетом в своих чертогах.

Миновал целый год с того самого дня,

Когда встретил тебя средь заснеженных елей.

Помню белые косы, да венец из хрусталя,

И озера-глаза, что всех прочих мне стали милей."

      Тем временем Мирослава присела перед тумбочкой, стоящей под рабочим столом, и принялась там рыться.       — Я хотела отправить тебе его с домовым завтра утром, но твой приход избавил меня от общения с нашим букой. Да где же…       — У меня тоже для тебя кое-что есть. Я к тебе изначально не собирался, но так уж вышло, что я здесь, а подарок для тебя у меня с собой.       — Совпадение в нашу пользу!       За окном разорвался залп салюта, и Мирослава в два шага преодолела расстояние от стола до окна и отодвинула тюль.       — Еще один год миновал, — тихо произнес парень, встав рядом. В его черных радужках отражались разноцветные вспышки, тая в темной бездне проклятья.       — И почему так пессимистично? Новый год — это же прекрасно! Это новые открытия, эмоции, знакомства, чувства наконец… — девочка села на широкий подоконник, опершись лбом прямо в стекло.       Музыка сменила ритм, и голос солиста стал громче. Начался припев:

"Новый год — наш звездный парад!

Снежинки украшают природу в нежный наряд!

Снегурочка моя, в этот час волшебства,

Пару слов нашепчу, что люблю тебя я!

Новый год — наш звездный парад!

Снежинки украшают природу в нежный наряд!

Снегурочка моя, в этот час волшебства,

Пару слов нашепчу, что люблю тебя я!"

      — Мы ведь друзья? — спросил Яромир, вслушиваясь в песню.       — Это что еще за вопрос? Или у тебя сомнения?       — Просто я не знаю, могу ли говорить с тобой о подобном… — парень сел рядом, отвернувшись от бесконечных салютов. Их будут запускать всю ночь, да и не любил он их вовсе. Сплошной вред для экологии. Природа не справляется, и ему не хотелось смотреть на то, как тяжелые металлы оседают в воздухе, убивая все вокруг. — Я же не девчонка, обычно это вы между собой…       — Да говори уже!       Он набрал в легке побольше воздуха, чтобы спросить:       — Ты… влюблена в него?       Мирослава замерла, глядя на его точеный профиль в полумраке комнаты.       — В кого?       — Ты же знаешь, о ком я.       — Я… — она поправила платье, сложила ногу на ногу и хмыкнула. Да, разговаривать о таком с Яромиром было странно, но сердце сопротивления не выказывало. — Я думала, что нравлюсь ему. Бывает ведь такое, годами дружишь, а потом — хоба — и вы влюблены.       — Да, бывает… А ты говорила с ним? После Морной сечи?       — Нет, как-то не до того было. Да мне и так все ясно.       — И что же?       — Что вас всех манит София, будто магнит. Вот и Женька повелся. А я… Наверное, просто во мне он не видит… девушку. Может, я делаю что-то не то. Или выгляжу не так. Я ведь не идеал, как она. Теперь еще и шрамированная!       Яромир повернулся к ней и сел полубоком, расслышав грусть в ее голосе, хотя она и пыталась говорить равнодушно. Он не был с ней согласен категорически.       — Не сравнивай себя с ней, это ни к чему. Знаешь, я бы даже был рад, если бы София правда переключилась на кого-то, оставив меня в покое. Думал, они с Третьяковым сойдутся, но…       Его снова остановили слова песни, которые нараспев произносил Атлас, чей голос доносился из колонки. Он будто был третьим в их уединении, но все же музыка добавляла праздничной уютной атмосферы.

"Пускай закружит нас в танце метели!

Мы забудем на время все страхи и горечь!

Ты — то желание, сгоревшее пеплом,

Что загадывал я в волшебную ночь.

Пока звезды на небе ведут хороводы,

Мы сбежим ото всех, чтоб остаться вдвоем.

Снежную шаль ты сплетешь,

чтобы скрыть нас от мира,

Ведь с кем встретишь Новый год,

С тем его и проведешь!"

      Они сидели плечом к плечу, чувствуя тепло друг друга. Яромир хмыкнул:       — Не понимаю, зачем я ей.       — Может, это эффект запретного плода? — Мирослава смотрела в зеркало, в котором были видны их отражения. Ее волосы в полумраке казались почти белыми, а его — чернее ночи. — Ты ее отталкиваешь, чем еще больше привлекаешь.       — Предлагаешь сдаться? Чтобы перестать быть таким заманчивым?       — Это уж тебе виднее…       Он тяжело вздохнул и откинулся спиной на оконную перегородку, сложив руки на груди.       — Этот вариант представляется мне еще более безрассудным, чем просто бездействовать.       — Значит, ты хочешь, чтобы у них с Женькой что-то вышло? — она оглянулась на него, и Яромир пожал плечами.       — Прости, если тебе мой ответ не понравится, но да. Однако это почти невозможно. Не разрешится этот вопрос так запросто. Тут замешана еще и политика.       — Власть?       — Она самая.       Они помолчали, и тишина осела сырым облаком на волосы и плечи, заставляя ежиться. "Дива" продолжала:

"Новый год — наш звездный парад!

Снежинки украшают природу в нежный наряд!

Снегурочка моя, в этот час волшебства,

Пару слов нашепчу, что люблю тебя я!

Новый год — наш звездный парад!

Снежинки украшают природу в нежный наряд!

Снегурочка моя, в этот час волшебства,

Пару слов нашепчу, что люблю тебя я!"

      — А как думаешь… Я могла бы ему понравиться? Если бы… Не знаю… Может, я себя как-то не так веду?       Яромир смотрел на нее в ответ, но вскоре опустил взгляд на свои острые колени.       — Могла бы. Но для этого не надо строить из себя не себя.       — Что-что?       — Имею ввиду, что… Ну представь, если бы он… м-м-м… начал вести себя не как веселый и свой в доску парень, а как заносчивый тип с аристократичными манерами? Нравился бы он тебе?       — Наверное, нет…       — Вот и ответ, — он спрыгнул с подоконника.       — А если бы София вела себя иначе? Перестала тебя донимать, к примеру? Ну или что она там делает… Ты бы смог ее вновь… полюбить?       — Думаешь, я ее любил?       Она неуверенно пожала плечами. Выглядела донельзя серьезной, ловя его постоянно ускользающий взгляд. Из коридора доносился приглушенный звук телевизора и музыки, а еще веселый смех родителей.       — Вы же почему-то были вместе.       — Знаешь… В последнее время у меня возникает ощущение, что раньше я всегда делал то, что от меня требовали. Наши семьи подписали договор, и нам пришлось с этим смириться. Смотрел и думал, что она моя будущая жена. Принимал, как должное.       — А сейчас?       — А сейчас я не знаю, что мне делать, Мир. Чувствуя себя заложником в чужой игре!       — Какие-то мы неудачники, да?       — Можно и так сказать, — он ухмыльнулся и полез в карман брюк. — Я не большой специалист в таком, но надеюсь, что тебе понравится. Это авторская работа…

      "Дед Мороз, тебе поклон земной!

Как поживаешь ты? Надеюсь, не болеешь!

Под бой курантов я прошу лишь одного:

Ты отпусти свою Снегурочку ко мне,

Хоть знаю я, как ты ее лелеешь.

Я чувства сберегу, тебе об этом дам зарок!

Буду любить Царевну-зиму сильно-сильно!

Что говоришь?

Замерзну от ее холодных рук?

Да это ничего!

Усну навеки я в ее объятиях счастливым!"

      На его ладони оказался мешочек. Как только завязка ослабла, блеснули холодным отливом две сережки. Свет фонаря выхватил инкрустацию украшений: вкрапления сиренево-розовых и изумрудных камней.       — Это Лунницы. Может, если ты станешь их носить, сама Макошь поможет тебе в…       — В любви?       — В ней тоже. Переплетет нити судеб как-то иначе, возможно. В общем, это сильный оберег.       — Яр, спасибо! Но это… очень дорогой подарок, я не смогу его принять.       Он улыбнулся и подошел ближе.       — Ты ведь даже их не рассмотрела, а уже отказываешься.       — Я не говорю, что они мне не понравились, — Мирослава аккуратно подцепила подушечками пальцев застежку и подняла сережку в виде полумесяца, смотрящего загнутыми рожками вниз. С него свисали три длинных капельки, которые звенели при ударе друг о друга, отгоняя зло. — Просто…       В очередной раз прозвучал припев, завершая композицию, ворвавшуюся на вершину музыкальных чартов:

"Новый год — наш звездный парад!

Снежинки украшают природу в нежный наряд!

Снегурочка моя, в этот час волшебства,

Пару слов нашепчу, что люблю тебя я!

Новый год — наш звездный парад!

Снежинки украшают природу в нежный наряд!

Снегурочка моя, в этот час волшебства,

Пару слов нашепчу, что люблю тебя я!"

      — Ты ничем мне не будешь обязанной. Это ведь всего лишь серьги.       — Это… это серебро или что за металл? А что это за камни?! Господи, да ты наверняка потратил на них целое состояние!       — Вовсе нет, — он отрицательно покачал головой. Одно неверное слово, и она откажется, а ему хотелось, чтобы подарок был принят. Ведь заранее заказывал, одобрял эскиз, ждал. Мирослава улыбнулась.       — Или что, тоже взял то, что валялось в вашей сокровищнице, как и ковер?       От этого упоминания обоим стало тошно. Теперь их ковер лежал у Онисима в Избушке. Будто служебный пес, списанный на пенсию.       — Эти серьги никто до тебя не носил. Я же сказал, сделаны по индивидуальному заказу… из серебра! А камни… Изумруд и аметист. Это не стоит целого состояния, поверь.       — И вот как мне после этого дарить тебе свой подарок?! — она спрыгнула с подоконника и подошла к столу. Там стояла найденная ранее коробочка, перевязанная белым бантом. Развязав его, протянула подарок другу. Яромир, еле скрывая интерес, открыл крышечку, и его острое зрение разглядело на черном бархате браслет.       — Вот это да!       — Я надеюсь, что угадала с размером!       — Что это за камни? — он поднял браслет, держа его между пальцев. Квадратные и круглые бусины одинакового размера соединялись между собой крепким кевларовым шнуром. Черный, как сама ночь. Как и его проклятая темная сущность.       — Лава, гематит и, кажется, оникс. Браслет заряжен, но руны не наносили, чтобы не перебивать силу камней, — Мирослава теребила пальцами нижнюю губу, периодически принимаясь грызть заусенец. Не умела выбирать подарки, поэтому переживала. Сложно было что-то дарить человеку, у которого дома во дворце находились целые кладовые с драгоценностями и редкими артефактами, коих не увидишь даже в музее.       — Поможешь?       — Конечно!       Отставив пустую коробочку, она продела браслет на его левое запястье, так как на правой он носил наручные механические часы. Слегка подтянув рукав повыше, увидела выжженное на коже обручье Мары: золотое переплетение черепов и гроздья рябины. Одна ягода полностью стала алой, как и у нее самой. Держа его запястье своими пальцами, невольно сравнила узоры на своей руке, поняв, что они одинаковые.       — Мама мою отметку еще не видела. Как заметит — убьет. Хорошо хоть рукав длинный.       — Может, надо было прикрыть украшениями? Браслетом из бисера, к примеру?       — И привлечь внимание к рукам? Нет, тут надо действовать иначе, — Мирослава улыбнулась и наконец завязала шнурок браслета на запястье друга. — Ну как?       — В самый раз! Слушай, а мне идет, да?       — Тебе все идет.       — Ой ли! Так уж и все?       — Ты напрашиваешься на комплименты, Полоцкий? Ты себя в зеркало видел? Да по тебе половина школы сохнет!       — А вторая половина? — Яромир коснулся рукой браслета, почувствовав шершавую поверхность камней.       — А вторая половина — парни. Но и те к тебе по-своему неравнодушны.       — Что ж, не знал, что так популярен.       — Ты сейчас серьезно? Или снова цену себе набиваешь?       — Серьезно. Мне плевать, кому я там нравлюсь, а кому нет. Что насчет сережек? Наденешь их?       — Если родители спросят, сам будешь им объяснять! Они ведь не так поймут! Такие подарки не делаются просто так… — Мирослава взяла из его ладони вторую сережку, которая успела нагреться. Вытащила из ушей гвоздики и аккуратно застегнула на мочках новые украшения, стоя перед напольным зеркалом. Яромир подошел ближе, наблюдая за ее отражением.       — Это всего лишь серебро, Мира. Должен признать, тебе идет.       — Мне очень нравятся!       — Значит, они теперь твои.       Она повернулась к нему лицом и широко улыбнулась.       — С Новым годом, Яр!       — С новым счастьем, Мира.       Мелодия колокольчиков и бубенцов, аккомпанируемых игрой фортепиано, стихла, и прозвучали последние слова песни:

"Снегурочка моя, в этот час волшебства,

Пару слов нашепчу, что люблю тебя я!"

      Мгновение, и Мирослава крепко обняла его, привстав на носочки, чтобы дотянуться. От него привычно пахло топленым молоком, можжевельником и апельсином, и ей стало так спокойно, будто она оказалась на своем месте. Он обнял ее в ответ, уткнувшись носом в светлые волосы, пахнущие чем-то цветочным и пряным, будто воздух на летнем поле. Слегка отстранившись, Мирослава оставила короткий поцелуй на его щеке. У парня сердце пропустило удар, и он непроизвольно обнял подругу крепче.       — Я так рада, что ты у меня есть. Надеюсь, та самая Макошь ничего не напортачит, и не разведет нити наших судеб!       Яромир никогда прежде ни от кого не слышал таких слов, и по коже у него побежали мурашки от растущей благодарности. Его голос опустился до бархатистого шепота, потому что заговори он в полную громкость, не смог бы скрыть дрожь:       — Ты мне поверишь, если я пообещаю, что такого никогда не произойдет?       — Поверю.       — Тогда так и будет, Мира. Я всегда буду за тебя. При любых обстоятельствах.       Именно в этот момент дверь открылась, и на пороге показался Михаил, застав их обнимающимися.       — Зову вас, зову… Ой…       Медленно отпустив подругу из объятий, Яромир повернулся к ее отцу, ожидая собственной казни. Щека у него горела после ее поцелуя: легкого, невинного и дружеского. Но волк внутри только что не вилял хвостом, так ему это пришлось по душе, и парень еле сдерживал их общие эмоции.       — Мы обменялись подарками, — Мирослава неосознанно коснулась сережек, глядя на отца таким взглядом, будто оказалась застигнутой за непотребствами. Или за каким-то недобрым промыслом, на крайний случай. Но отцу и объятий с парнем могло показаться достаточно для вынесения приговора без суда и следствия. Однако тот ко всеобщему облегчению только вздохнул.       — Это вы здорово придумали, но в моем мешочке лежат и остальные подарки! Пойдемте? Там еще и торт нарезали! Чай будем пить!       — Хорошо, мы идем, пап!       — Ну я тогда пошел… — Михаил, глядя на Яромира, стал закрывать дверь, а потом добавил: — Но мы вас ждем!       Дверь в комнату захлопнулась, зато открылась створка шкафа, и спрятанные там вещи повалились на пол неразличимым кублом.       — Упс! — Мирослава потянула друга прочь из комнаты, краснея за бардак.       — Что ж, я оценил порядок, наведенный к моему приходу, и твое старание! — парень улыбался, глядя на ее смущение.       — У меня не было времени! Ты же пришел без предупреждения!       — Я тебе писал!       — Но я ведь спала! И вообще не видела! — тут она остановилась посреди коридора и тихо, но твердо произнесла: — В общем, да, я не хозяйственная, доволен?!       — Вот не повезет же твоему мужу!       — Повезет! Он будет любить меня не за уборку и чистоту в квартире!       — А за твои пазорьи глазки? Пойди сыщи такого дурака!       — Ах так?! Да у меня будет самый лучший муж в мире!       — Мы, кажется, с тобой собирались после школы отправиться изучать магию в странствиях. К нам с тобой еще и твой муж присоединится?! А еще недавно ты говорила, что замуж и вовсе не…       — Не понял… О каких мужьях речь? — из зала снова показался Михаил с чашкой чая в руке, прервав их шутливую перепалку.       — О славных мужах империи! — моментально сообразил Яромир, выглядя донельзя серьезно.       — Былинные богатыри, пап! — подхватила Мирослава и проскользнула в зал мимо отца.       — Кому как не сыну императора знать все о великих мужах империи! — негромко произнес Михаил и отступил в сторону.       — Да уж…       — О чем или о ком вы говорите, не пойму? — Ольга положила руку на предплечье Яромира, направляя гостя к столу.       — Кланяйтесь, господа хорошие, наш отрок — императорск… — один взмах руки парня, и клюв ворона захлопнулся. Тот, сидя на самоваре, удивленно пощелкал им, но не смог произнести ни слова.       — О, благодать! Почему я до этого раньше не додумалась? — Серафима Николаевна, уставшая за вечер от болтовни Персея, облегченно выдохнула. Музыку сделали потише, и все спокойно принялись пить чай. Мирослава, хихикая, поглядывала на насупившегося фамильяра, а тот не спускал глаз с Яромира, который преспокойно пережевывал большой кусок торта, удивляясь своему вернувшемуся аппетиту.

ᛣᛉ

      Ночь превратилась в зыбкое утро. Легкий туман окутал речные каналы города, и люди, кому не повезло выйти из дома по своим делам первого января, зябко кутались в шарфы и шапки. Город, утомленный празднованием Нового года, долго спал, медленно вдыхая тяжелый воздух. Спали и в невидимой для глаз простаков квартире на третьем этаже дома “на пяти углах”.       — Душа моя! — кто-то погладил ее по голове, и девочка медленно открыла глаза. — Там тебя просят!       — О чем?       — Да ни о чем, просто к тебе пришли. Мужчина. Мира, я должен тебя предупредить, что мы обязаны поговорить о твоих поклонниках и твоем поведении! — Михаил сидел на корточках перед кроватью дочери. Она сонно посмотрела на него в ответ, хмуря брови.       — Плохой юмор с утра, пап. Давай я еще немного посплю, а потом…       — К тебе пришел сотрудник Ратибора. Вы что уже успели натворить, скажи на милость?!       — Ну узнай у него сам! — Мирослава застонала в подушку, заглушившую ее раздражение.       — Нет, со мной говорить отказываются. Просят либо тебя, либо Яромира. Но это же твой друг! Так что буди его сама!       — Погоди… из Ратибора?       В голову стали возвращаться воспоминания. Чаепитием их вечер не завершился: объявили танцы, и отец закружил в вальсе бабушку, а Яромир, не смея отказаться, станцевал с Ольгой Кузьминичной. Еще несколько раз доливали шампанского, коего папа купил зачем-то больше, чем обычно. Персей молчал почти до утра, и лишь тогда, когда Яромир заснул на их диване, то чары безмолвия разрушились. Ворон пару раз нарочито громко каркнул, но утомленный эмоциями парень даже не вздрогнул. Серафима Николаевна укрыла гостя пледом после того, как его решили не будить и оставить у себя. Не выгонять же на улицу в такой поздний час!       Откинув одеяло, девочка заспанно уставилась на отца.       — Да иду, иду! И кого там принесло ни свет, ни заря!       — Да уж обед почти! — бабушка выглянула из кухни, где жарила традиционные новогодние блинчики.       — Двенадцать часов первого января — это только утро! Привет, бабуль! — она поцеловала бабушку и поправила пижамную футболку. Серафима Николаевна была предсказуема и подарила новую пижаму внучке, которая за год вырастала из старой. Пройдя лишь пару шагов, девочка встала как вкопанная посреди коридора. В прихожей стоял Владимир, одетый в форму ратиборца.       — С Новым годом, Мирослава! — сказал он негромко. Щелкнув пальцем, включил свет в бра, где давно перегорела лампочка. Что-то в его виде ей не понравилось. Наверное, она и сама выглядела так же: опухшая и с синяками под глазами от недосыпа.       — И тебя с Новым годом! — Мирослава обернулась, заметив папу, который не сводил с них взгляда. Владимир заговорил первым:       — Я хотел извиниться. Вам сегодня пришлось потесниться из-за моего брата.       — Извиняться не за что. Яромир наш гость и ни коим образом нас не потеснил, — ответил Михаил, поправив очки с толстыми линзами.       — Мир, ты можешь его разбудить?       — А с чего такая спешка? Я то разбужу, конечно…       — Я ему писал на перстневик, но он не отвечал на послания.       — Это так срочно? Мы легли только под утро…       — Да, срочно.       — Тогда я сейчас, — Мирослава кивнула, не понимая, зачем Владимир приехал за братом лично, будто тот был маленьким ребенком. Или что-то случилось? Друг и вчера был какой-то смурной, она это чувствовала. И вчерашний разговор о Софии и Женьке. Что же все-таки у него было на уме? И почему не подумала сразу спросить, а сейчас уже поздно! Подруга называется!       Открыв дверь в зал,Мирослава на цыпочках подошла к дивану. Гирлянды были выключены, а шторы задернуты. Здесь царил полумрак, и Яромир спал крепким сном. Плед наполовину упал на пол, а сам он обнимал подушку, лежа на животе. Водолазка задралась, оголив полоску светлой кожи на пояснице. Девочка присела около дивана, и рука сама потянулась поправить ткань. Одно прикосновение, и до этого тихо посапывающий парень дернулся и резко открыл глаза.       — Что такое? — было его первыми словами. Хриплыми и еле слышными. — Я что ли уснул? Сколько время?       Он привстал на локтях, пытаясь прийти в себя после резкого пробуждения.       — Привет, — ответила Мирослава ему шепотом, будто боялась окончательно развеять сонную дремоту. — Утро уже.       — Я всю ночь у вас проспал? А чего не разбудили? — Яромир все же сел, зябко поежившись и зевнув. Все еще сидя перед другом на коленях у дивана, Мирослава оглянулась на дверь.       — Слушай, там… за тобой Владимир пришел.       — Чего? — повысив голос от неожиданности, он тоже посмотрел в ту сторону.       — Он просил тебя разбудить. Ты прости, я не хотела, но пришлось.       Проведя ладонями по лицу, Яромир тяжело выдохнул и тут же оказался на ногах.       — Черт… — он руками постарался разгладить мятую ткань брюк и только потом вспомнил про бытовую магию. Взмахнул рукой, направляя потоки. — Еридженс! — и ткань стала идеально гладкая.       — У тебя что-то произошло вчера, да? — Мирослава встала, и Яромир, все еще окончательно не проснувшийся, снова вздохнул, беспощадно взлохматив свои волнистые волосы рукой.       — Не переживай, правда, это… семейное, — он смотрел на взволнованное лицо подруги, слегка помятое от подушки: на щеке остался отпечаток складки. Тут ее глаза блеснули небесным огнем, как бывало всякий раз во время эмоциональных всплесков. Однако ему не было известно, замечали ли такую деталь остальные, но волчий взгляд прекрасно видел тот блеск. И он его завораживал.       — Точно? Слушай, может, мы встретимся еще? На каникулах?       — Ты хочешь?       — А ты? В Славенки мы не поедем, я все равно буду в городе. Мы могли бы сходить в кино или боулинг, или на каток!       — Давай я сначала узнаю, зачем я с самого утра понадобился своему брату, а уж потом скажу тебе точно. Договорились?       — Яромир! — дверь приоткрылась, и на пороге показался Владимир. Весь его внешний вид выражал нетерпение. — Долго ждать?       — Иду!       Мирослава пошла следом, наблюдая, как Яромир сходу надевает сапоги и одним движением облачается в ферязь. Вот и все. Он обернулся, чтобы поблагодарить всех за гостеприимство, но язык будто прилип к небу. Неловкое молчание спасла бабушка, вышедшая из кухни с бумажным пакетом в руках.       — Владимир, Яромир, мы уж думали, вы с нами чаю выпьете!       — Нет-нет, Серафима Николаевна, нам уже надо уходить! — ответил Владимир. Младший брат явственно ощутил его нетерпение, будто что-то подгоняло в спину и жгло ступни. Очень странно.       — Тогда возьмите! Блинчики с пылу с жару! Угоститесь дома! — она протянула пакет Владимиру, и тот аккуратно принял его руками, облаченными в кожаные перчатки.       — Благодарю!       — Да-а, как-то неловко вышло. В нашем доме такие достопочтимые гости, а мы вот блинами от вас откупились! — произнес Михаил, удивляясь таким стечениям обстоятельств. Молодой ратиборец покачал головой с надетой на ней зимней форменной шапкой с кокардой в виде солнца и изображением на нем знака Ратибора.       — Вы нас ничем не обидели, уверяю вас. В следующий раз, обещаю, останемся!       — Я запомнила! — кивнула бабушка, снимая фартук.       Тем временем Яромир застыл, внимательно глядя на подругу. Она смотрела в ответ округлившимися глазами. За полтора года дружбы ей удалось научиться распознавать неладное в поведении друга. У него от напряжения свело зубы. Предчувствие бури прокатывалось волнами по телу.       — Напишешь? — Мирослава подошла к нему, глядя снизу вверх, и охнула, когда он сам притянул ее к себе. Но тут же тихо зашептал, не дав ничего надумать:       — Спрячь это у себя, слышишь? Никому не показывай! — быстрым движением вложил в ее ладонь маленькую бархатную коробочку. Она кивнула, и парень громко ответил на вопрос: — Конечно напишу. Спасибо за подарок!       Он отстранился и кривовато улыбнулся, получив в ответ ее улыбку.       — Тебе спасибо!       — Извините, что я у вас уснул… — начал Яромир, но бабушка махнула рукой.       — Да брось ты извиняться! Что нам, дивана что ли жалко? Не на улицу ночью ушел, и то слава богам!       — Нам пора, — снова напомнил Владимир, и Михаил протянул ему руку.       — Что ж, тогда до свидания!       Обхватив предплечье мужчины, как делали ратиборцы, Владимир кивнул.       — Был рад познакомиться, — произнес Яромир, ни чуть не кривя душой.       — Взаимно! Я могу на тебя положиться, да? — Михаил пожал ладонь парня, и тот кивнул, став похожим на брата еще сильнее.       Они вышли, негромко хлопнув дверью. В подъезде послышались шаги, но вскоре все стихло. Михаил удивленно спросил:       — Душа моя, скажи, а это не было явлением сватов народу?       — Чего? — не поняла девочка, пряча переданную ей коробочку за спиной.       — Ну чего удумал! — Серафима Николаевна хлопнула сына по плечу фартуком. — Какие сваты! В шестнадцать лет!       — Вы думаете, что…       — В нашем доме побывали два наследника престола империи, с одним из которых ты обнимаешься у меня на глазах, а со вторым вообще на “ты”! Что я должен думать?!       — Что значит “наследники престола империи”? — из родительской спальни вышла Ольга, уже накрашенная и уложенная, запахивая шелковый халат.       — Дак потому что наш гость — третий сын императора! Яромир Полоцкий! — из комнаты Мирославы вылетел Персей, спавший в своем гамаке. Она застонала, закрывая глаза. Нет, ну теперь ее точно не оставят в покое!       — Вы шутите?       — Какие уж тут шутки! — ответил ей Михаил, тяжело вздыхая. Все они так и стояли в коридоре, где с треском лопнула лампочка. Мирослава взвизгнула на пару с мамой.       — Да поменяй ты ее уже в конце-то концов! — произнесла бабушка. — Ну сын и сын, подумаешь тоже, императорский! Вам то что с этого? Человеком он ведь быть от этого не перестал!       — Ну это как сказать! — каркнул ворон, и Мирослава наградила его гневным взглядом.       — Ты закроешься?! Или мне тоже выучить то заклинание безмолвия?!       — Вот с кем поведешься, от того и наберешься! Живодеры!       — С нами за одним столом сидел член императорской семьи?! — Ольга все еще не могла в это поверить, глядя на дочку. — И мы кормили его холодцом, а потом оставили спать на нашем диване?!       — А ты думаешь в школе у него персональное меню с лобстерами? Он и на сеновалах с нами со всеми спал! — хихикнула девочка, бочком по стенке продвигаясь к своей комнате.       — Вы спите на сеновалах?!       — Это не те сеновалы, о которых ты подумала, дорогая! Там есть все удобства, просто их так называют! И это только летом!       — Вот вы чудики! И ты даже не рассказала, что у тебя такой друг!       — А только ли друг, а, Мирусь? — отец оглянулся на нее, глядя поверх очков. — Мне показалось, что он так на тебя...       — Друг!       — Слушай, а парень у тебя есть?       — Миша! — бабушка, которая уже направилась в кухню, обернулась на сына. Тот пожал плечами.       — Я переживаю!       — Нет у меня никого, я вообще замуж не хочу!       — Как это? Вот влюбишься и захочешь! — рассмеялась мама, но Мирослава уже скрылась в комнате, закрыв за собой дверь и прислонившись к ней спиной.       — Дурдом святого Перуна какой-то!       Она уже не слушала, о чем разговаривают в коридоре родители, ведь тема для разговора на ближайшую неделю будет только одна: их высокородный гость. Даже целых два гостя. Открыв футляр, уставилась на старинный перстень. Голубой гиацинт поймал отблеск гирлянд и будто подмигнул той, что посмела потревожить своим вниманием. Мирослава задержала дыхание, узнав его. И не могла поверить: друг решился на то, чтобы взять под контроль свое “второе я”.

ᛣᛉ

      — У нас очень мало времени! — произнес Владимир, когда за ними закрылась дверь в квартиру Морозовых.       — Что случилось-то?       — Давай мы сейчас не будем тратить минуты на пустую болтовню! Нам надо отсюда поскорее убраться!       Ничего не понимая, Яромир пошел следом за торопящимся братом, по пути натягивая перчатки. Возвращение домой сейчас ему казалось испытанием похлеще боя с еретниками. А ведь пока что ничего не произошло. В парадной на первом этаже встретили бабушку и маленького мальчика, ведущего на поводке миниатюрного лохматого песика. Наверное, это соседи. Вот кому не спится, так это собачникам!       — Здравствуйте! С Новым годом! — вполне себе добродушно произнес Владимир, и низенькая бабушка, закутанная в зимнее пальто и меховую шапку, схватив руку маленького внука, кивнула.       — И вас! Всего вам наилучшего в наступившем году!       Они продолжили подниматься по лестнице. Мальчик, держась за выкрашенные в бордовый цвет перила, спросил:       — А почему они так странно одеты? И рукава аж до пола!       — Это же Петербург, Олежка! Наверное, аниматоры! Слава богу, что вообще одеты!       Песик, укутанный в теплый комбинезончик, уставился на Яромира недружелюбным взглядом. Наверное, учуял опасность оборотня. Но его потянули домой, и зрительный контакт был разрушен. Яромир, проводив их взглядом, фыркнул, а Владимир заметил:       — И она права. Кого в Петербурге только не встретишь, и мы с тобой не очень-то и выделяемся. Ну все, готовься к маглокации, нам пора уходить.       — Все так серьезно? Мы же обычно передвигаемся в каретах…       — Что за барские замашки! Карету ему подавай! Некогда! — но только он занес руку для колдовства, открылась подъездная дверь, и вместо ожидаемых очередных соседей внутрь парадной прошли три ратиборца из личной гвардии императора. На них сидели красные ферязи с золотыми погонами и рыжими пушистыми шапками. Владимир тихо чертыхнулся: — Черт, не успели…       Тот, что шел впереди, заметил стоявших в парадной ведьмагов и остановился. Сняв форменную шапку, склонил светловолосую голову.       — Как удачно, что мы вас встретили! Владимир Бориславович, буде здраве! Нам поручено доставить вашего брата прямиком к императору.       — Здрав буде! Я уж догадался по чью вы здесь душу.       — Меня? Зачем? — Яромир напрягся. Прежде за ним не посылали сразу троих опытных бойцов из спецотряда отца.       — Нам не доложили. Пройдемте с нами, Яромир Бориславович.       — Вы в Зимний? — спросил Владимир абсолютно буднично, будто ничего не происходило.       — Да, туда.       — Позвольте, я поеду с вами, Гудислав. Свой экипаж я отпустил, а мне как раз надо по служебному вопросу.       — Вообще не положено…       Владимир, служивший в ТУМаНе, отделе по территориальному урегулированию магических нарушений, и занимавший не последнюю должность, сжал челюсть и выпрямился. Он уже хотел, что-то сказать, но гвардеец его опередил.       — Поедемте, чего уж там. Место всем найдется!       — Добро.       — Не сочтите за грубость, но что же, и у вас тоже сегодня рабочий день? — Гудислав кивнул своим молчаливым бойцам, и один направился на выход открыть дверь, а другой замыкал шествие. Наверное, следил, чтобы никто не вздумал сбежать.       — По графику выходной, а на деле служба не терпит отдыха.       — Понимаем! Что ж, вот наш экипаж, устраивайтесь! — гвардеец, который явно благоволил Владимиру, открыл дверь, и Яромир, отметив, как нелепо смотрятся кони среди припаркованных современных машин, уселся на сиденье. Карета внутри не была тесной, но пять мужчин влезли в нее с трудом. Однако братья сидели на одной стороне, а гвардейцы напротив. Всю дорогу они молчали. Ехать на транспорте простаков предстояло бы не меньше часа, но кони резво миновали все пробки, ловко протискиваясь между машинами, почти не замечающих мчащихся вороных.       Яромир обернулся на брата, и тот посмотрел в ответ взглядом, не предсказывающим ничего хорошего. Младшему брату было невдомек сколько раз старшему приходилось бывать в Зимнем дворце далеко не по службе. И каждый раз он покидал Тронный зал, в котором принимал император, униженным и оскорбленным. Гвардейцы старались не пересекаться взглядами с Полоцкими не только потому, что это шло вразрез с уставом, но еще и потому, что выдержать взгляд черных глаз было почти невозможно. Темнота, что в них клубилась, вызывала по меньшей мере неопознанный страх.       Через пятнадцать минут, которые, как показалось Яромиру, длились целую вечность, кони остановились напротив главных ворот на Дворцовой площади. Владимир вышел первым, следом тот гвардеец, что сидел ближе к двери, потом Яромир, а последними и Гудислав со вторым гвардейцем. Зимний дворец, тайно являющийся зданием ведьмаговского правительства, стоял горой и смотрел на посетителей темными окнами. Совет Волхвов не трудился в праздничные дни, синхронизируясь с графиком простаков и их служб.       — Никого ведь нет, к кому вы хотели зайти? — Гудислав подошел к воротам, коснулся двуглавого орла рукой с перстнем, разглядеть который Яромир не успел, и орел превратился в медведя, державшего солнце. Ворота бесшумно разъехались в стороны, и небольшая процессия двинулась по внутреннему дворику прямиком ко входу во дворец.       Владимир, понимая, что вопрос адресован ему, коротко сказал:       — Ратная тайна.       Оказавшись на беломраморной лестнице, именуемой Посольской, Яромир вдруг ощутил, будто его ведут на казнь. Он мягко ступал по красным ковровым дорожкам, не замечая резные деревянные перила и балюстраду, украшенную орнаментами и скульптурными элементами, не обращая внимания на карнизы, рельефы и колонны, придающие главному входу во дворец особый шарм и элегантность. Все это казалось неважным и потерявшим краски.       Выйдя на верхнюю площадку, все прошли в Невскую анфиладу, где посреди Аванзала стояла Малахитовая ротонда. Гвардейцы остановились, посмотрев на Владимира. Тот сбавил шаг, вопросительно глянув в ответ.       — Владимир Бориславович, император велел привести вашего брата одного, — произнес Гудислав, сняв с головы шапку из рыжего меха.       — Делайте, как велено.       — Слава солнцу!       — Слава солнцу! — ответил Владимир, направившись вперед по пустым коридорам Невской анфилады и вскоре скрывшись из виду. Яромир остался один с гвардейцами. Сон давно сняло, будто его искупали в проруби, и теперь ему стало даже зябко. Его первое посещение отца, когда тот непосредственно был на службе. И ничего хорошего это не предвещало.       — Пойдемте, княжич!       Ничего не оставалось делать, кроме как послушно следовать за гвардейцем, пока два других сверлили взглядами его затылок. Они прошли в Большую анфиладу, из Гербового миновали Военную галерею, и вот перед ними оказался Большой тронный зал. У двери стояли два гвардейца, охраняющие вход.       — Буде здраве! Мы по личному поручению императора. Доставили младшего сына императорского рода! — объявил Гудислав, и тот стражник, что стоял от них по левую руку, сделал вперед пару шагов.       — Буде здраве, Гудислав! Ваш перстень, княжич Яромир!       Яромир без вопросов стянул с рук перчатки и протянул руку. Лунный камень в серебряной оправе сейчас был похож на тихий омут, в котором закручивался водоворот. Он отражал внутреннее неспокойное состояние парня. Гвардеец провел над ним своим посохом, и по воздуху прошла рябь. Парень тихо выдохнул, радуясь, что оставил перстень деда у Мирославы. Там артефакт будет в большей безопасности, да и раньше прибытия в школу он бы не стал экспериментировать с магией двуперстия. К тому же, если бы его обнаружили сейчас при осмотре — ему бы ой как не поздоровилось.       Оглядев Яромира с ног до головы полным подозрений взглядом, снова обвел его посохом, явно обыскивая на наличие чего-то, что могло быть запрещено утвержденным списком. Ничего не обнаружив, кивнул.       — Проходите.       Второй стражник открыл белоснежные двустворчатые двери, и ноги Яромира понесли его внутрь, хотя в голове крутилось только одно желание — бежать в обратном направлении! Он прошел в зал, и двери за ним закрылись почти беззвучно. Это бы не было замечено, если бы внутренний волк не передал человеку остроту своих органов чувств.       Шапки на нем не было, это он обнаружил еще в карете: забыл дома у Мирославы, поэтому снимать ее не пришлось. Подол ферязя, капюшон которого был подбит темным мехом, волочился следом за своим владельцем по паркету, рисунок которого перекликался с орнаментом потолка.       Отец, Яромир его заметил сразу же, сидел в кожаном кресле за большим рабочим столом, стоявшим на высоком подиуме. Видимо, сам трон выносили только во время очень важных приемов и торжеств. Парень шел по залу, выполненному из белого каррарского мрамора, по периметру которого были установлены парные колонны. Двусветное пространство, сочетание белого с золотым и пурпурным придавали помещению монументальный и торжественный вид, а огромные люстры освещали пространство зала так ярко, будто солнце в летний погожий день.       Дойдя до подиума, остановился под внимательным взглядом отца. Тот следил за ним с первой секунды, как сын появился в Тронном зале, но продолжал молчать. Яромир склонил голову, чувствуя воздействие магии на свой позвоночник, который под ее силой сгибался все сильнее. Поддавшись, склонился ниже, как того и хотел отец. Он умело заставлял людей делать то, чего хотелось ему.       — Ты вызывал меня, отец?       — Я хотел поговорить с тобой, сын, — Борислав Мстиславович продолжал сидеть в большом кресле, положив руку с платиновым перстнем и морионовой вставкой: большим черным хрусталем квадратной формы.       У Яромира по спине прокатилась волна холода от голоса отца. Мягкого, что словно перина, умеющего убеждать и делать так, что каждое его слово накрепко оседало в сознании. Опасный.       — Догадываешься о чем?       — О моей женитьбе, вероятно.       — Не совсем.       Повисло молчание, в котором Яромир, опустив глаза на до блеска начищенный паркет, даже не пытался сам додумать что-то за отца. Рано или поздно все узнается, а пока неосознанный страх, передаваемый волчьими инстинктами, заставлял тело мелко дрожать.       — Ты же понимаешь, что каждое произнесенное слово имеет свой вес?       О, еще как.       — Да, отец.       — И что каждый поступок тянет за собой волны из последствий?       — Да, отец.       — А мне в последнее время кажется, что ты этого не осознаешь в полной мере. На деле я признаю, что в этом есть доля моей вины. После твоего рождения мне было… некогда заниматься твоим воспитанием. Я уже не молод, а в моих руках целая империя. И Владимир был слишком мал, когда на него упала забота о тебе. Не справились и няньки.       Борислав Мстиславович смотрел на сына, а тот невольно задумался: зачем отец говорит ему эти истины?       — Твоя мать… Злата… — император произнес имя давно почившей жены, а Яромир ощутил, как разлилась слабость в ногах.       Никогда прежде отец не говорил с ним о матери. Даже тогда, когда он был совсем маленьким и задавал логичные для ребенка вопросы: где же его мама? Борислав всегда замолкал, мог и вовсе наказать за детскую безрассудность и несдержанность. Так уже к пяти годам Яромир усвоил: тема матери, которая давно умерла, была под строгим запретом. Лишь единожды, когда ему уже исполнилось восемь, в день его рождения — двадцать девятого февраля — отец, пребывая в плохом расположении духа, сказал:       — Это не только твой день рождения! Но и по твоей милости годовщина гибели твоей матери! Нечего тут праздновать!       Слова, сказанные с горечи, стали кровоточащей язвой, которая с годами никак не могла зарубцеваться. Чем ближе подступал февраль, тем сильнее ныло под грудиной. Вина поселилась в детском сознании и с годами только укоренялась, становясь неотделимой от парня.       Император задумчиво смотрел на сына, но будто видел в его глазах кого-то другого. Другую. Ту, которой больше нет.       — Она очень ждала твоего появления. Имя, которое ты носишь… На нем настояла Злата.       Яромир не смел издать ни звука, чтобы услышать хоть что-то о той, которая подарила ему жизнь. О той, которая не успела напитать его материнским теплом. Мама. Это слово казалось ему чуждым, но было таким тайноведным, что страшно даже нашептать его.       — Я помню, как она говорила, что мечтала о большой семье. Наверное, материнское сердце ей подсказывало, что родится третий сын. Однако оно молчало о скорой кончине, которая пришла в тот миг, когда ты издал свой первый крик. Точнее… Вой.       Голова закружилась, а звуки исчезли. В ушах билось бедное сердце, гоняя по жилам горячую, проклятую кровь.       — Я… — он сглотнул, чтобы горло, которое пересохло, перестало першить. — Я родился волком?       — Волчонком.       — Но… Разве в ту ночь было полнолуние?       — Да. Это предсказывали звездологи. Редкое явление — два полнолуния в феврале. Ты должен был родиться позже, в марте, но внезапные схватки застали нас врасплох. В тот день, его еще называют Кощеевым, шла метель. Такая, что через пару метров уже ничего нельзя было увидеть. Медзнахарь и ее помощницы прибыли быстро, благо маглокация сокращает любые расстояния. Роды оказались мучительные и долгие. Больше двадцати часов Злата истощала резервы своей магии на восстановление собственного здоровья. Лишь пила воду, поскольку любые зелья ее организм не принимал.       Главзнахарь Златогорской больницы, помню фамилию: Костогорова, специалист с большим опытом. Она делала все, что от нее зависело. Я слышал переговоры медзнахарей — роды шли не по плану, но никто ничего не мог сделать, ведь такой процесс не обратишь вспять. Меня уверяли, что женский организм, тем более наделенный ведовской силой, справится сам. Ведь все заложено природой, да и роды были не первые. А ведь Злате в тот год исполнилось сорок пять! Даром что разница между вами троими была в десятилетие!       Лишь к ночи непроглядная метель наконец улеглась. Ветер перестал гудеть за окном, прекратив задувать во все щели утепленных заклинаниями и амулетами окон. Горели печи, треща поленьями, и дома ненадолго стало тихо. Затишье перед страшной бурей. Я, сидя у Златиной постели, был измучен, но моя усталость и рядом не стояла с тем, что испытывала она сама. Изможденная и обезвоженная, мучилась с бесконечными болями, а роды так и не начинались. Но вот тучи, черной громадиной заслонявшие небо, порвались под натиском бледной луны, и первый лунный луч проник в ее личные покои. Длинная дорожка белого света коснулась бледной кожи, и Злата закричала так, что у меня встали дыбом волосы. Началось.       Император замолчал, будто заново вернулся в ту роковую ночь. Хрустальные люстры стали светить тише, и Тронный зал погрузился в глубокие сумерки. Настольный кристалл на рабочем столе отбрасывал желтую тень на бледное лицо мужчины, заново переживающего главную потерю своей жизни. Яромир молча слушал, не шевелясь и дыша через раз. Ему было страшно. Страшно до жути услышать окончание этой истории, которую он уже знал, но слышал впервые. Стоял на нетвердых ногах и дрожал, как кленовый лист на ветру.       Будто опомнившись, Борислав Мстиславович заговорил вновь:       — Меня вывели из комнаты. Уж не помню как я дошел до своего кабинета, а там Ярослав и Владимир. Одному двадцать, другому десять, но оба зареванные, испуганные и знающие исход этой ночи наперед меня самого. Минуты длились вечно, но всему приходит конец. Как хорошему, так и плохому. В кабинет постучали, и главзнахарь попросила меня пройти с ней. Помню, что она молчала всю дорогу до покоев жены, а я не смел задать тот самый вопрос, который крутился у меня на языке. Когда мы дошли, она тихо отворила дверь, я прошел внутрь и замер от неясного звука. Тонкого и непривычного, не похожего на детский плач. Даже не придал значения сначала.       — Ребенок… он жив? — спросил я, но признаюсь, думал, что это не так. Слишком было тихо: ни плача, ни кряхтения, ни суеты медзнахарей. Ни-че-го.       — Жив, — ответила медзнахарка и отступила в тень.       Я подошел ближе к постели Златы и заметил пятна алой крови на чистых, явно замененных перед моим приходом простынях. Она тяжело дышала, мокрая и бледная, с пролегшими синяками под глазами: карие радужки ее, казалось, при свете ламп и свечей отливали желтым, словно янтарь на солнце. Она держала нашего ребенка, завернутого в одеялко, и я малодушно выдохнул, поверив в благополучный исход. Злата подняла на меня взгляд и тихо произнесла:       — Это самый необычный ребенок на свете, Борислав! Имя его... Яромир.       И ее глаза закрылись, а дыхание остановилось. На руках моей любимой женщины, завернутый в теплое одеяло, поскуливал маленький, пока еще слепой волчонок, который первым учуял приближение чужой смерти. Ты, Яромир, протяжно завыл, когда сердце твоей матери перестало биться. И в ту ночь я знал, что как прежде уже не будет. Еще не ведал, какое бремя легло на наш род.       Призраки прошлого крепкими тисками обхватили горло, и Яромир едва не задохнулся от ужаса. Отец смотрел на него с высоты подиума, медленно поднимаясь на ноги.       — Почему я родился уже проклятым? — Яромир еле решился задать этот вопрос, потому что все услышанное казалось ему нереальным, будто страшной сказкой на ночь. Оно попросту не могло уложиться в голове вот так запросто.       — Имеет ли это сейчас значение?! — отец поднялся на ноги и медленно вышел из-за стола. Голос его, бархатистый и размеренный, сквозил стальным холодом. — Важен итог!       — Но…       — Ты отнял жизнь у своей матери! Разве что-то может сгладить вину?!       Кровь отлила от лица, и вновь в ушах загрохотало сердце, которое не выдерживало словесные атаки обвинителя. Однако он смог произнести срывающимся голосом:       — Я ведь не специально! Разве в том моя вина, что я таким родился?       — Твоя вина в том, что твоя мать отдала за тебя свою жизнь, а ты позоришь ее своим поведением!       Переплетение причин и последствий совершенно выбили из парня моральный дух. Император продолжал нагнетать:       — Твоя вчерашняя выходка — непозволительна! Если твоя совесть вообще существует, сделай так, чтобы твоей матери не было за тебя стыдно!       — Я не хочу жениться, отец.       — Твое счастье, что София созналась в том, в чем ты ее прилюдно обвинил! Помолвка пока отложится. До тех пор, пока выясняются все обстоятельства. Хотя как по мне, так все это сущий пустяк. Поженитесь, родите наследника, а там можете делать что хотите и с кем хотите!       — Я так не хочу. Это мерзко.       — А я хочу, чтобы ты повзрослел! Раз за разом вся семья только и делает, что подметает за тобой следы! Твои неконтролируемые обращения — это наше семейное проклятье, которое мы все на себя приняли! Не пора ли начать отвечать за свои деяния, Яромир?       Борислав Мстиславович медленно спустился по нескольким ступеням к сыну и внимательно вгляделся в его лицо: бледное и потерянное. Яромир, посмотрев в ответ, с тихим отчаянием спросил:       — Может, проще избавиться от меня? Чтобы я не мешал всем спокойно жить?       Секунда, и вспышка боли пронзила тело, колени подогнулись, и он уперся ладонями в пол, задыхаясь от спазма в легких.       — Я сам решу, когда и как мне от кого-то избавиться. Твоя очередь еще не пришла.       Яромир сжал зубы, чтобы не застонать, потому даже не заметил, что уже лежит на полу, хватая воздух ртом.       — Я не знаю, хотя догадываюсь, какие мысли в тебя может вливать моя мать. Поверь, она преследует свои интересы, а ты — очередная пешка в ее личной игре! Я не хотел, чтобы на тебя оказывалось влияние рода Юсуповых, хоть и сам наполовину выхожу из него.       Болевая хватка ослабла, и получилось прошептать:       — А в твоей игре я разве не пешка?       — Ты — сопливый щенок!       Боль добралась до головы, и Яромир едва не закричал. Ему казалось, что тело, давно привыкшее к боли во время обращений, сейчас же вовсе разорвется на части. Внутри все горело. Но силы были. У него оставалось право на жизнь, каким бы не родился! Есть право выбора!       — Ты будешь все делать так, как хочу я! — будто читая его мысли, сказал император, нависая над собственными сыном. — Сопротивляйся! Возьми под контроль боль! Возьми власть хоть над моими чарами, раз не способен обуздать свое проклятье!       Пытаясь встать, Яромир оперся дрожащими руками о паркет, как заметил, что пошла кровь из носа. Тело трясло, но не так, как при обращениях. Там его волк рвался наружу, жаждал свободы, ликовал. Сейчас он забился в угол и жалобно скулил при виде нависшего над ним сильного медведя.       — Слабак. Если ты мне понадобишься, я за тобой пришлю. Сергей не так прост, как может показаться, поэтому может отказаться от заключения брачного договора с тобой. Ты, уж извини, ничего не можешь дать их семье. Ни таланта, ни силы. Ни-че-го. Но все же ты мой сын, а, значит, какая-никакая власть в твоих руках есть, а Мирским и она может пригодиться. А я благодаря этому возьму их под свой контроль, — кажется, император вовсе забылся, проговаривая мысли вслух, потому как вряд ли старался донести это до ушей сына. Тот тем временем встал, чувствуя физическое облегчение после того, как отступила боль, но ощущая себя полным ничтожеством. Тем, кто ничего из себя не представляет. Тем, кто только и умеет, что приносить лишения в чужие жизни.       — Я могу идти? — голос сипел от перенапряжения связок, а по подбородку капала густая кровь. Он безуспешно пытался остановить ее, но та не поддавалась.       — Узнаю, что ты после этого разговора общался с бабушкой — лишение фамилии тебе покажется каплей в море начавшегося в твоей жизни бедствия! Уходи с глаз.       Яромир развернулся и пошел к двери, которая открылась, как только он приблизился. Окровавленный, с покрасневшими глазами и мертвенно бледный — таким предстал перед гвардейцами и откуда-то взявшимся Владимиром.       — Твою рать! — тот подхватил пошатнувшегося брата под руку и быстро осмотрел увечья. Что он думал по этому поводу — было не ясно. Обхватив брата за локоть, быстрым шагом повел прочь. Лишь через пару залов усадил на мягкую скамейку, и заговор полился с его уст четкий и быстрый: — Сила нечистая огнем сварожим испепеляется! Мертвой водой заливается! Боль тела и души прекращается, а раны краями сшиваются! Пускай все хвори та вода вымывает! Пускай все силы назад возвращает! Пусть кровь боле не льется на землю! Словам — ключ, а магии — замки!       Минута, и кровь остановилась окончательно. Вытерев кое-как платком лицо, Яромир поднял глаза на брата. Тот сидел на корточках напротив, не спуская взгляда.       — Ну ты как?       — Нормально.       — Оно и видно… Ладно, поехали.       — Куда?       — Куда надо.       Вскоре они спустились по безлюдной в праздничный день Парадной лестнице и вышли на улицу: сырую, но прохладную, и легкие благодарно приняли порцию не очень чистого, зато не спертого воздуха. Экипаж уже ждал, и вскоре кони браво везли карету по улицам Петербурга. Яромир отметил, что они проехали мимо Петропавловской крепости, где сейчас располагалась штаб-квартира Ратибора. И лишь когда спустя несколько минут кони остановились, узнал дом Бенуа, известных в начале прошлого столетия архитекторов. Фасад украшали барельефы в виде медальонов, женских и львиных масок, лепнина с витиеватым растительным орнаментом, пилястрами. Фриз с греческим меандром — непрерывной линией, повторяющей свои изгибы — символизировал вечность. Пятиэтажное светло-серое здание в стиле неоклассики встретило их безрадостно и почти безлюдно.       Подъехав со стороны Каменноостровского проспекта, им открылась колоннада из красного мрамора, соединяющая собой два здания. Во дворе стояли припаркованные машины, а небольшой фонтан, установленный посреди двора в окружении деревьев, в это время года ожидаемо не работал.       Владимир первым вышел из кареты, сразу направившись к парадной. Яромир, не задавая никаких вопросов, шел следом. Крапал мелкий дождь, но накидывать капюшон на голову не стал. Плевать. На душе становилось так гадко, что уже не было дела до физических неудобств. Хотя что-то и, правда, было не так: будто магия вместе с силами утекала. Глядя себе под ноги, где в лужах плавали старые листья и какой-то мусор, он прошел следом за братом.       — Ты снова отцу перечил? — тихо спросил Владимир, когда они вошли в теплую парадную, достаточно скромную по меркам старого Петербурга: белые стены, кованые черные перила, на полу мозаичная светлая плитка. — Я же каждый раз тебя прошу молча внимать, а не спорить!       — Он говорил о… маме.       Яромир прошел мимо остановившегося на ступеньке рядом с братом, пристально на него глядевшего.       — И что ты узнал?       — Все.       — Послушай, в том, что произошло, нет твоей вины…       — Есть! Мне об этом четко дали понять, ясно?!       Владимир тяжело вздохнул.       — А кровь откуда, если разговор был о маме?       — Догадайся. Будто ты после разговоров с ним выходишь живой-здоровый.       Поднимались до третьего этажа они молча. Кровь кипела у обоих, поскольку в их семье разговоры о матери были под семью замками. Одно слова “мама” могло выбить из колеи каждого Полоцкого. Яромир так и вовсе услышал всю историю впервые, и то, что услышал — повергло его в темные пучины самобичевания.       Нажав на кнопку звонка пальцем в перчатке, Владимир тут же снял их и засунул в карман зимнего служебного ферязя. Щелкнул замок, и дверь открылась.       — Ну наконец-то! — Рогнеда показалась на пороге квартиры, внимательно оглядывая двух братьев, что были чернее тучи. — Вы долго. Что-то пошло не по плану?       — Как всегда, — ответил ей Владимир и шагнул внутрь. Яромир, пока не понимая, зачем его сюда привезли, прошел следом, и дверь за ним закрылась. Встретила их просторная прихожая с бордовыми обоями и широкими потолочными белыми плинтусами. На входе стояла длинная оттоманка, обшитая серым велюром, а в углу рядом с тумбочкой — высокий фикус. Прямо напротив оттоманки явно рабочий камин: невиданная роскошь для питерских квартир, хотя уже и не такая необходимая, особенно для ведьмагов. Владимир скинул верхнюю одежду на вешалку и, уже направляясь внутрь квартиры, обратился к Рогнеде:       — Проследи за ним. Скоро начнется.       — Раздевайся, будем обедать… — Пень-Колода, одетая в простую домашнюю одежду: светлые широкие брюки и мятую рубашку на выпуск, посмотрела на Яромира, на лице которого все еще остались следы запекшейся крови. Он воспринял ее взгляд по-своему и поздоровался:       — Здравствуйте, Рогнеда Юлиевна. Это ваша квартира?       — Это…наша квартира.       Парень бездумно кивнул. Снял ферязь, повесил его на плечики во встроенном шкафу, последовав действиям брата, снял обувь и двинулся по коридору. На стенах везде висели картины размерами от мало до велика, и создавалось ощущение некой музейности. Дальше перед ним открылась гостиная с изумрудными обоями и современной мебелью из темно-фиолетовой ткани: диван и пара кресел, а у стен два белоснежных буфета с сервизами. Здесь находился еще один камин и черный рояль.             Гостиная соединялась широким проходом со столовой. Там стоял круглый стол из светлого дерева, на нем — ваза с желтыми хризантемами. Над столом висела лампа с механизмом регулировки длины провода. Окна доходили до самого потолка, хоть тот и не был сильно высоким — не больше трех метров, а у окон широкие подоконники, заставленные книгами, деревянными коробочками и какой-то канцелярией. Зеленые шторы, белый тюль, серый ковер на паркетном полу. Таким интерьером не удивишь, но, кажется, было уютно.       — Как встретил Новый год?       — Нормально, — не стал вдаваться в подробности парень, хотя считал, что эта ночь оказалась лучшей в его жизни.       — Ванная прямо по коридору. Твою комнату я тебе покажу позже, — Рогнеда стояла, сложив руки на груди.       — Я остаюсь у вас?       — Пока да, — ответил Владимир, возвращаясь в гостиную. Он снял форменный кафтан и переоделся в черную рубашку. Застегивая запонки, подошел к своей девушке.       Не сговариваясь, они потянулись друг к другу, и Яромир еле сдержался, чтобы не фыркнуть от этого зрелища. Целующегося брата и своего классрука ему не приходилось раньше видеть. Разве что только слышать… Он отвернулся, чтобы не смущать их и не смущаться самому, но тут же резко склонился над обеденным столом, опершись о него ладонями. Боль и дикая слабость прокатилась по телу так внезапно, что подогнулись колени, а к горлу подкатила тошнота. Лицо мгновенно побледнело, а на лбу выступил мерзкий пот.       — М-м-м…       — Что происходит, Владимир?!       — Ну вот и началось, — он подошел к брату и положил ладонь ему на затылок. Почти сразу же отнял и сам себе кивнул. — Это последствия действия определенного вида магии.       — Что? Какого вида именно?! — Рогнеда подбежала к скулящему от боли парню, принимаясь что-то шептать.       — Императорского. Это… воспитательный момент. В данном случае.       — Воспитательный?!       — Ну, а чего ты на меня так смотришь?       — Какая дикость!       — Не вздумай свое мнение императору рассказать. Не думаешь же ты, что все держится на ласковом слове правителя?       — Но не калечить же собственного ребенка!       — Давай не будем об этом. Вставай, Яр!       — Болит… — тот попытался встать, но руки дрожали, а носом снова пошла кровь. Нет, не шла, а бежала, как струйка воды из-под крана. Зубы стучали. Тело ломило.       — Тебе нужно время на восстановление и курс зелий… Хм… Пожалуй, никаких прогулок с Мирославой тебе не светит. Отец не прощает тех, кто с ним не согласен, я тебе сто раз повторял не перечить! — одним рывком подняв брата на ноги, оглянулся. — Неда, принеси мой рабочий чемодан. У нас впереди сложная неделя.