Рукопись пятнадцатая

ᛣᛉ

      Команда святгородцев во главе с их вратником Олегом Долгоруким, все промокшие после ледяного дождя, все же успели кое-как высушиться перед тем, как встретиться с еретниками. Поскольку все вокруг заледенело, приняли решение — переждать, не нарываясь на угрозы. Кажется, вся команда, усевшись прямо на лед друг к другу спиной, скрепили руки и стали про себя читать какой-то заговор, а вскоре и вовсе погрузились в некий транс. Как пояснил ведущий, это дало им шанс не замерзнуть окончательно, а еретники потеряли с ними энергетическую связь. Оказалось, что удалось им именно благодаря Олегу, сумевшему объединить разумы однокомандников и настроить умершее сознание еретников для того, чтобы быть ими незамеченными.       Кто-то из тех, кто смотрел эфир во второй день игр, высказался, что это умно. Однако нашлись и те, кто не согласился, ведь таким образом можно потерять время. К слову, во второе посещение Академ-хребта все пришли в пижамах, держа в руках подушки и пледы. Людей прибавилось, но никто никому не мешал, зато чувствовался объединяющий всех дух, наполняющий атмосферу Морной сечи.       У родославцев все шло более активно. Вся команда вооружилась факелами, видимо, решили воспользоваться знанием о том, что те боятся огня. Большого вреда причинить им он не способен, однако, мог замедлить и дать фору. Продолжая перепрыгивать через провалы в земле после небольшого землетрясения, Донской вел свою команду, будто видел перед собой ту самую тропинку, по которой они сюда зашли. Один еретник схватился за капюшон ферязя Ангелины Разумовской, и девочка, спотыкаясь, мотнула факелом и нечаянно подожгла оборотня. Тот взревел и завертелся, пытаясь потушиться. Алексей Попович, бежавший рядом, поднял сокомандницу на ноги, а остальные парни всадили подожженному еретнику кол в спину. Два других бежали в стороне, боясь подойти к людям из-за огня в их руках.       В Академ-хребте все присутствующие, собравшиеся уже в третий раз, так как игра затянулась на третьи сутки, заулюлюкали когда волшебный поднос показал команду ведоградцев. На экране как раз появился момент, когда один еретник, от вида которого у многих бегали мурашки, приблизился к Мирославе. Он высунул почерневший язык, который, при приближении съемки черепом, оказался весь в язвах. Именно на этом моменте оборвалась трансляция второго дня.       — Какая мерзость!!! — взвизгнула какая-то девчонка, а несколько парней громко “фукнули”.       —Вы гляньте, гляньте!— раздался голос недавно поприветствовавшего всех Златояра на третьем выпуске. В конце всех эфиров он подводил небольшие итоги, главный из которых звучал так: —Никто не погиб, пробыв так долго в Нави! Вот чудеса!       Сейчас все наблюдали, как еретник облизывал щеку девочки, которую многие помнили по необычной радужке глаз, а еще по тому, что она являлась подругой Полоцкого. Все обсуждали сей факт, не стесняясь присутствующих среди всех яриловцев. Тут кадр поменялся, и показали общий план. Мирослава, скинув шапку, со всего размаху приложилась головой об голову еретника, от чего тот отшатнулся на несколько шагов. Еще пара мгновений, и началось невообразимое. Выпуск смонтировали заранее просто отлично, поскольку каждого члена команды показывали в отдельности, хотя события явно произошли почти одновременно.       —Ну ничего себе!— взвизгнул Златояр, миниатюру которого показывали в правом нижнем углу подноса. —Вот это прием против нечисти! Бесстрашная Мирослава Морозова! Челом выбивает шанс на победу их команды!       Астра вскочила с места вместе с остальными яриловцами.       — Умница! Умница! — шептала себе в ладони Иванна, смотря в экран подноса сквозь пальцы, которыми закрывала от страха глаза.       В следующий момент Яромир всадил еретнику кол промеж лопаток, и понеслась новая волна оваций. Наверное, Академ-хребет давно не слышал таких криков.       — Перун, почему я так ими горжусь, а?! — орал Влас, а рядом с ними прыгали Виталик, Елисей, Пашка, Леша и даже Матвей. Последний пытался удержать на носу очки, когда те постоянно соскальзывали. Неподалеку точно так же радовались и девчонки.       — Наш княжич, наш, молодец!!! — орал Елисей.       —Какой четкий удар! Ого, да тут целая баталия! С еретником схлестнулся и вратник ведоградцев — Евгений Тихомиров!!! Вот это ратная подготовка!       Показали Женьку, на глазах которого была повязка, и он махал посохом так, будто ему не мешала ни ткань платка, ни темнота, ни удушающая энергия Нави. События и кадры проносились быстро, но вот явно что-то пошло не так. Показали Вершинина, застывшего на месте с дымящейся перчаткой и хворостом. Он смотрел туда, где Яромир бился с еще одним еретником, пока Тихомирова уронил на спину второй из оставшихся оборотней. К нему рванул Третьяков, отбиваясь от еретника посохом, и камера снова показала Полоцкого.       Заиграла музыка, которую использовали как фоновую для придания жути и атмосферы, и тут все, кто смотрел эфир, охнули. Яромир, которого затрясло, довольно быстро превратился в огромного волка. Астра, не веря в то, что это показали на всю империю, застыла с открытым ртом.Его тайна раскрыта.Повисла тишина, и комментатор разрушил ее своим голосом:       —Вот это кот в мешке! А, точнее, волк! Громадный! Поглядите, еретник явно учуял угрозу от возвышающегося над ним волка-переростка! Ведоградцы полны сюрпризов! Но мы уточним, можно ли было применять силы перевертышей для этого испытания!       — Я думал, что Яромир — берендей, — тихо сказал Юра, который все так же сидел с левого бока от Астры. Сердце у нее колотилось так, что не выдерживали ребра.       — Нет, он не берендей…       — Да-а, сюрприз так сюрприз, — насмешливо произнес Велигор, сидевший неподалеку. — Смотрите… Он сейчас разорвет еретника!!!       Все снова уставились в экран, где в прыжке сцепились огромный волк и еретник, а клыки у обоих клацали и блестели при свете луны.       — Какой ужас! — пискнула Ксюша Вуколова, и Иванна закивала, округлив глаза от ужаса.       — А никто и не обещал, что будет просто, — фыркнул какой-то парень из старших.       —Никита Вершинин вывел из строя второго еретника! Вот же метатель осиновых копьев!       Теперь Никита и Мирослава стояли напротив волка, что-то тихо ему говоря. Астра прижалась к Иванне, но девочки, обменявшись взглядами, ничего не говорили. Они обе знали, что это могло закончиться трагедией, ведь Яромир не контролировал себя во время обращений. Со стороны казалось, что друзья что-то говорят перевертышу, но наверняка они просто планировали пути отступления. Тут дым от тлеющей на снегу перчатки Вершинина был подхвачен ветром, который призвал к себе Третьяков, и третий еретник, вдохнув едкий запах, отступил в чащу. Волк, услышав движение, вдруг рванул за ним, гоня того все дальше.       Вратник, что-то выговаривая своему клеврету в лице Мирославы, в итоге поднял ее, перекинул себе через плечо, и все вчетвером побежали под громкие визги болельщиков.       — Вот это да!!! Они убили всех!!! Невероятно! — крикнул кто-то в толпе, а голос Златояра оповестил:       —Все три команды уже на финишной прямой! Ух, сколько эмоций, друзья! У вас ведь тоже пульс бьется в горле?       Пока он болтал, показали каждую команду, несущуюся сквозь чащу, поле или овраг к Избушкам на курьих ножках. Конечно, все не могло пройти гладко: команды преодолевали бег с препятствиями, скользя на безумно скользком льду, перепрыгивая проломы, перескакивая через преграды в виде деревьев или валунов. И только Астра с Иванной, которые сидели, прижавшись друг к другу, знали: друзья не просто возвращаются к своей Избушке. Они убегают от оборотня, который на самом деле был куда опасней и в разы крупнее всех троих еретников вместе взятых. Яромир, который безжалостно и быстро уничтожил последнего, рванул на знакомый запах, и вскоре уже бежал к Избушке. Но не успел. Прямо перед его черным мокрым носом закрыли дверь. Тут у многих наблюдающих за эфиром возникли логичные вопросы:       — И зачем?!       — Они без него хотят уйти?!       — Почему не открывают ему дверь!       — Бедный! Смотрите, как он шкрябает когтями дверь!       Черепа транслировали, как поочередно соскользнули с лопаты все клевреты, перед этим что-то обсудив. И только потом Тихомиров, раскрыв дверь, прыгнул в печку сам, а за ним рванул и волк. После этого на экране снова появился Златояр, но уже не в окошке избы, а около того самого Камня-указателя у Пущи.       — А почему нас не позвали присутствовать?! — справедливо спросил кто-то из парней.       — Хороший вопрос!       — Нечестно!       — Владимир Бориславович, скажите, как вам первое пройденное испытание? Вы довольны тем, как справились команды?— Златояр Гвоздь в своем золотом ферязе казался куском золота на фоне мрачного Владимира, одетого, как обычно, во все черное. В эфире не показали большой отряд ратиборцев, медзнахарей и несколько троек коней, запряженных в утепленные сани. Все готовились встречать участников Морной сечи, и только несколько человек, посвященные в тайну, ждали появления оборотня.       — Считаю, что команды справились отлично. Вратники использовали разные тактики, но их задача ценой жизни привести клевретов живыми обратно. Скоро проверим, у всех ли это получится!       — Как считаете, кто придет первым?       — Не люблю делать ставки, это не моя прерогатива.       Не успел он это сказать, как черная завеса дрогнула, и из нее выбежали юные ведьмаги. Все зрители в Академ-хребте вскочили на ноги.       — До оглашения итогов осталось немного! И! Победу в этом испытании одерживает команда… Родослава!— громогласно объявил Златояр, и было непонятно, рад он или нет. —Поздравляем их, други!!!       — Что?! — Велигор, сидевший на полу вразвалочку, вскочил на ноги и вышел вперед к подносу. — Победил этот осел?! Да не может быть!       — Что ж, сегодня удача отвернулась от наших, — разочарованно произнесла Астра, еле сдерживая слезы. Иванна уже плакала, и слезы текли ручьем по ее лицу. Собственно, как и у многих других.       Показали всех членов команды Родослава, но корреспондентам не дали взять у них интервью — тех сразу усадили в сани к медзнахарям.       — Кто же будет вторыми?! Делаем ставки!!!— Златояр снова подошел к камню и нетерпеливо постукивал сапогом с заостренным вверх мыском.       — Пожалуйста, пожалуйста! — зашептала Иванна, и громко выдохнула, когда из черной дымки выбежал Никита, сразу рванувший к Владимиру. Он что-то ему сказал, тот кивнул, сжав челюсть, и дал команду ратиборцам. Камера сместилась, и Гвоздь, которому обрубили звук, что-то закричал в микрофон, но ничего не было слышно.       Тут в кадре мелькнул Третьяков, запыхавшийся и бледный, он обернулся, чтобы схватить Мирославу за руку и увести за собой. Четвертым выскочил Тихомиров, и только в этот момент корреспондентов пустили к родославцам, празднующих победу. Но те уже ехали в санях, и корреспондентам приходилось за ними бежать.       Все замерли в ожидании, и камера показала кусочек момента, как из дымки выпрыгнул огромный волк. Последними появились святгородцы, и Олег Долгорукий, злой и недовольный, отказался даже разговаривать со Златояром, у которого срывалось уже очередное интервью.       Толя сказал всего пару фраз:       — Моя команда меня не подвела! Я ими горжусь!— и скрылся в темноте, сидя в санях.       Женька, еще не успевший осознать, что все закончилось, принял проигрыш максимально, как казалось, нейтрально и достойно.       — Считаю, что мы сделали все от нас возможное. Может, даже больше. Мы все живы и целы, а еретники покоятся с миром. Задача выполнена. Считайте, мы разведывали обстановку. В следующий раз вернемся с победой!— он выглядел потрепанным. Ферязь его прожжен ядом еретника, на лице царапины, перчатки порваны, дыхание сбито, взгляд чумной. Но Женька нашел в себе силы улыбнуться, неосознанно завоевывая зрителей еще и своим обаянием.       — Вот это настрой!— крикнул Златояр и повернулся к снимающему его черепу. —Что ж, дорогие друзья! Вот и подошло к концу первое испытание! Многие из вас делали ставки, очень надеюсь, что вы угадали, и победила ваша любимая команда! Повтор нашей программы будет через неделю, обсудим испытание в Мертвом лесу еще раз, разберем ошибки и умения вратников и их клевретов! Не переключайтесь, дальше на нашем ведоканале…       Велигор отключил волшебный поднос и, выпятив губы, задумчиво произнес:       — Ну дела! Но проиграть одно испытание — не значит проиграть сечу. Что ж, обидно, но давайте расходиться!

ᛣᛉ

      Лязгнул замок, неприятно скрипнули петли, и по коже пробежали мурашки узнавания этих звуков. Еще не до конца придя в себя и не открывая глаз, Яромир криво улыбнулся, но улыбка та была похожа на оскал. Губы сохли, из-за чего покрылись кровавыми трещинами, хотя вон там, в другом углу стоял кувшин с водой. Он чуял ее необъяснимый запах и слышал ровные шепотки стихии, запертой в тесном сосуде, но сил подняться и утолить жажду не было. Окружавшие его каменные стены остужали горячую кожу и кости, что все никак не могли найти покоя, хотя обращение осталось позади.       Послышались тихие, но твердые шаги, и ему не составило труда догадаться, кто именно пришел. Но виду не подал. Продолжал лежать, то ли не в силах пошевелиться из-за полного опустошения, то ли просто не хотел сейчас с кем-то разговаривать. На нем, как он успел заметить, были надеты простая льняная рубашка и штаны: без обережной вышивки или какого-то защитного рисунка. Светлая ткань только подчеркивала бледность кожи и болезненный вид.       — Не хочу отвлекать тебя от твоего самобичевания, но… — Владимир, щурясь, смотрел в глубь темницы, где на полу поверх тюфяка лежал его младший брат: на левом боку, отвернувшись к стене и подложив под щеку ладонь. Парня освещала полоска света из коридора. Яромир фыркнул и вдруг снова грустно улыбнулся, чувствуя, как неимоверно устал.       — Самобичевания? Что ж, тебе виднее, чем может заниматься проклятый волколак после того, как его обращение произошло в Нави на три дня раньше положенного! — это были его первые слова за несколько дней, что он провел здесь, и голос натужно хрипел.       Темница была ему знакома с самого детства, однако, давненько его не помещали в полнолуния именно сюда. И тот факт, что подобное повторилось, будто выбил почву из-под ног.       Кое-что осталось за кадром черепов, транслирующих эфир на волшебных артефактах. А именно то, что отряд ратиборцев почти мгновенно обездвижил ослепленного светом черепов оборотня, а затем не очень бережно запер его в клетке. Оставалось надеяться, что все они под заговором тайны. Сейчас у него ныли зубы и десны, видимо, будучи в облике волка, он грыз прутья клетки, пытаясь вырваться на свободу. Тело казалось сплошным синяком, во всяком случае, чувствовало оно себя именно так.       — Решил себя до обезвоживания довести?! Почему воду не пил?! — спросил Владимир, проходя в темницу, где имелось единственное маленькое оконце у самого потолка размером с кирпич. Он поднял с пола полный кувшин воды. Заметив, что брат даже не пошевелился, глубоко вздохнул и одним движением вылил содержимое кувшина на неподвижное тело. Яромир, не ожидавший подобного, вздрогнул и кое-как поднялся, будто был столетним стариком, мучающимся болезнями суставов.       — Сдурел?! — спросил парень, опершись ладонью о шершавую каменную стену и мотнув головой, с которой ручьем лилась вода.       — Твое заключение, как ты это сам называешь, окончено, — Владимир подошел ближе и протянул ему полотенце, которое только что появилось у него в руке.       — Это не я его так называю, а этим оно и является, — буркнул Яромир, вытирая лицо.       — Вынужденная мера.       — Да можешь не повторяться. Я знаю каждое твое слово. Вынужденная мера! Это для твоей безопасности! Мы знаем, как тебе будет лучше!       — Хватит хамить! — прервал его Владимир, сжимая губы в тонкую нитку. — Ты сам не ведаешь, чего творил! И нам стоило больших усилий выставить все в таком свете, чтобы никто не узнал…       — И что же все думают? — Яромир, сжимая в руке полотенце, вышел из темницы, болезненно щурясь от света кристаллов, хотя здесь царил полумрак. Глаза болели при каждом повороте глазного яблока. Наверное, были еще и красными, как у тех еретников. Его передернуло от вернувшихся в сознание воспоминаний. — Что я перевертыш? Ай, какой молодец! Какой распрекрасный и талантливый третий сын у нашего императора!       — Именно так все и думают, — Владимир вышел следом и двинулся справа от брата. Только тут Яромир обратил внимание, что тот был не в привычной черной форме ратиборца с кожаным плащом, а в темных брюках и заправленной в них белой рубахе-косоворотке, сшитой на современный манер: из дорогой ткани, похожей на шелк, и искусной вышивкой на вороте.Неужели у него сегодня выходной?!       — Какое их ждет разочарование, когда они узнают, что это не так!       Едва он успел это договорить, как брат одним сильным движением припечатал его в стену спиной. И это Яромир тоже мог предугадать. Владимир не был пай-мальчиком, сносящим все издевки или хамство. Он любил младшего брата, но никогда не позволял переходить границы дозволенного. Сжимая в кулаке ткань льняной мокрой рубахи, Владимир навис сверху над братом.       — Ты не посмеешь!       — Почему? Ведь, если потребуется мое оборотничество в испытаниях, а я не смогу, все и сами поймут!       — Значит, сделай так, чтобы не потребовалось! На интервью скажешь, что ты только-только научился! И не всегда можешь это контролировать!       — Ой, какая прекрасная замаскированная под ложь правда! — тут он скривился, когда брат встряхнул его, и затылок вновь ударился о стену.       — Я устал, Яромир! — Владимир сказал это таким тоном, что брату на мгновение даже стало стыдно. — У меня и так слишком много забот! Не добавляй мне еще сверху!       — А ты не носись надо мной, как аспид над яйцом! — парень, собирая волю в кулак, нашел силы оттолкнуть сильного и рослого брата, превосходящего его в росте и плечах. От этих слов Владимир опешил и не сразу понял, что отпустил из крепкой хватки Яромира, который снова «топорщил шерсть». Братья быстрым шагом направились прочь из подземелий, поднимаясь во дворец.       — Яр…       — Серьезно! Хватит меня опекать!       — Ты — часть семьи!       — О! — он обернулся в тот момент, когда впереди уже показалась дверь, а у нее стоял стражник-ратиборец, служивший в императорской гвардии. — Боитесь, что я опорочу честь семьи тем, что я — оборотень?! Всегда хотел спросить, а что в этом такого-то?! Я не единственный оборотень в империи, чего тогда меня прячут всю жизнь?!       Владимир вздохнул, а стоявший впереди стражник, косивший на них взгляд, отвернулся и вытянулся по стойке смирно.       — Сейчас не время и не место для подобного разговора.       — А ему всегда не место и не время, когда бы я не спрашивал! — пробурчал парень и быстрым шагом прошел мимо стражника. Он знал его, а, точнее, давно запомнил запахи всех тех, кто охранял темницу в ночи полнолуний. Невысокий стражник подсобрался, когда мимо прошел Владимир, не желая привлекать на себя гнев императорского сына и сотрудника Ратибора, хоть тот и не был его прямым начальником.       — Сегодня будет важный ужин! — когда за ним закрылась дверь подземелий, негромко щелкнув замком, сказал Владимир. Они вышли в светлый коридор с высокими окнами и паркетным орехового цвета полом. Яромир, шедший все это время босиком, застыл и оглянулся на брата.       — И я снова приглашен?! Какая честь, сударь!       — Не ерничай! Твое присутствие обязательно!       — Ну даже не знаю… Я ведь зверь и дикарь, вдруг сорвусь и кого-нибудь покусаю?!       Долго решаться Владимир не стал. Один короткий удар в подреберье, и спесь брата, еще не простившего выходку с темницей, а еще чувствующего собственную слабость и бессилие, а потому и распустившего язык, сошла на нет. Схватившись за ребра, Яромир закашлялся, с болью напрягая истерзанные превращением мышцы пресса.       — Сегодня — Новый год. И если ты снова хочешь встретить его один, я лично сопровожу тебя обратно в темницу, а всем остальным скажу, что ты болен и заразен. Не зли отца!       — С чего вдруг… Кхе… Я там вам потребовался?! — Яромир отвел руку, делая вид, что боль утихла. Владимир, обученный в Каменном остроге великолепными опытными бойцами, умел бить так, что не оставалось видимых синяков. Иногда обучал этому и брата, но бывало, что применял эти приемы на нем же. Четверо мужчин в одной семье — это было морально тяжело и часто приводило к таким стычкам. Обычное дело.       — Не задавай глупые вопросы. Твое присутствие — не обсуждается. Даже наша фея-крестная будет, уж ее уважь своим вниманием!       — Парадис?! Отец разрешил ей снова являться в наш дом?! — тут его удивление и радость были искренними, хотя все еще ощущалось недоверие в тоне. Владимир улыбнулся, закатил глаза и кивнул.       — Да. А еще бабушка, раз уж мы едем к ней.       — Не может быть!       — Представь себе. Впервые наша семья собирается вместе спустя столько месяцев, так что прекращай истерики!       — Погоди… А… кто выиграл-то?       Владимир, глянув на мокрого и бледного брата, все еще сжимающего полотенце, ответил:       — Родослав. Вы вторые, — и направился в свои личные покои в Большом дворце. Яромир, разочарованно выдохнув, посмотрел в окно на парк, такой серый и безлюдный. Ни единой снежинки. Мрак. Как на улице, так и на душе, и он не знал, как с этим справиться в одиночку.

ᛣᛉ

      Что-то было не так. В легких закончился воздух, и дыхание сбилось. Будто чьи-то цепкие огромные когти вцепились в грудь, норовя содрать кожу сразу после того, как дракон выбросил свою жертву в свое гнездо. Как же тяжело дышать! Очередной вдох дался нелегко, и казалось, что приходится бороться за каждый новый глоток такого желанного кислорода.       Тут она резко открыла глаза и увидела перед собой огромный черный глаз. Он моргнул, и в следующее мгновение квартира наполнилась девчачьим визгом, смешанным с еще одним: басовитым и каркающим. Персей, стоя у нее на ребрах, смотрел на девочку округленными глазками-пуговками и орал во все горло прямо ей в лицо. Мирослава села в скрипнувшей пружинами постели, пытаясь отдышаться, и столкнула с себя птицу.       — Совсем сбрендил, чучело пернатое?!       — Ты спала неспокойно, я решил проверить, не померла ли! И сама ты чучело лохматое!       — Я чуть не задохнулась! Ты бы мне еще нос клювом зажал, точно бы померла! Ох…       — В следующий раз так и сделаю! Напугала до чертиков! — он поскакал по одеялу и взлетел на кованую спинку белой кровати.       — Я?!       — Ты!!!       — И чего орем? — в комнату заглянул Михаил, смотря на дочку и ее фамильяра поверх очков и пуская внутрь полоску света.       — Иваныч, да вот добудиться не могу нашу спящую красавицу! — каркнул Персей, указав на девочку лапой. Лохматая и заспанная, Мирослава снова укрылась одеялом. От ткани приятно пахло кондиционером, который мама любила использовать для стирки.       — Душа моя, правда, вставать пора! — Михаил присел на край кровати. В комнате горел ночник, разгоняя вечернюю серость. Погода в Санкт-Петербурге была как обычно пасмурная. Похоже, в этом году снега петербуржцы не дождутся. Крапал дождь, негромко барабаня по подоконному выступу неритмичную мелодию, нагоняющую апатию и сонливость.       — А сколько время? — приглушенно спросила девочка, уткнувшись лицом в мягкую подушку.       — Да уже вечер почти миновал, дочь. Наши старшие женщины все к новогоднему столу готовят. Слышишь ароматы? — он погладил дочку по спине поверх одеяла. — Лично у меня уже слюнки текут, а ты так вообще несколько дней толком не ела!       — Как уж тут не слышать запах жареной в духовке курицы с чесноком! — сказано это было немного саркастично, но скорее из вредности, чем от желания нагрубить.       — Тогда поднимайся! Или будешь в пижаме Новый год встречать?       — А если и так? — она привстала на локтях, выглядывая на отца из-под одеяла. Загорелый, с выцветшей бородой и поредевшими светлыми волосами, он широко улыбался, глядя на нее в ответ.       — Ну знаешь, как говорят? Как встретишь Новый год, так его и проведешь! Ты хочешь весь год ходить не пойми в чем, еще и лохматая? — мужчина потрепал ее по волосам, и девочка мотнула головой.       — Зато в комфорте, пап!       — Ну как знаешь.       Отец никогда не был заядлым спорщиком, вот и сейчас отступил, не желая принуждать любимую и единственную дочку к тому, что она не хочет. В любом случае — для этой роли больше подходила его жена и мать Мирославы. Будто прочитав мысли мужа, в дверях комнаты появилась Ольга — миловидная блондинка невысокого роста, на которую была похожа Мирослава. Но сама девочка считала, что гены папы оказались сильнее, поэтому мамина хрупкость и миниатюрность ей не достались, уступив папиной широкой кости и круглому лицу. Из кухни послышались праздничные мелодии из советских фильмов, издаваемые телевизором. Оценив всю ситуацию цепким взглядом, Ольга щелкнула выключателем, и люстра озарила небольшое и уютное помещение, с завешенными постерами стенами, белым электрическим светом.       — Ну мам! — застонала Мирослава, снова прячась под одеялом.       — Ничего не знаю, дочь! Бабушка сказала, что зелья помогли восстановить твой энергозапас, что бы это не значило! Так что хватит волынить! Ой, бардак у тебя тут, конечно! Миша!       — Да, свет очей моих? — Михаил встал с кровати, направляясь к двери.       — Ты тоже какой-то весь мятый! Эту рубашку давно пора выбросить!       — Так, стоп-стоп-стоп! Рубашку мою не троньте, Ольга Кузьминична!       Женщина, сама одетая как с иголочки в новый домашний костюм из вельвета вишневого цвета, прищурилась, хитро глядя на мужа.       — Вы, Михаил Иванович, стали похожи на аборигена. Африканского аборигена!Побрился бы что ли! А рубашку снимай, ей давно место на мусорке! — она протянула руку с идеальным красным маникюром, и Михаил вздохнул. Оглянулся на дочку, наблюдающую за этой сценой, и качнул головой, будто говоря: “А это все из-за тебя, Мируся!”. Сняв и вручив рубашку жене, вышел из комнаты, закрыв за ними дверь.       Неприлично долго молчавший Персей прочистил горло и, взлетев, подцепил когтями край одеяла и стащил его с девочки под свой же крик:       — Вставай, убивца еретников!       — Почему я не слышу уважения в твоем голосе?! А ну, отдай! — она вскочила на ноги, и в этот момент одеяло спланировало ей на голову. Скинув его на кровать, мотнула головой, чтобы распущенные волосы не лезли в глаза. — Ты что, эфиры смотрел?       — Смотрел!!       — Да? И где это?       — Не твое дело! Лучше б не видел вашего позора!       — Ты допросишься, я тебя на улицу выгоню!       — Больно страшно!       Спрыгнув с кровати на старый паркет, взобралась на подоконник и распахнула оконную створку. В комнату ворвался сырой ветер, моментально пробравшийся под ткань пижамы, ставшей за год немного короткой в щиколотках и рукавах, а еще узкой в груди и бедрах.       — Так, давай, лети кабанчиком!       — Нет, я в Подгорье намерзся. Дай отогреться в вашей питерской коммуналке! — он бочком двинулся по разным поверхностям к двери: с люстры спрыгнул на спинку кровати, перелетел на тумбочку, уронил несколько цветных карандашей, снова взлетел, и от взмаха его крыльев на пол к карандашам полетели исписанные листы.       — Коммуналке?!       — Именно! Шумно, как в теремке, даже уголка себе не найду! Отовсюдова гонят!       — У, как запел, оглоед!       — Может, откроешь мне дверку, Мирочка? — хитро проворковал ворон, дергая ручку, но та не поддавалась.       — Да господи!       Уже захлопнув за ним дверь, вернулась в постель, но сон больше не шел. К слову, хоть усталость все еще одолевала тело, мысли в голове обрели ясность. Дома она пробыла уже почти четыре дня, каждый из которых дался ей нелегко. После того, как они вернулись из Мертвого леса, их отвели в медзнахарские палаты, где целители проверили каждого на повреждения, влили восстанавливающие зелья и попросили немного побыть там.       Лежа на больничных койках поверх лоскутных одеял, они молчали. Каждая команда занимала свою палату: видимо, организаторы решили пока не давать пообщаться соперникам друг с другом. Тишина затягивалась, но никто не произносил ни слова. Еще по пути сюда Тихомиров, принявший свой проигрыш, поблагодарил каждого за помощь и проявленное мужество. Никита и Ваня, настроение у которых тоже упало из-за ускользнувший из рук победы и превращения Яромира, которого сразу заперли в клетке, только кивнули.       В итоге Мирослава, вздохнув, закрыла глаза, решив отдохнуть, и открыла их уже дома. Бабушка сидела на ее кровати, а на тумбочке стояли несколько баночек с зельями и мазями, которые горько пахли травами. Голова ничего не соображала, и не было сил даже ворочать языком. Сон заманивал в спасительное царство Морфея, где не было ни еретников, ни оборотней, а Нави так и вовсе не существовало.       Из обрывков разговоров и воспоминаний после коротких пробуждений поняла, что всех участников Морной сечи отправили сразу по домам, поскольку скоро начинались каникулы, а им необходимо было время на восстановление магических резервов. Навь отлично умела вытягивать силы. А дома, как известно, и стены лечат. Радовало, что родители прилетели из своей командировки только спустя, кажется, два дня после окончания первого испытания. Они не застали дочку в том бессознательном состоянии, из которого пришлось вытаскивать внучку бабушке. Ей доверили делать это без помощи медзнахарей, поскольку когда-то она сама работала в медзнахарском госпитале Златоргорска.       Выходило, что сегодняшний диалог с отцом и нагоняй от мамы, были первыми словами приветствия для девочки. Они видели ее почти два дня к ряду, а вот она сама толком ничего не помнила. Ни как ее целовала мама, даже не успев раздеться по прибытии. Ни как обнимал отец, крепко прижимая к себе бледную дочь. Ни-че-го. Постепенно разум очищался, силы возвращались.       В комнате было сумрачно. Светил только ночник и уличный фонарь отбрасывал колышущуюся тень на белые стены, увешанные постерами, фотографиями голливудских кумиров, каких-то заговоров, разученных на первом году обучения. Взмахнув рукой, зажгла пущенную под потолком разноцветную гирлянду, и яркие огоньки весело заплясали в танце, то угасая, то загораясь вновь. В квартире слышались шкворчание масла в духовке, веселые разговоры родителей и бабушки, а еще гул телевизоров, транслирующих советские новогодние фильмы.       Мирослава села на кровати и, притянув к себе с тумбочки расческу и резинку, кое-как завязала на макушке пушистый пучок. Глянув в напольное высокое зеркало, опирающееся на кованую подставку, резко встала с кровати и подошла к своему отражению. Палец потянулся к щеке и коснулся розовой полосы толщиной с палец, украшающей ее левую скулу. От воспоминаний о том, как еретник опалил ее своим смрадным дыханием, а потом лизнул кожу, передернуло. Она так и стояла, приложив ладонь к щеке, шрам на которой будто тянуло. Неужели нельзя было его залечить?! И как ей теперь это замаскировать?! Взять у мамы тональный крем?! Какой мерзкий шрам…       Мирослава услышала стук в дверь и, еле сдержав стон бессилия, крикнула:       — Если это ты, Персей, можешь валить обратно! В моей коммуналке и без тебя, троглодита, все занято!       Но дверь беззвучно открылась, и в комнату заглянула Серафима Николаевна.       — Ой, ба, это ты… — Мирослава пристыженно покраснела, увидев на пороге бабушку. Та внимательно осмотрела внучку, покачала головой и, поцокав языком, произнесла:       — Там к тебе гости.       — Ко мне?       — Уж мне так думается, — бабушка улыбнулась.       Забыв, что даже не переоделась после долгого сна из своей пижамы с принтом из рождественских карамельных тросточек, выскочила из комнаты. В длинном коридоре, кои имелись в каждой квартире бывших доходных домов, расползалась странная тишина. У двери стоял, сложив руки на широкой груди, папа, а мама обернулась на вышедшую в коридор дочку с кучей вопросов в глазах.       — Ну и что здесь происходит?       Мирослава, чувствуя на себе взгляды взрослых, в том числе и Персея, сидевшего в гостиной на спинке стула, стала уже беспокоиться. На фоне в телевизоре Иван Васильевич из одноименного фильма весело произносил: “Царь, очень приятно. Царь!”. Михаил отошел в сторону, обернулся и посмотрел на нее таким взглядом, будто не узнавал собственную дочь.       Наконец открылся вид на дверь, где в полумраке сгоревшей лампочки стоял Яромир. Одетый в парадный зимний ферязь, с которого стекали капли дождя. Еще более бледный, чем сама Мирослава, с синяками под глазами, впалыми щеками и темным взглядом. Он поднял на нее глаза, и девочка замерла на месте.       — Я просто хотел узнать, как ты, — голос его хрипел, влажные волосы липли ко лбу, и ей он показался замерзшим под ливнем вороненком. Она ощутила облегчение, будто скинула с плеч тяжелый рюкзак, забитый разным барахлом и который приходилось тащить куда-то в гору без большой на то надобности.       — О, Ярила, с тобой все в порядке! — Мирослава кинулась ему на шею, и парень, почти сбитый с ног ее напором, все же обнял подругу в ответ, уткнувшись носом в волосы. Он за этим и ехал сюда. Ради этого покинул дом, фактически пошел на преступление, забрав семейную реликвию, и впервые воспользовался такси.       — Куда же я денусь. Конечно, все в порядке. Просто ты не отвечала на послания…       — А куда ей тебе отвечать, когда деву нашу свалила обломовщина на столько дней! Еле растолкал ее! Как знал, что ты, княже, прибудешь! — Персей вылетел из гостиной и уселся прямиком на плафон висевшего на стене бра, в котором сгорела лампочка, и оную папа все время забывал поменять.       — Да я так, ненадолго, не буду мешать.       — Кхе! — прокашлялся Михаил, удивленно наблюдая за тем, как Мирослава отпустила друга из своей хватки и, улыбаясь, повернулась к отцу. Мужчина, уже успев сходить в спальню, накинул на дочку халат, молча прося прикрыться: все-таки было неправильно стоять перед гостем в одной короткой пижаме. Яромир казался спокойным, но девочка, завязывающая пояс, успела запомнить, как сильно стучало его сердце, когда они обнимались. Точно так же сильно, как и ее собственное.       Однако дело набирало обороты. Впервые к ним домой пришел парень, который без стеснения на глазах родителей обнимал их дочь. Ольга, не осознавая, кто к ним пришел, все поняла по своему: к дочке наверняка заявился поклонник! И уж у нее к этому было совершенно другое отношение, нежели у насупившегося мужа. Она подошла ближе, погладив Михаила по предплечью, чтобы немного разрядить атмосферу.       — Может, ты представишь нам своего гостя, Мира?       — Ой! Конечно! Это… — тут девочка запнулась, посмотрев на друга. Тот непроизвольно ухмыльнулся, поняв, что сейчас начнется. Так всегда было. Куда бы он ни шел и с кем бы ни знакомился — все видели в нем в первую очередь императорского отпрыска.       — Яромир Полоцкий! — парень наконец снял кожаные перчатки и протянул руку отцу подруги. Михаил прищурился, поправил сползшие на нос очки и после этого ответил на рукопожатие. Про себя отметил, что парень не тушуется, но и пока не ведет себя нагло. Не напрашивается в гости, даже не разделся. А с него вон, какая лужа уже натекла! А взгляд у него… Такой взгляд у бездомной собаки, не привыкшей к ласке людских рук. Загнанный, но с проблесками самоотверженности и готовностью защищаться при необходимости. Дикий волчонок.       — Михаил Иванович Морозов, но можно без фамилии! — он все же улыбнулся, и сразу атмосфера в квартире будто оттаяла.       — Ольга Кузьминична, мама этой козочки! — Ольга протянула свою руку, и охнула, когда парень, соблюдая привитые с детства нормы этикета, легко коснулся губами ее костяшек.       — Очень рад с вами познакомиться!       Стоило заметить, что ему было не занимать умения держать лицо в любой ситуации. Мирослава следила и за реакцией родителей. Мама покрылась румянцем, а папа от удивления открыл рот. Ольга, разглядывая парня, заметила его шрамы: на щеке и шее. Очень странные шрамы. Как же он их себе заработал?       — Какая галантность! Не встретишь в наше время!       Бабушка, стоявшая позади, едва различимо хмыкнула.       — Здравствуйте, Серафима Николаевна!       — Здравствуй, Яромир! — она, опираясь на свой костыль, подошла ближе, но протягивать руку не стала. Как не стала говорить вслух, что заметила, как он похудел и выглядит больным. Зачем стеснять парнишку своими словами? И так вон бледнее стены от взгляда Михала. Серафима Николаевна заботливо обняла его, и парень, растерянно глядя в пол, аккуратно обнял в ответ. — Снимай ферязь, ему надо просохнуть! И ты как раз вовремя! Мы скоро садимся за праздничный стол!       — Да я зашел только проведать…       — Вот и славно! Посиди все же с нами, если не торопишься!       — Пожалуйста! — Мирослава умоляюще посмотрела на друга своими пазорьими глазами. Только сейчас он заметил, как они стали еще ярче. Уж не Навь ли так на них повлияла? — Давай я напишу Владимиру, чтобы тебя не потеряли?       — Не надо. Все нормально.       — Тогда раздевайся! — она ловко стала расстегивать золотые пуговицы его ферязя, изрисованные вязью. Мирослава застыла, рассматривая одну из них, а Яромир замер в нерешительности. Он смотрел на нее сверху вниз, стойко игнорируя взгляды всех остальных присутствующих. Даже Персей глядел на эту сцену с небывалым интересом и только постукивал коготками по стеклянному плафону. Наверное, и сам был не прочь оторвать себе на память одну из пуговок.       — Давай я сам?       — Красивые, — улыбнулась Мирослава, кивнув и отойдя на шаг в сторону, смутившись своему напору.       Парень аккуратно вынул каждую пуговицу из петель, и ферязь сполз с плеч.       — Давай я повешу! Магией не высушу, уж извини, но если ты побудешь у нас подольше, то он точно успеет высохнуть сам! — Ольга взяла в руки накидку и, ненадолго задержав взгляд на парне, отметила, что черная кашемировая водолазка, подвеска в виде лапы волка на недлинной золотой цепочке и выглаженные брюки со стрелками, с виду простые, сидели на нем, как с иголочки, и были отличного кроя, будто шились на заказ. Минимализм — залог роскоши.       — Спасибо.       — Кхм, — снова кашлянул папа, и Мирослава вновь напряглась. Но тот кивнул на обувницу и сказал: — Выдай гостю тапочки, душа моя, полы у нас холодные.       — Да! Пойдем в зал! Господи, как я рада, что ты цел и невредим!       Она провела его из полутьмы коридора в освещенную гирляндами гостиную, в углу которой стояла искусственная ель, наряженная просто, но со вкусом. Он остановился посреди и огляделся. Достаточно современный, насколько ему удалось оценить его ввиду того, что он никогда прежде не был в чужом жилье, ремонт, смешанный со старой отреставрированной мебелью. Изумрудного цвета обои, плотные светло-серые портьеры обрамляли высокие окна, орехового цвета паркет: старенький, но явно не так давно заново залакированный. Горчичного цвета небольшой диван и два кресла, обитые тканью болотного оттенка, круглый стол с длинной ажурной скатертью и отреставрированные деревянные выкрашенные белой краской стулья стояли поверх потертого круглого ковра с белой бахромой на кончиках. У стен — стеллажи, забитые книгами, журналами, многочисленными статуэтками, явно привезенными из заграницы. В углу — изразцовая печь из светло-голубой мозаики. Хотя вряд ли рабочая.       — Ты знаешь, мы так волновались, когда тебя увезли! — Мирослава, не зная, куда себя деть от волнения, встала посреди гостиной и уставилась на друга. На его лице гуляли отблески гирлянд от елки, а темные глаза смотрели на нее в ответ, прекратив обследовать интерьер гостиной. Девочка тут же добавила: — У нас тут просто, родителям некогда сделать хороший ремонт. Эти обои старше меня!       — Брось, у вас очень… уютно. А что было дальше? Ну после того, как…       — Нас отвели в медзнахарские палаты, а потом мы проснулись уже дома! И вот тут происходило нечто странное! Не знаю, как все остальные, но три часа в Нави высосали из меня столько энергии, что в себя я окончательно пришла только сегодня! Эти дни прошли, будто в тумане, ничего не помню!       Яромир, если такое было возможно, побледнел еще сильнее.       — Я думал, только на меня так Навь подействовала!       — Тебе тоже было плохо?       — Я пришел в себя только сегодня, но… — он запнулся, пытаясь подобрать слова. Жаловаться на жизнь не хотелось. — Но я связывал это с тем, что время в Нави идет иначе, соответственно, и на обращение потребовалось больше сил. Мне жаль, что так произошло, Мира.       — Что? Тебе жаль? Яр, да если бы не ты, еще неизвестно, удалось бы нам избавиться от еретников или нет!       — Оптимизма ты не растеряла, — парень улыбнулся и вздохнул, проведя рукой по своим волосам, промокшим под холодным декабрьским дождем.       — Серьезно! Мы вообще думали, что ты взял над собой контроль, когда увел в лес последнего оборотня!       — Мне жаль тебя разочаровывать.       Они смотрели друг на друга, и тут его взгляд остановился на небольшом шраме на ее щеке.       — Ужасный, да? Я сама его только перед твоим приходом обнаружила, — она неосознанно коснулась метки еретника.       — Тебя он не портит. Наоборот даже…       — А ты не растерял свой талант льстить!       Улыбка сама собой озарила ее лицо, и парень тихо рассмеялся, показав белые зубы со слегка выделяющимися клыками.       — У меня тоже есть шрамы. На лице в том числе. Вспомни, каким красавцем я ходил сразу после встречи с Никифором, пока они не побледнели!       — А теперь мы оба красавцы, ничего не скажешь!       — Зато мне не так обидно!       — Для полной взаимности мне надо обзавестись хвостом!       — О, вот тут, пожалуй, я и один справлюсь! Не надо составлять мне компанию в таком деле, — Яромир улыбался, скрывая за улыбкой свой страх навредить ей когда-либо. Ему было важно убедиться, что с ней все в порядке. Да, Владимир рассказал, что все живы и здоровы, но глаза требовали подтверждения. На душе полегчало.       — Душенька моя, стесняюсь прервать ваш разговор, — в зал заглянул папа, и друзья обернулись на дверь. Михаил улыбался, глядя на них. — Но ты все-таки в пижаме решила Новый год встречать? Слушай, у меня идея! Может, тогда все в пижамы переоденемся?       — Ой! — Мирослава опустила взгляд на свое мятое одеяние. — Я совершенно забыла! Яромир, подождешь меня? Я быстро!       — Куда уж я денусь.       — Пап! — девочка в длинном халате поверх пижамы подбежала к отцу и повисла на его плече. — Я тут подумала, может, и, правда, пижамы? Где твоя со штанами в красную клеточку? Которую тебе мама дарила пару лет назад?       Михаил напрягся.       — С изображением на футболке толстого Санты и надписью “Олечкин дед Мороз”?!       — Точно!       — Не-ет, изволь, душа моя, такое я не надену! — он так замотал головой, будто его принуждали это сделать немедленно и беспрекословно. Михаил перешел на шепот: — И вообще, дочь, я ту футболку того…       — Чего — того? — в тон ему заговорщически спросила Мирослава. Михаил обернулся, проверил, что их не подслушивают с кухни, и снова прошептал:       — Выкинул!       — Ох! Да как ты мог?! А кто же тогда будет Олечкиным дедом Морозом?! — она засмеялась, глядя на отца, и тот громогласно захохотал в ответ. — Ла-адно, не выдам тебя! Пойду я переодеваться! А то, думаю, мама нас убьет, если мы останемся в пижамах! Сколько она бегала по торговому центру, ища свой наряд?       — Да она нас придушит! Бегала ведь два дня!       — Ого! Тогда мама нас воскресит и еще раз придушит!       — Ладно, не делай из матери монстра. А то гость чего плохого подумает. Беги уже!       Яромир, застыв на месте, наблюдал за ними, не смея шевельнуться. Отмер лишь тогда, когда отец подруги прошел в зал. Высокий и широкоплечий, рядом с которым Мирослава явно чувствовала себя как за каменной стеной, доверяла и очень любила, это было видно с первого взгляда. Его поразили такие взаимоотношения. Точнее, конечно, он знал, что в ее семье все было намного проще, чем в его, но такое доверие и открытость — это дезориентировало.       — Да ты хоть сядь, парень, чего стоять!       Стул скрипнул, когда на него уселся хозяин дома. На столе поверх скатерти уже стояли намытые до блеска тарелки, хрустальные бокалы и стаканы, лежали столовые приборы, еще не сервированные. Он притянул взмахом руки с кухни две кружки, подставив их по очереди под самовар и налив кипятку. Долил заварку и отправил одну кружку гостю.       — Спасибо, — поблагодарил его Яромир, который с удовольствием сделал глоток. Он прилично замерз, пока добирался до их дома.       — Я о тебе наслышан, Яромир. Ты не подумай, ничего личного у меня к тебе нет…       — О, я понимаю. Все, знакомясь со мной, воспринимают сначала мою фамилию, а потом меня самого.       — Я не о том, — покачал головой мужчина и пригладил свою отросшую светлую бороду. — Твоя родословная, конечно, богатая, с этим не поспоришь. Но для меня это маловажный факт, уж прости.       — Не понимаю… — Яромир отставил кружку, скользнув взглядом в экран телевизора, где в царских палатах кремля шестнадцатого века все танцевали под явно современные для тех времен песни. Парень удивленно хмыкнул, но тут же повернулся к отцу подруги.       — Мне важно, кого собой представляешь именно ты.       Повисло молчание, лишь из динамиков большого телевизора, висящего на стене, доносилось бодрое:

Вдруг, как в сказке, скрипнула дверь

Все мне ясно стало теперь.

Столько лет я спорил с судьбой

Ради этой встречи с тобой.

      — Хороший фильм! Сколько не смотрю, всегда смеюсь! — улыбнулся Михаил и снова посерьезнел. — Я знаю, что вы с моей дочкой дружите. Так?       — Дружим.       — Она у меня девчонка отличная, ты, верно, и сам это заметил. Да только… Только чересчур наивная и доверчивая. Бывали у нас ситуации, когда дружба у нее заканчивалась слезами. И обижали, и предавали. То, конечно, чаще с девчонками было еще в садике да начальной школе, но все же… Хотя вот, кажется, в девятом классе она училась. Да, и подралась прямо в школе, представляешь?       Яромир представлял, да еще и как. Кивнул, а Михаил продолжил:       — Подруга ее предала, я так понял. Слово за слово, влезла в драку. В итоге и дружбу сохранить не удалось, и нас к директору вызывали. Она не из тех, кто будет бегать и уговаривать с ней дружить. Такой уж у нее характер, да и что греха таить, воспитание. Если от нее отказались — назад проситься не станет. Себе на горло наступит, но не простит настоящего предательства.       — Да, я это уже понял, — Яромир непроизвольно напрягся. Простила ли она ему историю с Софией, которой, казалось, не было конца и края по сей день?       — Но в ее характере сделать все для того, кого она считает своим другом. Пойдет на все, чтобы защитить или порадовать. Понимаешь, есть такая народная мудрость: можно гоняться за бабочками, а можно взрастить свой сад, в который эти бабочки прилетят сами.       — Самосовершенствоваться во имя своего будущего?       — Можно и так сказать. Вот Мирослава растит свой сад. Просто еще слишком юна, чтобы понять, почему ей очень больно от того, что некоторые бабочки перелетают на соседние садовые участки. Она научится ценить себя и различать плохих людей. Но только со временем.       — Простите, я все еще не понимаю.       — Из того, что я о тебе слышал, да и вижу сейчас, глаз-то у меня наметанный, могу сказать следующее… В тебе есть стержень, который выдержит течение, сносящее с ног. Сделай так, чтобы Мирославе не пришлось барахтаться одной в водовороте. Помоги выплыть, если ей потребуется помощь. И тогда ее сад всегда будет тебя ждать и награждать благоуханием цветов.       Полоцкий прирос к стулу, внимая каждому слову. Какой странный вышел у него вечер.       — Ты прости, что я с ходу к тебе с такими разговорами… Я люблю ее, пойми. И не хочу, чтобы она обожглась. Конечно, этого не миновать, мы все порой не единожды за жизнь через это проходим, особенно в юности… Но могу сказать с высоты своего жизненного опыта — настоящая дружба дорогого стоит. Не потеряйте ее, какие бы препятствия перед вами не встали! Обещаешь?       Парень кивнул.       — Я… постараюсь сделать все, что от меня зависит, чтобы Мирослава во мне не разочаровалась.       — Хорошо, что пустых обещаний не даешь. А вот стараться — это верно, — оглянувшись на дверь, понизил голос: — Но я хочу задать тебе еще один вопрос.       — Да? Я слушаю вас.       — Ты согласился встретить с нами Новый год. Не пойми меня превратно, я не из праздного любопытства спрашиваю… У тебя что-то случилось? Проблемы дома?       У Яромира пересохло в горле. Будто кто-то залез в самую душу, хотя он отчаянно пытался спрятать всю глубину своего отчаяния. Видимо, не получилось скрыть.       — Если я вам мешаю, то могу уйти…       — Нет-нет, я совсем не против! Твой дом — наш дом! К тому же… — Михаил ненадолго задумался, глядя на собеседника. — Дом — это не всегда четыре стены и крыша над головой. Дом — это родные люди. Запомни это.       Очередная волна благодарности, горячая и обжигающая, окатила парня с головы до ног. Как же было странно слышать такие истины от чужого человека, попавшего прямо в цель. Михаил, заметив его смятение, попытался вернуть былое добродушие и веселье. Он хлопнул в ладоши:       — А теперь мне нужна твоя помощь!       — Я готов.       — Даже не спросишь, что от тебя требуется?       — Иногда лучше не задавать вопросы.       — Точно! Тогда пойдем, пойдем! — мужчина резво вскочил и короткими перебежками, будто ратиборец-партизан, добежал до своего кабинета. Яромир, не скрывая интереса, шел следом. Он оглянулся по коридору направо, где находились комната подруги и кухня. Оттуда доносились голоса и вкусные ароматы готовящегося праздничного ужина. Мгновение, и из дверного проема выглянула Ольга. Женщина, держа в руках нож, посмотрела на их гостя с интересом. Ярко улыбнувшись, от чего Яромир еще сильнее убедился в том, что Мирослава сильно похожа на маму, спросила:       — Как у вас там дела? Яромир, заходи к нам, мы тебя бутербродами с чаем накормим, а то ужина еще ждать и ждать! А где Миша?       Яромир не знал, на какой вопрос сначала дать ответ, как из своего кабинета выглянул Михаил. Муж и жена смотрели друг на друга из-за косяков, лишь на треть выглядывая в коридор.       — У меня в кабинете есть термос с чаем!       — А бутерброды? С икрой!       — Ну давай! Яромир, будь другом, возьми тарелочку! — Михаил подтолкнул парня, наблюдающего за разворачивающейся сценой, в спину. Ему вдруг стало понятно, в кого такой открытой и позитивной выросла Мирослава. Оба родителя наградили ребенка своими чертами внешности и особенностями характеров в равной степени, вырастив дочку в тепле и заботе, позволяя показывать эмоции и выражать мысли, не таясь.       — Я мигом! — Ольга скрылась на кухне, и пока Яромир шел по коридору, уже успела вернуться с тарелкой бутербродов. — Только подогрейте чай, если остыл, ладно? А то знаю я этого мужчину! Ему только дай шанс, он тебя из своего кабинета и через неделю не выпустит, пока все находки не покажет!       — Ну не наговаривай! — обиженно пробурчал Михаил, насупившись.       — Сразу предупреждаю! Я постучусь, когда мы все накроем, вам от нас не скрыться! — она шутливо пригрозила мужу пальцем, а Яромиру подмигнула. На кухне Персей и Серафима Николаевна обсуждали костюм Киркорова на Голубом огоньке.       — Ну ты глянь! Был бы я вороватой галкой, мигом бы распотрошил его костюмчик!       — И, правда! Светится, что бриллиант!       — Вот бы мне такую накидку! Эх! Онисим бы обзавидовался!       — Давай, давай, заходи! — тем временем Михаил затащил гостя, нагруженного бутербродами, к себе в кабинет, являющийся просторным помещением, от пола до высокого потолка заставленного стеллажами с разными артефактами и рукописями. — Ты если хочешь, я тебе потом, правда, покажу все! Но сейчас вот! — он указал на дальний стеллаж, из-за которого выплыл плотный чехол на вешалке.       Полоцкий поставил тарелку на рабочий стол, с трудом найдя там свободное пространство. Аппетита, по правде говоря, у него не было, поэтому слюной на икру со сливочным маслом обливаться не пришлось. Он уставился на красный костюм, который выудил из чехла отец Мирославы.       — Дайте догадаюсь. Костюм деда Мороза?       — Именно! Оденусь я сам, ты уж не пугайся! Помоги только подарки в мешок сложить, да бороду мне присобачить! И надо для тебя что-то придумать! Согласен?       — Да.

ᛣᛉ

Несколькими часами ранее

      Дворецкий забрал ферязь молодого княжича и унес в гардероб. Дворец на Мойке принял его на Парадной лестнице с красными коврами, представляющей смесь дизайна немецкого ренессанса с обилием барочной лепнины на потолке. Гостей, кто бы ни прибыл в дом бывшей княгини Юсуповой, а ныне императрицы Полоцкой, встречали скульптуры сфинксов, а в стенных арочных нишах расположились символические статуи гостеприимства.       Яромир поднимался по лестнице, и темными просветами на него смотрели высокие тройные окна. Он поднял голову, рассматривая куполообразный высокий свод, украшенный обилием орнаментов с включенным гербом князей Юсуповых по ведьмаговской линии. Когда он бывал здесь, будучи уже в осознанном возрасте, том самом, когда ребенок способен анализировать увиденное, то был поражен красотой и роскошью интерьеров. Хотя сам рос в Большом дворце Петергофа, а, значит, немного был избалован историзмом и древними вещами. Простой снаружи желтый особняк внутри представлял собой настоящую сокровищницу.       Тогда он спросил у бабушки, мол, правда ли, что все это построили и приобрели ее предки? А она ответила, что раз он ее внук, то, значит, и его предки тоже. Это место было его домом, хоть ему и не удавалось бывать здесь так часто, как хотелось. В доме бабушки он гостил редко, поскольку отец отчего-то всегда был против, чтобы младший сын много времени проводил с кровной старшей родственницей.       Хрустальная с позолотой трехъярусная люстра освещала парадный вход огнями сотен свечей. Но глаза свет не резал, это радовало.Яромир тяжело вздохнул, пока не понимая, что ждет его сегодняшним вечером. Знал только одно: чутье подсказывало, что ничего хорошего его не ждет, а он привык верить внутреннему волку. Вот ведь диво, неужели стал привыкать? Он уже сделал несколько шагов, чтобы пройти на второй этаж, как его остановил громкий крик.       — Я-я-яр! — к нему навстречу, держась за белоснежные мраморные перила, бежала Маша, дочка Ярослава, его старшего брата. Ей и Пересвету, они родились с разницей в семь минут и были двойняшками, в октябре исполнилось только девять. Девочка в пышном платьице и заплетенными темными косами в красивую прическу с разбегу прыгнула в объятия своего дяди, коим ей являлся Яромир. Разница в возрасте была не такая уж и большая, и племянница явно не воспринимала его за взрослого, как, например, Владимира.       Было странно, но Маша, в отличие от Пересвета, полностью игнорировала наказ отца держаться от Яромира подальше. Пересвет же к отцу прислушивался, от того и сторонился дядю. К тому же виделись они так редко, что Яромир в толпе бы и не узнал племянника, хотя тот был похож на своего отца. Маша же больше взяла черт от рода Орловых, откуда выходила жена Ярослава — Анна. К ней Яромир ничего отрицательного не испытывал, но на этом ограничивался и в положительном. Анна не стремилась сближаться, благо, хоть не строила из себя всезнающую, ведь по возрасту легко могла пойти ему в матери. Не лезла, и слава Роду. Может, в этом и была ее истинная мудрость?       — Кто это тут такой пушистый! Ты снежинка? — Яромир подхватил племянницу на руки. Они стали неспешно подниматься на второй этаж дворца в Белое фойе. Там у двери в первую гостиную стоял слуга, одетый в ярко-красный атласный кафтан. Он кивнул Яромиру и отвел взгляд, чтобы не смущать внуков хозяйки.       — Нет! Я — Зима!       — Ой! Простите, царица холода! Я не узнал вас так сразу! Но сейчас чувствую, как от вас веет стужей! — он, перехватив ее покрепче, закружил вокруг себя. Маша счастливо завизжала.       Обычно вся их семья традиционно собиралась на праздники в Екатерининском дворце, однако сам Яромир не был на таких общих мероприятиях больше двух лет. А чтобы всех собрала в своем дворце бабушка, еще и позвав служащую роду Полоцких его крестную — фею Парадис… Он явственно ощущал, что пахнет жареным. Не может такое быть к добру.       — Я, может, даже Мара!       — Да ну?! А я думал, она ходит во всем черном!       — Не-е-ет, она же царица зимы, ты сам сказал. А, значит, она одевается в белое!       — Что ж, логично!       — Парадис! — закричала Маша, увидев фею, летящую вверх по лестнице в платье золотистого цвета. Она улыбалась, обрадованная долгожданной встрече.       — Вот так улов! Поймала сразу двоих своих шкодников!       — Это, я так понимаю, и ко мне относится? — улыбаясь, спросил парень. Маша цеплялась тонкими ручками за его шею, а он продолжал ее крепко держать, не прилагая особых усилий.       — Конечно! Ты — самый главный шкодник!       — Ты портишь мою репутацию в глазах племянницы!       — Совсем нет! Наоборот! — не согласилась все понимающая Маша и протянула ручку фее. — Фея-крестная, привет!       — Привет, моя золотая девочка! — она ухватилась за ее маленькую ладошку и прижалась к ней щекой, оставляя на коже перламутровую пыльцу. — Что ты загадала деду Морозу, милая?       — Не скажу! Никто не должен знать! Только дед Мороз!       — И правильно! Но я все же приготовила тебе подарок! И Пересвету тоже! А где же мой младший крестник?       — Ушел к дедушке с отцом, — отрапортовала девочка, рассматривая свою заблестевшую ладошку. Парадис нахмурилась и вздохнула.       — Тогда поздороваюсь с ним перед ужином!       Пересвет, как знал Яромир, отчего-то с самого детства боялся фею. Особенно не взлюбил после того, как та отчитала его за ябедничество. Мальчишка отличался трусливостью, болезненностью и совершенно некоммуникативным нравом. Активной и непоседливой Маше частенько доставалось от родителей именно за то, что младший брат раз за разом выдавал все ее маленькие шалости. Девочку это обижало и злило, и с возрастом между братом и сестрой росла боевая конфронтация, хотя они все же были по-детски дружны. Да и первые магические всплески уже случились, и пришлось брать обоих под особый контроль, чтобы дети не спалили усадьбу или не навредили друг другу в своих играх.       — Если он не уснет. Светик рано ложится спать!       — Ой, кажется, там заиграла музыка. Не хочешь сбегать посмотреть, накрывают ли стол? — спросил у племянницы Яромир, и Маша согласно кивнула. Спрыгнув на пол, со всех ног помчалась в одну из гостиных, в которой уже наверняка поставили праздничную ель.       — Кажется, она к тебе благоволит, — заметила Парадис, подлетев поближе, и парень подставил для нее ладошку.       — Сам удивляюсь. Единственная из всей родни.       — Ты не прав. Они все тебя любят!       — Ой, давай не об этом. Впереди и так нелегкий вечер.       — Уж что есть, то есть. Какой же ты стал большой! Твою ладошку я уже не могу обхватить! — она покачала его большой палец, как бы показывая, о чем говорит.                   Парень улыбнулся.       — Просто это ты маленькая!       — Я тобой горжусь, Яромир! Я видела трансляцию первого испытания! Ты — большой молодец!       — Ты так считаешь? Спасибо…       — Я в этом уверена, и тебя пытаюсь убедить! Вашей команде не хватило совсем чуть-чуть! И подруга твоя настоящая воительница! Поляница! Как она еретнику в лоб зарядила!       Яромир улыбнулся. На самом деле, он гордился Мирославой. Она, которую сотрясала дрожь от страха, смогла пойти на такое! Правда, поляница!       — Вот вы где! — из Гобеленовой гостиной вышел Владимир, одетый в гражданское: классический серый костюм-тройку и белую рубашку. — Парадис, здравствуй, тетушка!       — Здравствуй, милый!       — Идем, идем, почти все уже в столовой! А где наша егоза?       — Маша тоже уже там.       — Да? Проскользнула мимо меня, ведьмочка!       Они свернули направо и сразу прошли к Дубовой столовой. Во все остальные залы: Гобеленовая гостиная, Помпейский коридор, покои княгини, Большая ротонда, еще несколько “цветных гостиных”, Античный и Римский залы, можно было пройти либо миновав столовую, либо пойти другим коридором. Как помнил Яромир из детства, в столовой всегда витал дух таинственности. И пусть он тоже был ведьмагом, но его пятилетнего страшило это помещение. Двери открылись сами собой, и Яромир прошел следом за братом, а Парадис летела над его плечом.       Отделка столовой была выполнена с элементами дубового резного декора: темного и лакированного. Нижняя часть стен закрывалась гладкими деревянными филенками с профилированной обноской, а выше отделка выполнялась пилястрами дуба с резным орнаментом. Стенные простенки укрыты шелковой тканью с примечательным серебристым узором, а потолок, богатый, как и все вокруг, оформлен резными кессонами, то есть, поделен на неравные прямоугольники. Даже люстра, и та оказалась сделана из дуба. И хоть интерьер был темный, Яромир отметил, что бабушка постаралась — столовую отлично украсили к праздникам.       Высокая голубая ель, выращенная специально для императорской семьи и привезенная в Санкт-Петербург по их заказу, украсилась антикварными стеклянными шарами, фигурками животных, конфет и шишек, подсвеченных огнями гирлянд. Возраст этих елочных игрушек давно перевалил за сотню лет: они защищались магией, и детям строго запрещалось к ним даже приближаться. Столовая наполнилась оттенками красного, который, по мнению бабушки, был символом зимнего праздника. Играла классическая музыка, навевавшая воспоминания из детства. Именно ее слушали ведьмаги из старинных родов на праздник Коляды, а позже, поддавшись традициям простаков, с которыми вели политические и торговые отношения, на Новый год и Рождество.       — Только вас и ждем, мальчики! Дорогая Парадис, вы тоже тут! Какая радость! — из-за накрытого к ужину стола встала низенькая и стройная женщина, голову которой покрывала благородная седина из густых волос. Кивнув на окна столовой, из которых было видно Парадную лестницу, бабушка произнесла: — Я видела, как вы все поднимались, еле дождалась!       — Я тоже рада вас видеть, дорогая Марья!       Цепкий взгляд темных глаз, которые были неподвластны возрасту, гордо задранный подбородок, поджатые губы — все это принадлежало Марье Огнеславовне Полоцкой, бабушке императорского семейства и матери императора. Одетая в строгий костюм цвета шампань: пиджак с плиссированной юбкой длиною до щиколоток, и в дорогие украшения с драгоценными камнями, переливающимися от света огней кристаллов и гирлянд, она встала первая, хотя и Владимир, и Яромир уже направились к бабушке.       — Какие вы все одинаковые! Гены Полоцких чрезвычайно сильные! Красавцы! — Марья Огнеславовна обняла Владимира, и тот склонился к бабушке. — Мы так давно не виделись! А это все твоя служба!       — Бабуль, что я могу поделать, долг зовет!       — Слава Роду, что хоть сегодня он тебя не зовет! — она строго похлопала его по предплечью. — Ну-к садись здесь!       Владимир, которому осенью исполнилось двадцать семь, вдруг ощутил себя маленьким, и беспрекословно сел туда, куда указала хозяйка дома. Поверх белоснежной скатерти, достающей до пола, пролегла узкая полоска дорожки, вышитой в стиле хохломы. По ней были расставлены канделябры с зажженными свечами, лежали еловые ветки, посыпанные заколдованным снегом, который в этом году не порадовал город своим присутствием. Напротив сидела Анна, светловолосая женщина, совершенно не выглядевшая на свой истинный возраст: умело сохранила молодость, а потому казалась ровесницей Владимира, а не Ярослава. По правому боку от нее сидел Пересвет, уже клюющий носом от сонливости, и активная Маша, рыскающая глазами по столу. Слева стул пустовал: рядом с женой сядет Ярослав.       — Яромир! Ты снова похудел! Это что же делается! — тут же высказалась бабушка, как только обняла младшего внука. И тише спросила: — Совсем волчара тебя затерроризировал?       — Да нет, просто так выходит.       — Ну как же! А то я у вас совсем глупая!       — Бабуль…       — Твоей бабуле уже скоро сто тринадцать лет! Но это не значит, что я выжила из ума! Я в самом расцвете сил!       — Да ты мой кумир! И выглядишь ты ну максимум на… — Яромир, не умея подхалимничать, улыбнулся.       — И на сколько же лет я выгляжу?       — На двадцать! — крикнула Маша, и они с Пересветом засмеялись.       — То есть, даже я выгляжу хуже тебя, бабуль! — подключился в игру Владимир, и женщина довольно улыбнулась. — А если серьезно, поделись секретом, как дожить до такого возраста?       — Никакого секрета! Это все ведьмаговские гены сильного рода, они продлевают годы!       — Ну ты, правда, выглядишь отлично!       — Вот умеете же вы делать комплименты! Разумеется, не на двадцать, но…       — Ты прекрасно выглядишь, я бы дал тебе от силы… тридцать два! — Яромир еще раз позволил себя обнять и проследил за бабушкиным указательным пальцем с платиновым перстнем и камнем родолитом: розоватым самоцветом, способным на прекрасную и чарующую магию.       — Пока мы ждем твоего отца, я хочу сказать тебе пару слов! — Марья Огнеславовна взяла внука под локоть и повела из столовой. Как только двери за ними закрылись, она взмахнула рукой с перстнем, и маглокация заволокла их круговертью. Мгновение, и они оказались в покоях княгини.       Яромир оглянулся. Здесь он бывал каждый раз, как бабушке удавалось забрать внука к себе. Не сказать, что она выполняла роль бабушки в традиционном смысле: считала себя для этого негодной. То есть, не пекла блинов, не вязала носков. Однако внуков любила, а Яромир был на тот момент самым младшим в их семье. Владимир уже поступил в Ведоград, а Ярослав женился и переехал в Южноморье. В ее доме разрешалось почти все, на что хватило бы детской фантазии, однако, это не сочеталось с ее раздражением за разбитые вазы и порезанные ножницами шторы.       В любом случае, младший Полоцкий помнил в этой комнате абсолютно все: двери и даже окна, задрапированные тканью, затянутые нежно-голубой шелковой материей стены. Он непроизвольно провел по ним подушечками пальцев, чувствуя переплетение ниток на местах вышивки. Главным элементом спальни выступала кровать царских размеров с резными серебряными украшениями и круглым балдахином, обитым голубым штофом. Белоснежное покрывало как всегда идеально ровно застелено, и Яромир не стал садиться, чтобы не помять. Свет приглушен, лишь пара светильников у дамского столика освещали комнату.       — Как ты себя чувствуешь? — Марья Огнеславовна коснулась его предплечий и посмотрела чересчур жалобно, а у парня в душе зародилась ненависть к самому себе. Всегда один и тот же взгляд. Всегда один и тот же вопрос.       — Уже лучше, — всегда один и тот же ответ.       — Скажу честно, твое участие в Морной сече оказалось для меня сюрпризом!       — А как тебе мое фееричное обращение почти в прямом эфире? — он криво улыбнулся, но бабушка махнула рукой, нахмурившись.       — Вот об этом я как раз и хотела поговорить!       — Правда?       — Ты ведь знал, что твой дед был искусным перевертышем?       — Конечно. Кажется, он умел принимать несколько ипостасей.       — Верно! Медведь — это общеизвестная форма. Еще конь, щука, орел, собака и даже мышь.       — Невероятно…       — В роду Полоцких все были отличными перевертышами! Уж хотя бы в медведя, но превращается каждый мужчина в роду!       — Не каждый, — пробурчал Яромир, отошедший к окну, на подоконнике которого лежала раскрытая книга. Он повернул обложку и прочитал: Маргарет Митчелл “Унесенные ветром”.       — В том и дело! — Марья Огнеславовна подошла к пустой стене, прошептала заговор, который Яромир не смог различить, но тут часть стены растворилась, и показался проем. — Иди за мной.       Потайная комната больше напоминала небольшую каморку. Женщина открыла еще одну дверку, и кристалл осветил полочку во встроенном шкафу. Там лежали семейные реликвии.       — Из чего у тебя перстень?       — Серебро и лунный камень.       — Точно, точно…       — Ба, а что мы ищем?       — То, что по праву наследования должно было стать твоим еще полтора года назад. Помоги мне, пожалуйста, возьми бархатную коробочку с верхней полки!       Высокий парень легко дотянулся, и пальцы его схватили квадратный футляр размером пять на пять сантиметров. Марья Огнеславовна, глядя на него, кивнула. Как только он протянул его ей, она вложила футляр обратно в широкую ладонь внука.       — Твой отец совершил ошибку, пойдя на поводу у своих эмоций. Необходимо было отдать его сразу же, как только тебе разрешили использовать магию.       — О чем ты говоришь? — Яромир, сжимая в ладони футляр, смотрел сверху вниз на взволнованную бабушку. Женщину, являющуюся императрицей Магической народной империи. Властную. Строгую. Справедливую. И милосердную. Ту, которая легко давала отпор любому оппоненту.       — Открой!       Непослушные пальцы подцепили край крышечки, и его дыхание замерло. На него смотрела реликвия деда: перстень из белого золота с голубым гиацинтом. Прошла минута, и наконец у него вернулся дар речи, правда, голос хрипел, как после пробуждения в темнице.       — Откуда он тебя?       — Он всегда был у меня.       Марья Огнеславовна щелкнула пальцами, дверки шкафа закрылись, а свет погас. Она вышла в свои покои, где все так же царил полумрак. Подойдя к зеркалу, поправила высокую прическу из седых, почти белых волос. Две завитые пряди обрамляли ее лицо. Ей очень шел такой образ, и она почти никогда не меняла его.       Яромир вышел следом, ничего не понимая. Он встретился в зеркале со взглядом бабушки, подкрашивающей губы.       — Но я не так давно видел перстень деда, он хранится в Екатерининском! В Третьей антикамере! Это точно!       — Там лишь дубликат.       — Но…       — Этот перстень твой! Я так хочу! Пусть это будет моим подарком тебе на Новый год!       — Погоди… — Яромир, не смея поднять перстень с бархатной подушечки, покачал головой. — Отец говорил, что дед не завещал никому свой перстень! Именно поэтому мне сделали новый!       — Тот, от которого у тебя шрам на пальце?! — Марья Огнеславовна поджала губы и закрыла губную помаду. Колпачок щелкнул, встав на место. — Это перстень истинного перевертыша! И только он поможет тебе обуздать твою проклятую сущность!       — Я… не могу.       В его голове всплыл разговор с Никитой, который, увидев поддельный перстень в Екатерининском, сразу предложил такой вариант. И как тогда он ему не понравился с первых слов, так ничего не изменилось и сейчас.       — Думаешь, я могу взять и поменять перстень вот так просто? Когда я только сработался со своим? На полпути до экзаменов базового обучения?       — Не надо его менять.       — Тогда как?       — Надень перстень деда на другую руку, делов-то!       Повисла гнетущая тишина, казалось, даже горящий камин затих. Опустив взгляд на дедову реликвию, Яромир одним движением захлопнул крышку, и этот звук будто поставил точку.       — Нет. Прости.       — В двуперстии нет ничего страшного! — назидательно произнесла Марья Огнеславовна, распознав, что вызвало сомнения в ее внуке.       — Отец тогда точно откажется от меня! — безэмоционально ответил парень. Он отошел к кровати и положил футляр поверх белоснежного покрывала. Теперь оно больше не было идеально заправлено, появилась складка.       — Не откажется! Он же твой отец!       — Если меня вычеркнут из рода, ты примешь внука-двуперстника? Пойдешь против императора? Это преступление против власти!       Марья Огнеславовна молча смотрела на внука, и Яромир криво улыбнулся, ответив за нее сам:       — Тебе не дозволят меня принять!       — У человека всегда есть выбор. И тебе тоже придется выбирать, даже если сейчас все это кажется тебе глупостью выжившей из ума старухи.       — Ба, ты не…       — Я знаю, о чем говорю!       — И какой же у меня выбор?       — Остаться человеком или раствориться во тьме. А тьма настигнет, если ты поддашься внутреннему волку. Быть человеком — очень сложно. Намного сложнее, чем стать зверем, даже сохранив человеческий облик.       — Я не могу пойти против отца, — обессиленно прошептал парень, покачав головой. Он оттянул ворот водолазки, когда стало трудно дышать.       — И не надо. Просто останься собой! Ты нужен своему отцу здоровым и разумным, он тоже боится. Но боится именно твоего проклятья. И когда поймет, что ты его обуздал…       — Нет. Прости, ба, я не могу.       Стало ясно — тема закрыта.       — Тогда пойдем. Наверняка все уже нас ждут, — кивнула Марья Огнеславовна, внимательно вглядываясь в испуганного внука. Ей вдруг подумалось, что она виновата во всем, что произошло с ним, в равной степени со всеми. Надо было взяться помогать ему раньше. А сейчас… сейчас он вырос. А Борислав успел пустить корни страха в собственного сына, фактически заключив того в клетку. В клетку, из которой не было выхода, кроме как зубами перегрызть прутья.       Они перенеслись обратно, и зайдя в столовую, не увидели отца и Ярослава на месте. Владимир что-то читал в своем перстневике, и, улыбаясь, набирал в ответ послание. Анна гладила по спине засыпающего Пересвета, А Парадис слушала наперебой рассказывающую ей бесконечные истории Машу.       Бабушка повернулась к Яромиру.       — Ты садись вот туда, рядом с Машей и крестной!       — Как? Я думал, мы сядем рядом с отцом, — высказался Владимир, оторвавшись от листа перстневика, а Яромир только обрадовался. Уж лучше он сядет на другом конце стола подальше от братьев и отца. Вечер, которого он боялся, уже проявил себя во всей красе. Перед глазами у него стоял перстень с гиацинтом, и призрачная надежда разрушилась в жестокой реальности. Поняв, что бабушка ждет его ответа, произнес:       — Я пойду к Маше.       — Вот и отлично! А я сяду рядом, но во главе стола напротив нашего императора! Кстати, ну где они? Уже пора начинать! — она подняла запястье, глянув на тонкие золотые часики. — Уже почти семь! Где все?!       — Идем, мама, идем! — тут двери открылись, и в столовую прошел Борислав Мстиславович. Одетый как всегда строго, ведь даже дома не мог уступить себе в этом правиле. Ферязь остался у прислуги, а черный мундир был застегнут на все пуговицы. Красные коловраты алели на золотых эполетах. Следом за отцом в столовую прошел и Ярослав. Он сегодня, как и всегда, решил не выделяться и оделся в строгий костюм. Окинув взглядом столовую, пошел к столу, и Яромир встал для приветствия. Протянув руку, посмотрел на старшего брата, с которым их разделяло целых двадцать лет.       — Что, приобщаемся к родне, братец? — спросил Ярослав, пожимая крепкую, но слишком худую ладонь младшего брата. Брата, на которого, как ему казалось, отцу пришлось потратить слишком много сил и времени. И было неясно, будет ли благодарность, ведь Яромир по их мнению, совершенно не управляем.       — Да я никогда не отказывался прийти. Просто меня не звали.       — Как несправедлива бывает жизнь. И наша фея тут!       — Здравствуй, Ярослав, дорогой! — Парадис, сидя на плече у Маши, уже хотела подлететь к нему, но мужчина лишь улыбнулся ей, кивнул и прошел к жене.       — Борис, садись во главу стола у ели, там стоит твой любимый стул! — Марья Огнеславовна суетилась больше обычного, видимо, соскучилась по таким семейным сборам.       — Ты прости, мам, но сегодня нашу компанию украсят мои гости! — мужчина с черной, лишь слегка разбавленной сединой бородой, посмотрел на мать, когда та нахмурила брови. — Не обижайся, но так вышло. Я не успел закончить встречу и пригласил семью Сергея отпраздновать с нами. Ты же не выгонишь их?       — Разве такое когда-то бывало?! — она прищурила свои темные глаза.       — Много раз.       — Значит, то были не добрые гости! Я не терплю в моем доме хамов, наглецов и пьяниц!       — Очень надеюсь, что моя семья к таким не относится! — в столовую прошел мужчина, и Яромир, поглощенный своими мыслями, не сразу обратил на него внимание.       — Ах, вот какой Сергей! Сергей Володарович Мирский! И вся ваша семья с вами! — произнесла Марья Огнеславовна, и по ее тону сложно было сказать, рада она или нет. Хорошие манеры — основа этики по лести в светских кругах.       Яромир оторвал взгляд от пустой тарелки, на которой плясали отблески праздничных свечей и огней гирлянды с елки, и обомлел. Ноги подняли его со стула сами, будто приняли неизбежное. То, чего он страшился, настигло его, накрыло волной, закрутило в водовороте. Он точно утонет. Захлебнется. Пойдет ко дну. Вот почему его позвали на праздник. За него все решили. Заключение договора помолвки перестало быть чем-то нереальным.