Часть 3

Репортеры облепили участок будто мухи, лениво прохаживаясь из стороны в сторону, куря и что-то увлеченно обсуждая. Суна смотрит на них из окна машины, сжимая руль до побелевших костяшек пальцев. Она успела сделать то, что запрещала себе долгие годы: вбила в поисковик его имя. Увиденное буквально взорвало все её нутро ворохом непонятных эмоций, которые она сейчас старательно пыталась подавить. Или хотя бы взять под контроль. Успех Кайи был для нее не удивительным: он открыл свое архитектурное бюро, заполучил эксклюзивные контракты от правительства Великобритании и открыл несколько филиалов, в то числе и в Стамбуле. Несколько увиденных ею статей были посвящены смерти Халиса Корхана с громкими заголовками о том, что он не упомянул своего второго внука в завещании. В целом, это тоже было вполне ожидаемо. Но остальное… Кайя явно не терял времени зря, и за последние три года стал любимчиком желтой прессы, которая раскладывала его личную жизнь буквально на атомы. Вечеринки, алкоголь, грубые отказы давать хоть какие-то комментарии, которые тут же становились крылатыми фразами, огромное количество фотографий с очень раздетыми и длинноногими девицами с дизайнерскими сумочками и накаченными губами… Ассоциации с Феритом напрашивались сами собой, но во всем этом не было ни какой-то показухи, ни желания быть замеченным, совсем наоборот. Никаких интервью, бесконечные иски против газет и журналов, судебные запреты на приближение отдельных репортеров… Все это едва ли походило на то, что Кайе жаждал внимания. Здесь крылось нечто другое, более фундаментальное, и в конце концов Суне удалось себя убедить в том, что он просто всегда был таким. Видимо, они встретились в тот период его жизни, когда Кайя отчаянно пытался примерить на себя маску принца, хотя на самом деле был типичным разбойником. Никаких упоминаний о романах или о том, что он когда-то был женат, она тоже не нашла. Будто Суны вообще никогда не существовало. Одна сторона её личности с какой-то мстительной надеждой думает о том, что, видимо, их брак испоганил его психику настолько, что он так и не смог построить отношения. Другая, слабая и жалкая, — готова взвыть от неуместной ревности. Она давит приступ тошноты, отпивая воду из детской бутылочки Кары, с пластиковой поверхности которой на нее насмешливо смотрит какая-то зайчиха в форме полицейского. Осматривает свое отражение в зеркале заднего вида. Бледная, измученная, на лице ни грамма косметики, волосы убраны в неаккуратный хвост, обычная белая майка и джинсы… Не модель от слова совсем. Сидит в машине сестры, заваленной пластиковыми стаканчиками, детскими игрушками и фантиками от конфет. И злится на себя и на весь белый свет. Суна пару раз нарочно бьется головой о сидение, пытаясь прийти в себя. Её вообще не должно это всё интересовать. И уж тем более, какой смысл в этом дурацком сравнении их жизней? Перед ней одна задача — избавиться от него, пока не стало слишком поздно. Репортеры сразу же обступают её, стоит только подойти к участку. Гул голосов разрывает барабанные перепонки, кто-то даже умудряется попробовать вцепиться в её руку, и отовсюду звучит его имя. Инспектор Озтюрк встречает её у дверей и, ругая бульварных писак последними словами, затаскивает Суну внутрь. — Шакалы какие-то, — рычит он, сжимая в зубах сигарету. — Добренькое вышло утро, да, Суна-ханым? — Не то слово, инспектор, — она давит из себя неискреннюю улыбку и начинает двигаться вслед за ним по коридору. Внутри участка так сильно пахнет кофеином и мужскими телами, что у нее снова начинает кружиться голова. Несмотря на это, с Озтюрком она чувствует себя более спокойно. Год назад она здорово помогла ему отмазать племянника, которого обвиняли в курение травки на территории парка Эмигран. Парню было всего семнадцать, студент первого курса Стамбульского технического университета, не выдержал напряжения во время сессии и решил немного расслабиться. С тех пор у Озтюрка и Суны сложились приятельские отношения, и он помогал ей, если была нужда. Он правда нравился ей, огромный и усатый, будто морж, многодетный отец, обожающий своих детей и жену-хохотушку. От него шло незнакомое ей семейное тепло, к которому Суна подсознательно тянулась. — Садитесь, — инспектор указывает на простой деревянный стул напротив своего стола, заваленного документами. — Я сейчас его приведу. — Нет, — Суна качает головой и поджимает губы. — Пустите меня в ИВС, хочу поговорить с ним там. — Против правил, Суна-ханым, — мычит Озтюрк. — Но ладно уж, он все равно сейчас у нас один. Странное дело, разгар лета, а туристы ведут себя прилично. Суна что-то нечленораздельно бормочет, не желая развивать тему. Она благодарна, что он не стал задавать лишних вопросов, но все её силы уходят на то, чтобы продумать разговор с Кайей в малейших деталях. Варианты развития событий, интонаций, отсылок к прошлому, как скрыть собственную нервозность и продемонстрировать силу, — всё это со скрипом крутится у неё в голове, пока они идут вниз по лестнице к изолятору. — С кем он подрался? — спрашивает Суна, едва кивая охраннику, когда Озтюрк отпирает железную дверь. — Вы сказали, что у пострадавшего нет претензий. — Да, — кивает инспектор. — Некий Джонатан Левин, англичанин. Они приятели, насколько я понял. Суна знает, что они не просто приятели, а деловые партнеры, и это делает ситуацию еще интересней. Кайя теперь дерется с друзьями? Ладно незнакомцы, у него все были проблемы с гневом, но это уже ни в какие ворота не лезет. — Даю вам пятнадцать минут и на выход, — по-отечески строго цедит Озтюрк, отпирая тяжелую дверь камеры. — И, Суна-ханым, я не задаю лишних вопросов, но вы уверены, что все хорошо? — Абсолютно, — кивает Суна, переступая через порог. — Спасибо, инспектор. Лучше бы вы за него переживали. В камере темно, пахнет потом и нестиранным постельным бельем. Суна привыкла к этому запаху, но живот все равно неприятно скручивает, и она нервно одергивает майку, пытаясь взять себя в руки. Кайя спит, развалившись на узкой койке и закрыв рукой лицо. Костяшки пальцев сбиты в кровь, которая перепачкала рукава светлой рубашки. Дыхание ровное и размеренное, но Суна видит, что кожа его покрыта легкой испариной: здесь безумно душно и влажно. Она впивается ногтями в ладошки и подходит ближе, ругая себя за то, что позволяет продлить этот момент затишья перед бурей. Наверно, она могла бы на секунду притвориться, что находится не в тюремной камере, а в их комнате в особняке Корханов. Наверно, она хотела бы прикоснуться к его волосам, как делала когда-то украдкой в предрассветные часы. Наверно, он бы в ответ сонно улыбнулся и назвал бы её «моя фея». Суна резко дергается вперед и пинает его коленом в бедро. Кайя сонно морщится и что-то бурчит, явно не оценивая силу её удара. — Вставай, — шипит Суна. — Сейчас же. Он лениво потягивается, будто кот на солнце, и задравшаяся рубашка открывает вид на его подтянутый загорелый живот и татуировку в виде бутылки вина. Суна скользит по ней быстрым взглядом, сглатывает вязкую слюну и пинает его еще раз. — Я сказала вставай, Кайя, — чуть громче говорит она, все еще стараясь контролировать свой голос и не сорваться на крик. Он медленно открывает свои львиные глаза и тут же зажмуривается от тусклого света лампы. Снова что-то бормочет, а затем слишком резким и отточенным для пьяного человека движением садится, потирая небритые щеки. Суна начинает закипать: он всё еще не удостоил её даже взглядом. — Ты кто такой? — сквозь зубы спрашивает она. — Кто дал тебе право вот так вызывать меня среди ночи? Я не ясно выразилась, когда сказала, что не буду тебя защищать? Кайя наконец-то смотрит на неё, и у Суны от этого мурашки по коже. Он криво ухмыляется, обнажая зубы, а затем прищуривает один глаз, ощупывая её фигуру с ног до головы. От этого она мгновенно чувствует себя голой и еле сдерживается, чтобы не прикрыться. — А вот и ты, Суна, — тянет Кайя. — Адвокат Суна… Шанлы? Почему фамилию не поменяла? Потому что муж — не Корхан? Суна резко выдыхает через нос, силясь не вцепиться ему в лицо. В его словах сплошной неприкрытый яд, и от этого у нее кровь кипит в жилах. — Ты для этого вытащил меня сюда? Чтобы поболтать о моем муже? — с сарказмом отзывается она. Глаза Кайи темнеют, и он резко поднимается на ноги, наступая на неё, будто дикий зверь. Суна не двигается, приказывает себе застыть и выдержать эту атаку ради сохранения своей позиции на шахматной доске. Это оказывается сложнее, чем она думает, когда Кайя подходит так близко, что она может уловить его терпкий запах и горячее дыхание на своем лице. — А почему нет, Суна? — он слегка склоняет голову, заставляет смотреть прямо в глаза, будто надеется увидеть там ложь. — Все же, ты моя бывшая жена. Мне не может быть интересно, как сложилась твоя жизнь? — Нормальные люди звонят, — не подумав ляпает Суна, и тут же до боли прикусывает язык. — Хочешь, чтобы я тебе позвонил? — Нет. Кайя смеется, обнажая зубы, и взъерошивает свои и без того лохматые волосы. Она не может на отметить, что на его предплечьях появились новые татуировки: черный круг, какие-то римские цифры и змея, огибающая руку от локтя до запястья. Где-то внизу их пальцы едва ощутимо соприкасаются, и она не может заставить себя отпрянуть, когда чувствует, как его мизинец мягко очерчивает тыльную сторону ладони. — Почему? — с наигранным участием интересуется он. — Я не подошел тебе, как муж, как отец твоих детей. Думаешь, и друг из меня выйдет хреновый? Она наконец-то дергается, отступая на шаг. Ненавидит себя за слабость, но не может противиться желанию сбежать из гипнотического плена его присутствия. Все в ней буквально трубит об опасности, но если она позволит себе уйти, то проиграет окончательно. Во что мы вообще играем, Кайя? Он повторяет её движение, снова наступая, и это продолжается, пока Суна не чувствует за спиной шершавую поверхность стены. Дышать становится вообще нечем, все легкие буквально облеплены запахом Кайи. От испарины её белая майка неприятно липнет к телу, и он усмехается, облизывая губы, когда она пытается оттянуть ворот, чтобы дать себе возможность вздохнуть. — Отойди от меня, — просит Суна. Именно просит, а не требует, и это очередной плохой ход. Её голос звучит тихо и почти отчаянно. — Даже после стольких лет я все еще тебе противен? — глухо уточняет Кайя, не двигаясь с места. — Ты никогда не был мне противен. — Ну вот, у нас уже получается узнавать друг-друга лучше, чем за три месяца нашего полуфиктивного брака, — тянет он. — Может, дашь нашей дружбе шанс, Суна? Она смотрит ему в глаза, пытаясь понять, чего он добивается. Лицо Кайи — непроницаемая маска иронии и насмешливости, но в его взгляде застыло столько живого огня, что становится страшно. Он тоже тяжело тянет носом воздух, будто не может надышаться, и это сбивает с толку. Суна сразу и бесповоротно переводит в разряд «ненормального» свою реакцию на его близость. Тело ломается, желая поддаться ближе и уничтожить всякое расстояние между ними, и ей приходится подключить всю силу воли, чтобы мозг запретил рукам тянуться к нему. Чего он хочет? Мести? Расплаты? Унизить её? Это провокация, Суна чувствует это кожей. Но для чего? Какая-то часть её хочет узнать, поддаться, ухватиться за тот ураган эмоций, который он принес в её жизнь своим присутствием, но это неправильно, нерационально. Ей нужно думать о Каре и последствиях, а значит единственный вариант — резать по живому. — Не думаю, что мой муж это одобрит, — отзывается она, предчувствуя реакцию, и Кайя не разочаровывает. Его рука опускается на стену рядом с её головой, на щеках начинают ходить желваки, все лицо заостряется, а губы складываются в тонкую линию. Она попала прямо в цель, в яблочко, и теперь Кайя в ярости. И несмотря на то, что Суна прекрасно помнит, на что он способен в таком состоянии, ей не терпится продолжить. — Как интересно, — шипит он. — Я тоже много чего не одобрял, когда был твоим мужем, но мое мнение никогда тебя особо не интересовало. Значит, вот какая ты, когда любишь? Послушная и верная… — Я не собираюсь это выслушивать, — резко осаждает его Суна. — Я никогда тебе не изменяла, Кайя. Разговор окончен, и ты свободен. Твое дело передали Аязу, утром он с тобой свяжется. Она знает, что не сможет уйти, вопрос только в причине: Кайя её не отпустит, или она сама не решится. Тем не менее, Суна предпринимает попытку, слабо двигается вперед, надеясь, что он хотя бы чуть отступит и откроет ей доступ к кислороду, но все происходит наоборот. Кайя резко опускает руку, преграждая ей путь, а затем уничтожает любое расстояние между ними. Не прижимает к стене, но делает так, что их животы и бедра соприкасаются, и Суна может почувствовать холод металлической пряжки его ремня сквозь свою тонкую майку. — Да что ты? — практически рычит Кайя. Суна приоткрывает рот и облизывает губы. Это движение не остается незамеченным, и он тут же прослеживает его, даже зеркалит. Она не может игнорировать тот факт, что внизу живота сладко тянет от напряжения. — Объятия и трение носами с бывшими по ночам не считаются, Суна? Ну так может попробуем? Или это все невозможно без любви? Может, нам сходить к гадалке, вдруг она благословит? Или ты стала слишком серьезной для этого бреда? Или слишком счастливой? — Кайя, ты переходишь все возможные границы, — жестко говорит Суна. — Чего ты хочешь? Оскорбить меня? Поздравляю, у тебя получилось. Заставить меня почувствовать себя виноватой и грязной? И в этом ты преуспел. Что еще тебе нужно? — Мне нужно, чтобы ты не была замужем, Суна, — ладонь Кайи дергается, и Суна чувствует, как его горячие пальцы сжимаются в районе её талии. Он мнет кожу почти до боли, до странной дрожи в коленях, и в какой-то момент она почти готова сама поддаться ему навстречу. — Чтобы ты не рожала ребенка от другого мужчины. Мне пиздец как необходимо знать, что все эти годы ты хотя бы немного жалела о том, что разрушила наш брак. Чтобы ненавидела себя за то, как ты взяла и вот этими самыми руками, — он хватает её запястье и подносит к своим губам, оставляя влажный поцелуй в районе мизинца, — пропустила всего меня через ебанную мясорубку и уничтожила все те крупицы счастливых воспоминаний о нас, которые я мог бы забрать с собой. Вот что мне нужно, Суна. Сможешь мне это дать? Кайя прижимает её ладонь к своей груди, и Суна не может сдержаться, вцепляется в его влажную кожу ногтями, будто желает оставить свою метку. Хочется кричать, предъявить ему свой счет. Сказать, как было больно, когда он ушел. Проорать, что она уже ненавидит себя, каждую секунду и минуту этой гребенной жизни, и если бы не Кара, то уже давно бы пустила себе пулю в лоб. Ей хочется высказать ему за каждую бессонную ночь, за каждое утро, когда все чего хотелось — лежать, пока тело не сгниет, но приходилось вставать, идти, работать, кормить ребенка. Просто жить. Что он знает? Что он может знать о страданиях? Что ему известно об одиночестве? Настоящем, ледяном и всепоглощающем, когда вообще нет ни малейшего шанса на избавление? Суна хочет кричать об этом, но она видит ответ в его глазах: Кайя знает об этом всё. И это делает его отчаянным, нуждающимся, ищущим что-то, чего, возможно, даже не существует. — Нет, — качает головой Суна, сильнее впиваясь в его кожу ногтями. — Нет, не смогу. — Тогда ты должна мне хотя бы это, — рычит Кайя, прежде чем накрыть её рот своими губами. Он напирает так резко, что Суна больно стукается затылком о стену, но его наглые руки тут же притягивают её обратно, вжимают в себя, заставляют прочувствовать каждой клеточкой тела то, что, казалось, было потеряно безвозвратно. Его жар, его твердость, его дыхание, — все это резко становится вновь её, и невозможно противиться, когда Кайя проталкивает свой язык в её рот, жадно поглощая все то, что Суна может ему предложить. Она позволяет себя целовать, просто не может оторваться, но и позволить себе ответить тоже не может: это сулит слишком явное и беспросветное поражение. Это его злит, он рычит, как зверь, кусает её губы до крови, зализывает ранку, посасывает, пока его грубые ладони обхватывают её ягодицы, подталкивая так близко и идеально-правильно, что Суна явственно чувствует его возбуждение. Она покорно позволяет ему всё, даже когда горячие пальцы пролезают под майку, а металл колец царапает нежную кожу живота. Хочется стонать, громко и безудержно, когда Кайя хватает её за волосы, заставляя откинуть голову и открыть рот шире, дать ему больше, отдать ему практически всё без остатка. Пусть забирает все, что хочет. Она не может дать ему слов, но хоть так, хоть на секунду между ними вновь царит близость. Суна чувствует, как по щеке бежит холодная слеза, но не позволяет себе поднять руки, чтобы смахнуть её. Ей не верится, что это происходит на самом деле, и вместе с тем мало что за эти шесть лет казалось ей настолько реальным. Кайя глухо стонет ей в рот, обхватывает её ладонь и заставляет положить на свою небритую щеку. Чувство дежавю затапливает Суну с головой, когда он на мгновение отстраняется, оттягивая её нижнюю губу и смотрит ей в глаза отчаянным и голодным взглядом. Она тяжело дышит, едва выдерживая затянувшуюся паузу. Кайя сжимает её ягодицу чуть сильнее и снова толкает на себя, невесомо скользя языком по линии подбородка, чуть ниже, к месту где абрис челюсти переходит в шею и вдруг резко кусает, явно стремясь оставить свою метку. Суну вышвыривает обратно в реальность, и она вцепляетесь ему в лицо, отвешивая оглушительную пощечину. Кайя не отстраняется, лишь тяжело дышит, исследуя её полыхающее от ярости и возбуждения лицо своим потемневшим взглядом. — Больше никогда, — шипит Суна, толкая его в грудь. — Ты взял то, что хотел, Кайя, но больше никогда. Она вырывается из его объятий и в бессильной ярости врезается ладонью в дверь камеры, прежде чем выйти. Старается не перейти на бег и не оборачиваться, хотя его шаги за спиной отдаются в ушах ритмом биения её собственного сердца.