Часть 1

Суна смотрит на свои золотые наручные часы и слегка хмурится: яркое летнее стамбульское солнце отражается в металлической поверхности, и солнечный зайчик обжигает сетчатку. Жара стоит просто невообразимая, воздух густой и плотный, будто масло, и она чувствует, как по спине, скованной плотной белой рубашкой и черным пиджаком, катятся капельки пота. Как же она ненавидит лето. Ужасное время долгих дней, коротких светлых ночей, когда люди выползают на улицы, будто тараканы, бесконечно снуют-туда сюда, голдят, толпятся на набережной, заполненной душными ароматами сбросов с нефтнях танкеров и жареной баранины. Стамбул становится просто невыносим, принимая в свое старое чрево тысячи туристов, пухнет, надувается, будто тело утопленника. Она видела такое во время практики: огромное и распухшее, покрытое синевато-фиолетовыми пятнами и пахнущее смертью. Склизкие волосы, белесые зрачки и щеки, изъеденные рыбами. Наверно, это должно было шокировать и ужасать, но Суна едва сдерживала смех, когда её пальцы, обтянутые резиновыми перчатками, касались мягкой, будто вареная форель, кожи. Мертвые могут напугать лишь тех, кто плохо знает живых. Она вздрагивает, вытягивая себя из плена прострации, и вновь смотрит на часы, слегка прицыкивая. Тяжелая сумка ужасно оттягивает плечо, и Суна со злостью бросает её на ступеньки Дворца правосудия, откидывая со лба мокрые волосы. Бурджу всегда опаздывала, и это безмерно раздражало. Она была отличным адвокатом и прекрасным наставником, но иногда Суна действительно не понимала, как ей удалось достичь таких профессиональных высот, если к любому предложенному ей времени надо было добавлять минимум сорок минут. Суна достает телефон, быстро проверяя сообщения. Сейран пишет, что вылетает в пять часов. Кара, что дома закончились лимоны и губки для мытья посуды. Бурджу, что опоздает на двадцать минут. Она садится на корточки и достает из сумки папку с делом, которую не успела внимательно посмотреть. В целом, в этом не было особой необходимости. Стандартные обвинения: вождение в нетрезвом виде, порча общественного имущества, драка… Все адвокаты, получившие лицензию, начинают с подобных дел, а Суна свою получила только два месяца назад. Она все это понимала, но все равно злилась. Ей совершенно не хотелось тратить время на очередного богатенького дебошира, который решил, что ему все можно. Навидалась она таких, спасибо большое. Бурджу без конца повторяла ей, что нельзя быть такой предвзятой, но в итоге личное мнение Суны на работу никак не влияло. Если она и научилась чему-то за прошедшие годы, то это холоднокровности и терпению. И иногда ей вообще казалось, что внутри у нее все застыло, замерзло и превратилось в лед. Сейран бесконечно повторяла, что так нельзя, что это неправильно, предлагала психологов и причитала, что не узнает свою сестру, но Суна искренне полагала, что так лучше. Сколько ошибок она совершила, потакая своей вечно бунтующей и неугомонной душе? Сколько страдала из-за своего глупого, слабого сердца? Теперь такую роскошь она не могла себе позволить. Слишком много ответственности, теперь она может потерять не только саму себя. — Прости, я опоздала, — кричит Бурджу, едва открывая дверь новенького блестящего мерседеса. На ней, как всегда, безукоризненно стильный брючный костюм от Армани, а волосы изящно уложены в одну сторону, открывая уши с массивными золотыми серьгами. Про таких женщин говорят, что они стареют, как хорошее вино, и это действительно правда. — Ужасные пробки, Султанахмет стоит раком с самого утра. — Даже не оправдывайся, — раздраженно отмахивается Суна, поднимая с земли сумку. — Это было ожидаемо. — А ты, как всегда, не в духе, — усмехается Бурджу, оглядывая её хрупкую фигурку. — И как ты еще не спарилась во всей этой одежде. Юбку и покороче могла бы надеть, говорят, что клиент симпатичный. Суна брезгливо кривит губы и передергивает плечами. Такие замечания раздражают её больше всего. Ей уже натерпелось побыстрее оказаться под прохладным воздухом кондиционера в офисе и привести себя в чувства. Туфли на высоком каблуке натирали просто нещадно, да и вымокшую насквозь рубашку она бы переодела. Кажется, она оставляла в офисе майку… — Еще и кольцо напялила, — продолжает подтрунивать Бурджу, указывая подбородком на золотой ободок на безымянном пальце подчиненной. — Совсем мышей не ловишь. — Не ловлю, потому что не нуждаюсь, — огрызается Суна, пока они поднимаются по лестнице. — Зачем ты вообще взяла это дело? Пустяковые обвинения, с которыми особо и не поспоришь. Отделается штрафом или общественными работами. — Пустяковое дело, а деньги отличные, — пожимает плечами Бурджу. — Плюс, это не первый его привод, а репутация не позволяет допустить огласки, мы гарантируем анонимность. Да и тебе будет полезно: познакомиться с очередным судьей и прокурором, посмотришь на стиль работы, составишь психологический портрет. В нашем деле нужно знать всех. — Не первый привод, говоришь? — Суна хмурится, заходя за начальницей в просторный светлый кабинет, где все еще пахнет свежей краской после ремонта. — Но в личном деле вроде бы… — Не в Турции, — Бурджу кивает ассистентке, чтобы так принесла две чашки кофе, но тут же спохватывается, вспоминая, что Суна кофе не пьет. — Он живет в Лондоне, сюда приехал по делам. В Лондоне. Суна снова брезгливо морщится, будто чует запах гнилой рыбы. В целом, так и есть, её прошлое иначе не назвать. И она ненавидит, когда жизнь преподносит ей хотя бы малейшие параллели с ним. — Час от часу не легче, — бурчит она себе под нос. — Знаешь, иногда ты звучишь, как старая бабка, — смеется Бурджу, брызгая на себя духами. — Ну иди уже, он приехал. — А ты? — Суна берет со стола папку и направляется к двери. — У меня встреча с прокурором Челиком, — отмахивается Бурджу. — Сама же сказала, дело пустяковое, справишься одна. В целом, это нормальная практика, и Суне безусловно лестно, что начальница ей доверяет, но отчего-то у нее плохое предчувствие. В животе расползается какое-то липкое и неприятное чувство, которые никак не удается прогнать. Она хватает мятную конфету из хрустальной вазочки, гоняя её языком по небу и пытаясь собраться с мыслями. Лейла, немного нервная ассистентка Бирджу, выглядит смущенной донельзя, пока разливает кофе в красивую чайную пару, предназначенную для важных клиентов. Суна скользит по ней скептическим взглядом, рассматривая раскрасневшиеся щеки и блестящие глаза. Бедная деревенская девочка, тает от любого доброго взгляда. Становится такой услужливой и безотказной, что аж тошнит. Суна никогда не позволяла себе подобных комментариев вслух, но часто ловила себя на мысли, что хотела бы устроить девчонке хорошую взбучку. Нельзя быть такой наивной. Никому не верь и все проверяй. Не надейся на других, у тебя есть только ты, и этого всегда должно быть достаточно. Эти слова, которые Суна без конца повторяла Каре, от чего у Сейран волосы становились дыбом. Она вечно принималась заводить разговоры про веру в чудо, судьбу и надежду, и это действовало на старшую из сестер Шанлы, как красная тряпка на быка. Скандалы, крики, ссоры, и вот уже Сейран в очередной раз улетает в дурном настроении в Анкару, чтобы через несколько дней написать короткое смс со словами «не злись, люблю тебя». И все вновь начиналось по новой. Суна быстро заходит в туалет, чтобы стянуть с себя рубашку и заменить её на простую майку с бретельками. Вид может слегка фривольный на её вкус, но пиджак должен исправить дело. Затем она берет из холодильника бутылку воды и идет в приемную, на ходу открывая папку. Лейла топчется в дверях и легонько хихикает, мешая ей пройти, но тут же опускает голову, видя её суровый взгляд. — Этот флирт неуместен, — тихо шипит Суна. — Возьми себя в руки. — Простите, Суна-ханым, — лепечет девушка, краснея еще больше. — Больше не повторится. Ну конечно. Суна поджимает губы и заходит в кабинет, продолжая рассматривать титульный лист дела. Привод в ночь с субботы на воскресенье, уровень алкоголя в крови 1,7 единиц, телесные повреждения легкой степени тяжести, разбитая витрина магазина Луи Виттон в Нишанташи, оскорбление сотрудника полиции, сопротивление при аресте…. Возраст: 32 года. Имя… Суна мгновенно бледнеет и коченеет одновременно. Мягкий ворс ковра под ногами кажется ей по меньшей мере зыбучими песками или болотной топью, в которой она тонет так стремительно, что даже не успевает опомниться. Сердце стучит где-то в висках, в горле, в переносице, где угодно, но не там, где ему полагается быть. Пальцы сами собой стискиваются на папке, и бумага неприятно режет кожу. Боль немного отрезвляет, и Суна намеренно режется сильнее, пытаясь прийти в себя. Мозг работает медленно, заторможенный шоком и попытками вытеснить всю эту ситуацию из разряда реальности в очередной кошмарный сон. Ничего не выходит, но стоять столбом на месте и дальше тоже невозможно. Ей придется поднять глаза, придется убедиться и принять то, что это происходит на самом деле. И еще ей придется что-то сказать. Психика услужливо подкидывает несколько вариантов выхода из ситуации, и Суна хватается за самый привычный: глухая оборона. — Господин Сонмез? — она ненавидит то, как её голос слегка дрожит от напряжения и срывается в самом конце, когда взгляд наконец-то скользит по его массивной фигуре, повернутой к ней спиной. Ошибки быть не может. Это его плечи, его постановка рук, его волосы. И совершенно точно его темные глаза, которые смотрят на нее так, будто он по меньшей мере увидел приведение. В каком-то смысле так и есть. Кислорода резко не хватает, но Суна начинает двигаться по инерции в сторону стола, сведя брови к переносице и стараясь не замечать того, как его взгляд двигается вместе с ней. Он все еще не проронил ни слова, только раздул ноздри и сжал губы, будто бык перед нападением. Хочется рассмотреть его внимательней, отметить изменения, появились ли новые морщины или седые волосы? Неизвестные ей татуировки? Хотя она и те, что были раньше, не успела изучить до конца. Ей страшно до чертиков, и от этого она злится, с грохотом укладывая папку на стол. Надо поднять глаза, надо просто сделать это. Их больше ничего не связывает, они чужие друг-другу люди. Неважно, что было в прошлом, это ведь что-то далекое и удивительно мимолетное, для всех тех последствий, что их короткий и почти фиктивный брак принес в её жизнь. В любом случае, у Суны нет к нему счетов, они причинили друг-другу равное количество боли и расстались полюбовно, хоть и по-английски. Какая же ты лгунья. Суна наконец-то поднимает на него глаза и плотно сжимает губы. Нечитаемый взгляд Кайи прожигает её насквозь с такой силой, что хочется рухнуть на кресло. Но Суна продолжает стоять и даже умудряется выдавить из себя некое подобие кривой улыбки. — Может, присядешь? — почти с иронией спрашивает она, складывая руки на груди. В такой позе становится легче, и Суна наконец-то может позволить себе рассмотреть его. Загоревший, лохматый и обросший, каким она его и запомнила. Распахнутая наполовину рубашка заправлена в брюки. Увешанный своими бесконечными цепочками и кольцами, как и всегда, он даже умудрился проколоть уши. В конце их недолгого брака он стал носить водолазки и костюмы с пиджаками, но, видимо, избавившись и от нее, и от Корханов, решил вернуться к самому себе. Суна с какой-то отстраненной обидой думает, что таким и увидела его впервые почти семь лет назад, когда он появился на пороге отцовского дома. Изменилась ли она для него? Замечает ли он синяки под глазами от бессонных ночей, седой волос, который давно заждался краски? Конечно, она уж точно не та Суна, которую он знал. Та девчонка никогда бы не смотрела на него таким ехидным взглядом, насмешливо предлагая присесть. Она была способна лишь с позором сбежать или грохнуться в обморок, но теперь та жалкая феечка сидит где-то в подвалах разума, надежно скованная цепью. И черта с два она оттуда сбежит. — Так и будем стоять? — нетерпеливо уточняет Суна, склоняя голову набок. И не может не вздрогнуть, когда Кайя резко срывается с места и подходит к ней. Сразу очень близко, нарушая все допустимые границы. Хмурится, осматривая её с ног до головы, прикоснуться не решается, но тянет носом воздух так, будто можно вспомнить её по запаху. Суна уж точно может. От Кайи пахнет лабданумом и кардамоном, и от этого ей мгновенно становится жарко и тесно в собственном теле. Она хочет выставить руку и отодвинуть его, но тогда придется дотронуться, а это уже выше её сил. — Субординация, — шипит она. — Отойди от меня. — «Отойди от меня»? — эхом повторяет Кайя. Голос у него низкий и хриплый, какой-то надтреснутый. — Это все, что ты можешь сказать, Суна? — Я поздоровалась и два раза предложила тебе присесть, — она отступает на шаг назад, упираясь спиной в обшитую деревянными панелями стену. Расстояние все еще недостаточное, она чувствует себя в ловушке и скалится, как дикий зверь. С Кайей все всегда шло не по плану. Он не мог держать свои руки при себе, когда она была невесткой его брата. Не мог не врать ей о любви, когда делал ей предложение. Не мог настоять на сохранении формальности их брака. Не мог не трахать её так, чтоб она не срывала голос и у нее не поджимались пальчики на ногах. Не мог уйти, когда она его просила. И не смог остаться, когда был ей нужен. Суна ни в чем его не винила, так сложились обстоятельства, сама судьба и кофейная гуща в той злополучной чашке, но все же… Все же она не может не злиться на то, что каким-то невообразимым образом, он вновь стоит перед ней. И не бояться она тоже не может. Кайя снова скользит по ней взглядом. Уже более аккуратным, как бы лишь слегка касается, а затем усаживается в кресло, потирая пальцами подбородок. — Сел, Суна-ханым, — будто делая ей одолжение тянет он. Суна кивает, нервно одергивая юбку на бедрах. Движение, на которое Кайя тут же реагирует, отчего становится неловко. — Чудно, — отзывается она, пытаясь взять ситуацию под свой контроль. — Рада тебя видеть. Надо же, спустя столько лет и такая встреча. Все это звучит наигранно и неискренне до саднящей оскомины, потому что каждый из них слышит именно то, что она имеет в виду. Исчезни. Уйди. Зачем ты здесь? Кайя молчит, продолжая ощупывать её взглядом. На его острой скуле синем цветом расцвел синяк, а бровь рассечена так глубоко, что кровь просачивается сквозь пластырь. Это все просто слишком, слишком знакомо, и это жуткое чувство дежавю накрывает её с головой. Суна впивается ногтями в ладони, пытаясь выплыть на поверхность, надеясь, что он хоть что-то скажет, но Кайя продолжает молчать. — Не пойми меня неправильно, Кайя, но я думаю, ты согласен с тем, что я не могу вести твое дело. Это неуместно, учитывая наши прошлые отношения. И то, что от них осталось. Суна передергивает плечами и со стороны кажется это движение выглядит почти брезгливым. Кайя сжимает зубы и зло ухмыляется, возводя глаза к потолку. — Это еще мягко сказано, — жесток цедит он. — Все еще не могу поверить, что так вышло, — максимально бесстрастным тоном говорит Суна. — Ужасно непрофессионально с моей стороны, и я прошу прощения от лица фирмы. Неловкая ситуация. — Неловкая ситуация, — повторяет Кайя и из его горла вырывается лающий смешок. — Я — пьяный дебошир, моя бывшая жена — адвокат. В чем же неловкость? Это выбивает из колеи, но Суна старается держаться. Ей вовсе не нравится, что он загоняет разговор в рамки каких-то понятий и полностью ведет его, перехватывая инициативу. Она не хочет так просто сдаваться, не хочет отпускать контроль, иначе рискует просто сойти с ума. Понятно, что он ждет, что она спросит хоть что-то. Когда они виделись в последний раз, Кайя не пил, не водил машину и уж точно не обладал какой-то там особой репутацией, которую надо было защитить. Конечно, Суна хотела бы знать. Сколько раз за эти годы она останавливала себя от того, чтобы даже просто вбить его имя в интернет-поисковик? Но что бы ей это дало? Знание того, что Кайя живет свою жизнь? Она никогда в этом и не сомневалась. И что это может дать ей теперь, когда он во плоти сидит напротив? Такой чужой и далекий? Суна боится ответить себе на этот вопрос и потому молчит. — Я подберу замену, — пожимает она плечами. — Есть Фатих, отличный адвокат. Или Аяз, он постоянно работает с актерами, они часто попадают в подобные… ситуации, — Суна надеется, что Кайя не заметит, что она предлагает ему исключительно мужчин. Сама не знает, как это объяснить, винит себя за малодушие, но, в конце концов, он может найти себе другую контору, если его что-то не устраивает. Самолично поставлять ему женщин, которые падут жертвами его обаяния, как эта дурочка Лейла, она не собирается. — Я скажу Бурджу, она пришлет тебе список в ближайшее время. Ты не волнуйся, твое дело довольно простое, да, придется заплатить штраф, но... — Я и не волнуюсь, — безразлично усмехается он. — Мне интересно, как так вышло? Ты — адвокат? Когда я видел тебя в последний раз, ты пребывала в полной уверенности, что твоя судьба — Ферит, потому что так сказала гадалка. Суна цепенеет с яростью глядя на него. Его взгляд жесткий, хлесткий, полный недоверия, будто она специально устроила тут ряженную клоунаду. Это буквально выводит её из себя и заставляет кожу пойти красными пятнами. Как он смеет вообще так легко вспоминать эту историю, спустя столько лет? Кто дал ему право так разговорить? Да кто он вообще такой? — Ты нашла другую гадалку? — продолжает давить Кайя, явно получая от этого странное удовольствие. — Астролога? Некроманта? Разве ты не должна была всех спасти, Суна? Ферит не захотел сотрудничать? — Кто дал тебе право задавать подобные вопросы? — рычит Суна. — Какое твое дело? — Это часть и моей истории. Всегда было интересно, чем же она закончилась? — криво ухмыляется Кайя, пожимая плечами. — Твоя история закончилась тем, что мы развелись, Кайя, — цедит она, сжимая зубы. И ты уехал. Он вновь смотрит на нее этим своим нечитаемым взглядом. Долго и пристально, будто проигрывает в голове только что сказанные ею слова, пытаясь разложить их на буквы и полутона. Ищет что-то, но никак не может зацепиться. Суна довольна, она блефует хорошо и выигрывает партию. Но тут взгляд Кайи фиксируется на её подрагивающих от напряжения пальцах и мгновенно темнеет. — Ты замужем? Вопрос вцепляется ей в горло стальной хваткой, и Суна задерживает дыхание, надеясь, что ей просто послышалось, что ей не придется отвечать. Кайя буквально выбивает из нее весь дух одним своим видом: напряженный, хмурый и… опасный. Она понимает, что это глупо, у него нет никаких прав, и между ними не осталось ничего, что могло бы причинить боль, но… Это странное ощущение просто есть где-то в глубине тела, сердца, и там, где, как ей казалось, все заледенело, вдруг начинает коптиться уголек. Суна сжимает зубы и переводит взгляд на обручальное кольцо, которое Кайя сам надел ей на палец почти семь лет назад. Конечно, он не узнал его. С чего бы? Обычный, ничем не примечательный золотистый обод. Но эта мысль неприятно колет её. В любом случае, у нее нет времени на сантименты. Она слишком долго строила свою жизнь, чтобы позволить ей рухнуть. Ей необходимо от него избавиться, прямо сейчас, пока он своим присутствием, наглыми взглядами и неуместными вопросами снова не перевернул все с ног на голову. — Да, — наконец-то говорит она, нежно обводя колечко пальцем. Кайя замирает, пропуская вдох. Его лицо заостряется, приобретая хищные черты, и он понимающе усмехается, убирая волосы со лба. От этого жеста у Суны знакомо щемит сердце. — Дети? — хрипло интересуется он. На его губах играет улыбка, будто отчасти он даже рад такому исходу, а Суну от этого буквально тошнит. Это просто контрольный в голову, но зато ей придется лгать лишь наполовину. Наверно, этого должно быть достаточно, чтобы она не чувствовала себя слишком виноватой. Но рядом с Кайей она постоянно чувствовала себя так. — Да, — произносит она, тяжело выдыхая, будто наконец-то скинула с себя тяжкий груз. Время останавливается, и каждый вдох кажется оглушительным громом, что рушит невидимые стены между ними и возводит новые, вполне осязаемые. — Мальчик или девочка? — он отводит глаза, рассматривая кольца на своих пальцах. Задерживается на безымянном, и Суна буквально кожей ощущает пустоту. — Дочь, — послушно отвечает, ставя точку. — У меня дочь. Кайя встает так резко, что остается у неё на сетчатке лишь смазанным черным пятном. Суна ничего не видит, кроме этой темноты, будто кто-то внезапно отменил все цвета. Мир блекнет, сжимается, и её холодное сердце останавливается, бьется совсем тихо в такт его удаляющимся шагам. — Поздравляю, — холодно кидает Кайя, на мгновение задерживаясь у двери. — Ты права, все это… Весь этот разговор был неуместен. Прощай, Суна. Прощай, Суна. Дверь за ним закрывается тихо, практически бесшумно, как и в прошлый раз. Никаких истерик, никаких криков, громких звуков или финальных аккордов. Все просто медленно сходит на нет, и вот уже Суне ни тепло, ни холодно, а просто пусто. Она знает, что это было правильно. Что ворошение прошлого не принесет ничего, кроме новой порции боли и страданий, и что отпускать тяжело, а смириться практически невозможно. Этой встречи не должно было произойти. Ни сейчас, ни тогда, когда Кайя явился на порог квартиры Казыма Шанлы. Суна уверена в этом, просто не может позволить себе сомневаться. Она должна чувствовать облегчение. Но его нет.