Часть 2

Объяснить все Бурджу так, чтобы она не задавала лишних вопросов, оказывается непростым делом. Как и полагается хорошему адвокату, она буквально носом чует, что Суна что-то не договаривает, и этот мутный разговор затягивается на добрые полчаса, после чего обе чувствуют себя абсолютно выжитыми. Затем на неё посыпались звонки, встречи, разбор документов, и до самого вечера Суна пребывала в каком-то липком забытьи. Дорога домой все изменила. Стоило выйти из офиса, как её накрыло такой непередаваемой волной тоски и ледяной грусти, что в какой-то момент начало казаться, что сердце просто не выдержит. Такое случалось с ней редко: Суна настолько хорошо научилась жить в безопасности эмоционального вакуума, что такая какофония чувств её буквально оглушила. Она сидит на заднем сидении автобуса, крепко прижимая к груди сумку, словно это может помочь ей не развалиться на части, и пытается выделить из склизкого клубка эмоций отдельные ниточки. Разложить их перед собой, проанализировать. И уничтожить. Вот сожаление, бледно-розовое, как тот свитер, что был на ней в ночь их первого поцелуя. Вот грусть, белая, как свадебная фата. Страх, черный, как кашемирового пальто, ничуть не согревавшее её на той треклятой набережной. Скорбь, цвета темной охры, как крапинки в его глазах. Тоска, ненависть, отчаяние и… надежда. Небесно-васильковая, как платье, которое она носила в Мармарисе. За нее Суна принимается с особым усердием. Выкорчевывает с корнем, раздирает на куски, топчет, рвет зубами, пока не остается лишь темная пыль. Не разобрать цвета, не вспомнить первоначальный облик. И приходит пустота. Как привычный, но слегка надоевший сосед, укрывает плечи одеялом и призывает отдохнуть, сдаться ей, и Суна соглашается.

***

Она не может точно определить, когда эмоции ушли. Помнит только, как было страшно, когда на тесте на беременность проступила вторая полоска. Суна узнала о ней на довольно позднем сроке. Шла десятая неделя без крови, но её цикл никогда не был особо регулярным, и она не придавала этому значение. Потом Суна тряслась и рыдала на плече у Сейран, прижимая руки к пока еще плоскому животу и стыдясь собственных чувств и мыслей. Тех решений, которые собиралась принять. Она отчаянно ненавидела себя, когда заходила в кабинет врача и случайно встретилась взглядом со своим отражением в небольшом зеркальце, висевшем над раковиной. Отвратительно ужаснулась от собственного вида: серая кожа, волосы-пепел, два черных омута вместо глаз и оскал на том месте, где должен быть рот. Кажется, к плачущей Сейран, ожидавшей её в коридоре, она вышла уже спокойной. Суна практически уверена, что её голос не дрожал, когда она говорила, что не смогла решиться избавиться от ребенка. Что это будет очередной слабостью, которую она отныне не может себе позволить. Лицо Сейран сияло от счастья, а слезы, которые она роняла на стерильные кафель больничного пола, будто впитали в себя все оттенки радуги. Её любимая сестра, солнечная девочка, которую все выбирали. Наконец-то все встало на свои места, и многолетняя неоформленная, но всегда присутствующая между ними вражда, канула в лету. Из того зеркала на Суну посмотрела сама тьма, и она наконец-то приняла её и смирилась. Сейран светила, а Суна поглощала свет. Так и должно было быть всегда. Беременность протекала довольно легко, и отчего-то это загоняло её в еще большую фрустрацию. Суне всё казалось, что ей должно воздаться за то, что она хотела избавиться от ребенка. С каким-то мрачным удовольствием и нетерпением она ждала приступов утренней тошноты, отеков или признаков преэклампсии. Суна ждала наказания, все её существо требовало расплаты, которая так и не наступила. Она могла спокойно учиться до последних сроков, не испытывая ни малейшего дискомфорта. Наоборот, беременность будто придавала ей физических сил. Неутомимая, все еще стройная и гибкая со здоровым румянцем на лице и лоснящимися волосами, она взывала повсеместное восхищение и одобрительные взгляды. Сейран не переставала говорить ей комплименты и настаивала на том, что сестра носит мальчика. Суна же ненавидела свои пышущие здоровьем и жизнью тело и отражение в зеркале, носила обручальное кольцо, чтобы избежать лишних вопросов. Кара родилась на исходе зимы в три часа утра. Когда маленькое красное извивающееся тельце положили Суне на живот, то она лишь слегка скользнула пальцами по отливающим золотом каштановым волосикам и попросила дать ей таблетку, чтобы остановить приход молока. Осуждение акушерок было почти осязаемым, но Сейран быстро всех разогнала строгим голосом и принялась с любовью ворковать с племянницей. Наверно, Суне хотелось бы расплакаться из-за того, что все вышло именно так. Несправедливо, горько и неправильно по отношению к её чудесной, восхитительно-идеальной малышке. Ей бы хотелось, чтобы все было по-другому. Её дочь заслужила, чтобы отец укачивал её в своих сильных руках, роняя слезы на сморщенное личико. Она была достойна того, чтобы старшие члены семьи дали ей свое благословение. Чтобы её нарядили в самый тонкий муслин и кружево и отвезли в чудесную детскую, где была бы потрясающе вычурная люлька с балдахином из тюля. Всего этого не было. Были лишь они с Сейран, множество неоплаченных счетов и небольшая двухкомнатная квартирка в Аташехире с одной кроватью на двоих и хлипким диваном. — Как ты её назовешь? — спрашивает Сейран, сжимая руку сестры, когда малышку уносят на первое кормление. У Суны сердце горит, но она лишь крепче сжимает зубы, понимая, что поступает правильно: она не сможет работать и учиться, если дочь будет так к ней привязана. — Она такая красивая, сестра. Может Айсун? Или Элмас? Суна с благодарностью думает о том, что дочь не взяла ничего от своей матери. Она похожа на свою солнечную тетю, а с возрастом цвет её глаз и волос станут такими же, как у отца. В этом совершенно точно нет никаких сомнений, слава Аллаху. У её девочки не будет омутов вместо глазниц и оскала на том месте, где должен быть рот. И все же… Ей так хочется дать дочери хоть что-то от себя, какую-то крупицу, маленькую часть. — Кара, — говорит Суна. — Мы назовем её Кара.

***

— Сестра, это ты? — кричит Сейран с кухни, когда Суна заходит в квартиру и кидает ключи на гору нераспакованных коробок. Они переехали в большую просторную квартиру в Бебеке около двух месяцев назад, но ни у кого так и не нашлось времени до конца распаковать вещи. Сейран готовила большую археологическую выставку в Музее анатолийских цивилизаций в Анкаре, поэтому бесконечно моталась туда в командировки, Суна целыми днями пропадала во Дворце Правосудия или ездила по тюрьмам, а Кара, хоть и была самым самостоятельным ребенком на свете, все же была слишком мала, поэтому ей позволили помочь лишь с одеждой и её собственными вещами. Их новый дом был чудесным: с тремя спальнями, совмещенной с кухней гостиной и небольшим балкончиком, с которого были видны зубцы Румельской крепости. Аренда была слегка высоковатой для их бюджета, но Сейран, начитавшись всяких мотивационных книг, которые Суна искренне считала полнейшей чушью, утверждала, что, если они не снимут эту квартиру, то никогда не обретут «мышление богатых людей». Суна не знала, что это должно означать, но перспектива иметь собственную спальню была ужасно соблазнительной, поэтому она еще раз пересчитала стати их расходов и решила, что они могут рискнуть. Поскольку Кара родилась зимой, то в школу они решили её отправить только следующей осенью, а пока она довольствовалась летним детским садом, находящимся буквально через несколько домов. Цена кусалась и там, но Суна была безумно довольна: дети целый день были заняты, и их учили не только базовым навыкам типа счета и чтения, но и различным видам спорта, включая футбол и единоборства. Что было очень кстати, потому что Кару едва ли можно было назвать нежной принцессой, скорее уж она была неугомонным сорванцом с вечно разодранными чумазыми коленками и абсолютно упрямым ослиным характером. Единственным человеком, которого она безоговорочно слушала и при котором вела себя прилично, — была Суна. — Ты что-то припозднилась, — тянет Сейран, когда сестра заходит на кухню, где они с Карой пьют чай и рисуют. — Работы много, — отмахивается Суна, оставляя на макушке дочки смазанный поцелуй. — Эти коробки меня раздражают, надо выбрать время и наконец-то убрать их. — Уф, на этой неделе у меня ужасное расписание, — мычит Сейран, разливая чай по кружкам. — Может ты мне поможешь? — спрашивает Суна у дочери, которая тщательно вырисовывает на бумаге лепесток розы, высунув кончик языка. Кара поднимает на мать свои медовые глаза, и у Суны падает сердце. Она всегда знала, какие черты лица достали дочери от отца. Но одно дело хранить в памяти расплывчатый образ, а другое — опереться на реальность. — Да, — серьезно кивает Кара, на мгновение о чем-то задумываясь. — Но сначала надо всё катагилизировать. — Каталогизировать, милая, — машинально исправляет Суна, отчего малышка слегка хмурится. Она не любит, когда мама её поправляет, ведь она должна делать все правильно сама. — Ка-та-ло-гизировать, — упрямо повторяет девочка, пытаясь запомнить, как движется язык на каждом слоге. — Каталогизировать. — Правильно, — рассеянно кивает Суна. — Браво! — улыбается Сейран. — Спорим, никто в твоем садике не знает таких слов? Моя племянница самая умная, давай пять, — она протягивает Каре ладонь и тут же получает сильный шлепок. — Ты еще и настоящий силач! Кара гордо смеется, украдкой глядя на маму: одобряет или нет. Но Суна все еще невидящим взглядом сверлит пространство, прижимая к губам остывающую чашку чая. — Мама? — зовет Кара, и в тот же момент Сейран тихонько пихает сестру ногой под столом. — Да, простите, задумалась, — Суна натянуто улыбается, а затем смотрит на часы. — Вообще-то, тебе давно пора спать. Ты хоть зубы чистила? Кара гордо кивает и скалится, демонстрируя свои мелкие молочные зубы, некоторые из которых уже начали выпадать, чем она очень гордилась. — Умница, тогда беги, — Суна наспех заплетает длинные волосы дочери в косичку. — И не забудь подготовить вещи для завтрашнего футбола. Когда Кара скрывается за дверью, Суна с тяжелым вздохом встает со стула и подходит к холодильнику, доставая оттуда открытую бутылку красного вина. Она стоит там уже несколько дней, но вроде пахнет нормально, да и сегодня ей просто это необходимо. Ей надо обо всем рассказать Сейран, иначе голова просто взорвется, но она совершенно не представляет, с чего начать. Сестра что-то рассказывает о том, как её раздражает главных хранитель в музее Анкары, который только и делает, что бесконечно хамит и делает различные сексистские намеки. Суна ставит и перед ней бокал вина и тихо садится на стул, сразу прикладываясь к терпкому напитку. Вино довольно паршивое, его принесли коллеги Сейран к ним на новоселье, но для сегодняшнего дня и такое сгодится. Она выпивает бокал почти залпом под удивленный взгляд сестры. — Ого, — присвистывает Сейран. — Да у тебя правда тяжелый день. — Ты себе даже не представляешь, — Суна трет пальцами переносицу и прижимает руки ко рту. — Я готова выслушать все, кроме рассказов о трупах, — умоляюще хнычет сестра. — Не представляю, как ты это выдерживаешь, просто кошмар какой-то. Как подумаю, аж мурашки по коже. Из горла Суны вырывается целая серия истерических смешков, которые больно бьют Сейран по нервам. Её сестра в целом редко смеется, а уж этот звук и вовсе кажется каким-то абсолютно чужеродным. — Так, ты начинаешь меня пугать, — Сейран ерзает на стуле и берет ледяные ладони сестры в свои. — Что случилось? — Я видела его. Диодные лампы на кухне начинают мигать, будто этими словами, Суна впустила в их жизнь призраки прошлого. Сейран слегка вздрагивает, надеясь, что ей послышалось, и она неправильно поняла, но лицо Суны едва ли оставляет поводы для сомнений. — Кого? — тихо переспрашивает Сейран, сама не понимая зачем. Ответ очевиден, он практически горит в черных глазах Суны неоновой надписью. — Как? Суна зажмуривается, силясь загнать обратно непрошенные слезы. Они жгут сетчатку и дрожащие веки, и она до крови прикусывает внутреннюю сторону щеки, чувствуя металлический привкус на языке. Легче не становится, но теплая ладонь Сейран, накрывающая предплечье, позволяет вспомнить о том, что помимо душевной агонии существует реальная жизнь. Её надо как-то жить. С ней нужно считаться. — Пришел ко мне на работу, — бормочет Суна, отпивая вино. — Не специально, ему нужен был адвокат. Я не знаю, как так вышло, Сейран, мне кажется, я с ума сойду. — Подожди, успокойся, — сестра берет её ледяные ладони в свои и согревает своим дыханием. — Как… что он сказал? Что сказала ты? — Старалась быть спокойной, — усмехается Суны. — Отказалась защищать его в суде. Сказала, что замужем, и у меня есть дочь. Сейран стонет и прикрывает рот рукой, в шоке глядя на сестру. Суна знала, что она никогда не поддержит такую откровенную ложь, но её реакция все равно отдается внутри уколом раздражения. — А что я могла сказать? — огрызается Суна, резко дергая рукой, отчего красная жидкость выливается из бокала на пол под её ногами. — Если бы он не спросил напрямую, я бы никогда не подняла эту тему. — Он сам спросил? — шепчет Сейран, закрывая дверь на кухню, на тот случай, если Кара еще не уснула. — Может, он что-то подозревает? — Да нет, как такое может быть, — отмахивается Суна. — Увидел кольцо, не узнал его, вот и спросил. — И как он среагировал? — вопрос повисает воздухе ощутимым напряжением. Суна боится говорить, потому что ответ на поверхности. Сколько бы она не душила в себе эту дурацкую надежду, сколько бы не убеждала себя в том, что все кончено, и прошлое нельзя вернуть, но врать себе тоже было абсолютно невозможно. Кайя был недоволен тем, что услышал. Будь Суна посмелее в своих мыслях, она бы сказала, что его это ранило. Возможно, даже убило. Конечно же, это заставило её сердце ожить и встрепенуться. Естественно, в глубине её души поднялся тот самый ветер, который заставляет влюбленных гулять под луной в душной стамбульской ночи. Суна ненавидела себя эту слабость, откровенно презирала. Все могло быть не так, как ей бы хотелось. Возможно, она ранила Кайю настолько, что одна только мысль о её возможном счастье, вызывала у него дурноту. Учитывая то, как всегда складывались обстоятельства для Суны, этот вариант представлялся более реальным, чем то, что хотела бы себе придумать её израненное сердце. — Он ушел, — как-то опустошенно говорит Суна. — Не знаю, какая вообще разница? — Что ты такое говоришь, сестра? — шипит Сейран. — В смысле «какая разница»? А если он… Суна, послушай, я знаю, что ты меня сейчас просто убьешь, но я не могу молчать. Он имеет право знать, особенно теперь, когда будто сама судьба вас вот так столкнула. — Замолчи! — прикрикивает Суна, стукая кулаком по столку. — Даже на начинай эту тему! Уже поздно, сестра. Что я ему скажу? Что шесть лет скрывала от него дочь? — Ты не скрывала, — протестует Сейран, пытаясь схватить её за предплечье. — Как мы могли с ним связаться? Ты же сама помнишь, что я весь интернет перерыла, но мы ничего не знали, не могли найти, он будто сквозь землю провалился… А к тому времени, когда о нем начали писать, уже прошло три года, и ты не хотела вмешиваться, но это уже совсем другое дело, Суна! Сама подумай, он сейчас здесь, в Стамбуле, ходит по тем же улицам, а ты предлагаешь делать вид, что ничего не произошло? — А что предлагаешь ты? — Суна врывается из её хватки и смотрит на сестру с неприкрытым страхом. — Ты бы видела, как он со мной говорил. Сколько издевки было в его словах, я в жизни не слышала от него подобного! Что он сделает, если узнает? Он богат, Сейран. Богат и зол на меня за всю ту боль, что я ему причинила. А ты предлагаешь сказать ему, что я еще и… Что если он захочет мне отомстить? Что если решит отобрать её? — Он никогда так не поступит, — качает головой Сейран. — Это не тот Кайя, которого мы знаем. — Да что ты? — с сарказмом тянет Суна, доставая из сумки бумаги и протягивая их сестре. — Ты знаешь, в чем его обвиняют? Вождение в нетрезвом виде, пьяная драка, сопротивление при аресте… Похоже на Кайю, которого мы знали? И это не в первый раз! В Лондоне у него десять приводов только за последний год. Сейран молчит, рассматривая написанное. Её солнечная сестра, вечно верящая в лучшее в людях. Сколько боли ей это принесло, и когда она уже одумается? Нет, Суна не собиралась тешить себя беспочвенными надеждами. Хватит с нее ошибок. — Наша жизнь устоялась, — заключает Суна, не желая смотреть в глаза сестре и видеть осуждение. — Его тоже. Какой смысл сейчас ворошить это осиное гнездо? Что это принесет? Сейран откладывает от себя листы и прижимает руки ко рту. Тяжело дышит, пытаясь успокоиться, а потом смотрит на сестру так, будто та последняя трусиха. От этого хочется кричать и вырвать ей все волосы, но Суна стоит на месте с прямой спиной, будто каменное изваяние. — Не знаю, сестра, — наконец-то говорит Сейран, поднимаясь из-за стола. — Понятия не имею, вариантов тут масса. Может быть, ты и права, но я никогда бы не выбрала неизвестность. Просто не смогла бы с этим жить. Подумай о Каре, её мнение не учитывается? — Ей шесть лет, — змеей шипит Суна. — Какое у нее может быть мнение? — Она хочет знать своего отца! — выплевывает Сейран. — Она даже не спрашивает о нем! — У тебя не спрашивает! — Суна вздрагивает, будто её ударили. Внутри что-то лопается, затапливая тело обидой и болью. — Не спрашивает, потому что видит твое лицо каждый раз, когда кто-то касается этой темы. Сейран выходит, громко хлопнув дверью, а Суне кажется, что с таким же звуком ломаются её кости. Она оседает на пол, прижимая колени к груди, и наконец-то позволяет себе расплакаться.

***

Из мутного кошмара, в котором она снова беременная лежит на ледяном операционном столе, Суну выдергивает телефонный звонок. Она открывает глаза, пялясь в белоснежный потолок, и утирает со лба едкую испарину. Влажные простыни неприятно холодят кожу, вызывая озноб, и Суна часто моргает, выпутываясь из удушливого плена одеяла. Голова раскалывается на части, и эта боль отдается ноющей пульсацией во всем теле. Часы показывают четыре утра, но на улице уже по-летнему светло, а за окном пронзительно кричат чайки, совершая рассветный полет над спокойными водами Босфора. Она растерянно смотрит на экран телефона, пытаясь понять, какого черта понадобилось инспектору Озтюрку в такой час. Суна не ведет сейчас с ним никаких дел, да и вообще ничего общего не имеет с полицией района Фатих. Трет глаза, пытаясь вспомнить то, что могла упустить спросонья, а потом откашливается и берет трубку, стараясь звучать как можно более профессионально. — Слушаю, инспектор? — Суна включает громкую связь, стягивая с себя промокшую насквозь пижамную майку, и её кожа тут же покрывается мурашками. — Суна-ханым, извините, что беспокою в такой час, — Озтюрк явно вышел на перекур, она четко слышит, как он затягивается сигаретой. — Но к нам тут привезли вашего клиента, а на улице толпятся репортеры, и я уже не знаю, как от них избавиться. — Клиента? Какого клиента? — Суна часто моргает, пытаясь понять, о чем он толкует. — Зовут Кайя Сонмез, — внутри у неё все мгновенно холодеет, и она вскакивает с кровати, принимаясь расхаживать по комнате. — Задержали минут сорок назад за драку. У пострадавшей стороны нет претензий, поэтому я подумал, что мы можем отпустить его без предъявления обвинений, чтобы не усугублять ситуацию. Я так понимаю, что ему еще предстоит суд по другому делу. Под вашу ответственность, разумеется. Суна вцепляется пальцами в волосы и тянет их назад. Головная боль ненадолго отступает, но она никак не может унять озноб. Это просто какой-то сюр, может быть, это продолжение того кошмара? — Но он не мой клиент, — растерянно отвечает она. Это звучит ужасно глупо и совсем по-детски, и её начинает буквально тошнить от тупого чувства дежавю. Ощущение абсолютной беспомощности и не властности над происходящим взывает приступ настоящей агрессии. — Это он вам сказал позвонить мне? — Да, Суна-ханым, и он настаивал, — удивленно тянет Озтюрк. Его голос становится более четким, видимо он зашел обратно в помещение. — Произошла какая-то ошибка? Да, примерно семь лет назад. Суна сжимает зубы до скрипа, тяжело дыша от злости. Какая-то её часть знала, что так просто это все не закончится, что судьба снова их столкнет в качестве насмешки, но она уж точно не подозревала, что Кайя приложит к этому руку. Да еще и в таком ключе, вызывая её посредине ночи, будто она… — Нет, инспектор, нет, — цедит Суна, открывая дверцу шкафа, чтобы достать одежду. — Он у вас в ИВС? Я скоро буду. — Да, и… — Озтюрк понижает голос до шепота. — Суна-ханым, поторопитесь. У меня дежурство заканчивается через час, потом я уже не смогу гарантировать, что Сонмез-бея не отправят на мед освидетельствование. — В каком смысле? — Суна уже натягивает на себя свободные джинсы. — Он пьян? — Кажется, тут дело не только в алкоголе, — тянет Озтюрк, посмеиваясь. — Буду через полчаса, — практически рычит она в трубку. — Спасибо, инспектор. Внутри у нее бушует настоящий пожар, когда она трясущимися от злости руками заводит небольшой синий форд Сейран и выезжает на безлюдную улочку, которая ведет от их дома до набережной Босфора. Я избавлюсь от тебя, Кайя Сонмез. Но перед этим я собственными руками тебя придушу.