Часть 61

      Произошедшее с ним в последнее время всë еще не укладывалось в голове Катакури. Мэйбелинг, которую впору считать «кисейной барышней», сумела дать сильный отпор своим похитителям, выяснила действительно полезную информацию (не только для самого Катакури, но ещë и для Мамы), а вчера… Даже призналась ему в своих чувствах.       Перед глазами Шарлотты всë еще вспыхивали воспоминания о вчерашнем вечере, который они провели в саду. Уставшая Мэйбелинг поправляет волосы, осторожно встаëт с бетонной ограды фонтана, разглаживает юбку и после произносит то, от чего внутренности Катакури сжимаются в тугой, плотный комок…       «— Вам не стоит относиться к своему здоровью столь халатно. Я буду переживать за Вас постоянно, даже если Вы просто порежетесь бумагой или уколете палец во время приëма пищи. Я буду рвать на себе волосы, если узнаю, что Вы вновь пострадали из-за кого-то. Я без промедления убью того, кто захочет посягнуть на Вашу сохранность. Я готова положить своë сердце на алтарь и следовать за Вами до конца Вашей жизни, если от этого будет зависеть Ваше благополучие.       Он чувствует, что сейчас произойдёт нечто невероятное. Нечто, что перевернёт его внутренний мир. Мэйбелинг прямо сейчас собственноручно переворачивает абсолютно всё внутри него и совершенно не подозревает об этом. Катакури надеялся на многое. Он ждал многого. Но даже в своих самых смелых мечтах он не ожидал, что весь его внутренний мир разобьется вдребезги всего-лишь от восьми слов, произнесённых этими губами.       — Всë потому, что я люблю тебя, Шарлотта Катакури.       Она чуть склоняется вперëд, осторожно подцепляет лежащий рядом шарф пальцами, а после заботливо обматывает его вокруг шеи пораженного Катакури. Пока он силится выговорить хоть что-то, пытаясь справиться с несвойственной ему сухостью в горле, Мэйбелинг слабо улыбается:       — Поднимается ветер. Постарайтесь не простудиться.»       …а после разбиваются на тысячи мелких осколков, пульсирующих и горячих. Они проникли в каждую клетку его тела, почти доводя до лихорадки. Ему действительно было настолько плохо. А всë просто потому, что Шарлотта только теперь мог понять, как именно называется то чувство, которое он испытывает в отношении Мэйбелинг.       Такое непонятное, имеющее столь размытое значение и ни одного конкретного примера. Зачастую нечто подобное испытывают герои второсортных романов. Любовь. Катакури никогда не сравнивал свой опыт с книжными героями, ибо никто и никогда не проходил через то, что прошел он. И вряд ли пройдëт. Каждый человек испытывает и выражает любовь настолько по разному, что это, наверное, единственное явление, для которого нельзя подобрать конкретного примера.       Любовь Мэйбелинг Санти напоминает тонкий прохладный ручей, на поиски которого уходит очень много времени. Что-то ненавязчивое, почти эфемерное. Она проявляет любовь заботой, контактом и вниманием к деталям, но делает это так скрыто, что не всегда удается понять истинную природу еë чувств. Она мягко подтачивает человека, меняя его в лучшую сторону, как вода точит камень; а когда точить невозможно, лишь мягко огибает его, проходя мимо. Еë любовь — труднодоступное сокровище. Однако стоит только найти то, что она прятала в себе так долго, то скрывать уже невозможно. Ему казалось, что он похож на путника, припавшего к спасительному ручью, от которого не в силах оторваться.       Любовь самого Шарлотты же была огромна и так же горяча, как он сам. Скрытая за семью печатями, когда она вырвалась на свободу, то обрушивалась на человека всей своей массой, иногда сметая его с ног. Кто-то мог бы посчитать подобное проявлением контроля, чрезмерной заботы или натуральной зависимости от своего партнёра. Катакури понимал, что его чувства в действительности могут выглядеть слегка ненормальными — осознавая себя, он был готов полностью раствориться в человеке, отдавая ему всего себя. Будучи принципиальным человеком, он никогда не допустит даже мысли о возможной измене и закроется от всего остального мира, оставив небольшую дверь в собственной душе только для того, кто заслужил там быть. Его любовь — горячая густая магма, скрытая под толстым слоем грунта.       Подобный контраст был именно тем, что делало его чувства только сильнее. Мэйбелинг не станет ломать себя в угоду ему, но и полностью отвергать его проявление чувств тоже не станет. Она лишь будет мягко направлять в случае неудачи, в остальном же принимая его заботу и любовь. А Катакури будет отдавать ей всего себя, внимательно считывая еë желания и выполняя их ради неë одной.       Дьявол. Он должен как-то показать, что чувства взаимны, иначе он никогда себя не простит. Только вот… Что именно сделать? Стоило взгляду невольно упасть на плюшевую Мэйбелинг, как в голове резко стало пусто. Ну конечно, это ведь так просто…

***

      Мэйбелинг пыталась найти своë обручальное кольцо уже целый час. Сегодня днëм она сняла его перед готовкой, чтобы не испачкать в муке и фруктовом соке, положила на камин в гостиной, а теперь не может найти его. Потерять такой значимый подарок (можно сказать первый от еë мужа) было бы неприемлимо, а потому усилий на поиски кольца она прикладывала невероятное множество.       Она как раз хотела подняться наверх и посмотреть там, как вдруг взгляд упал на стоящего в проходе Катакури. Что-то в животе невольно дрогнуло. Она и сама не знала, что нашло на неë вчера и откуда взялась эта смелость, позволившая ей наконец заговорить. В тот момент эта смелость казалась ей благословением свыше, теперь же она была готова проклинать еë всеми словами. Как начинать разговор с человеком, которому признался в чувствах? Да ещë и после… Некоторых событий, произошедших с ними?       Впрочем, Шарлотта разрешил еë внутреннюю дилемму достаточно просто — подошел к ней и привычно встал на одно колено, чтобы уравнять разницу их роста. Мэйбелинг, перепачканная мукой и клубникой, потëрла кончик носа и с маленькой толикой страха взглянула в чужие глаза. Молчание затягивалось. Катакури некоторое время молчал, смотря ей в глаза, а после заговорил.       — Признаться честно, когда мне сказали о том, что я женюсь, я даже не удивился. Быть ребëнком столь важного человека это почти всегда отсутствие выбора. Так что я молча терпел, не способный противостоять своей Маме. Я боялся, что мне в невесты достанется избалованная девица, не способная даже поддержать диалог и что-либо делать сама. Я даже думал, к своему стыду, что ты относишься к их числу. Поначалу я не доверял тебе, опасался и сторонился. Я терял слишком многое, чтобы вот так быстро привязываться и открываться. Мама ясно дала понять, что излишняя доверчивость равна смертельному приговору. Я даже надеялся, что ты проколешься где-нибудь или сделаешь что-то, что заставит меня окончательно забыть о тебе. Но ты раз за разом не оправдывала моих худших ожиданий, привязывая к себе как можно крепче. Я перестал видеть в тебе угрозу, стал интересоваться твоей жизнью и думать о тебе. Ты спасла меня, вытащила из того света. Я начал доверять тебе. И ты оправдала моë доверие. Мне жаль, если я ранил тебя тем, что не видел твоих чувств. Я не хотел бы, чтобы это продолжалось.       Шарлотта достал из кармана коробочку; у Мэйбелинг невольно сжались губы. Внутри лежали их обручальные кольца. Катакури осторожно вытащил еë кольцо и посмотрел на неë с такой щемящей нежностью, что к глазам невольно подкатили слëзы.       — Ты позволишь?       Не в силах совладать со своим голосом, Мэйбелинг отрывисто кивнула и протянула правую руку, прикрыв рот ладонью другой руки. Шарлотта осторожно надел кольцо ей на палец и чуть сжал еë ладони, отказываясь выпускать их сразу. Мэйбелинг сделала всë сама — освободила свою ладонь, взяла второе кольцо и подошла чуть ближе. Катакури молча протянул ей руку.       Она всегда удивлялась разнице между ними. Ладонь Катакури была огромной, казалось, что она сможет раскрошить еë череп без особых проблем. Но при этом, стоило ей взять его за руку, чтобы надеть кольцо, она стала словно невесомой, наполненной нежностью. Поразительный контраст.       Мэйбелинг надевает кольцо на его палец и между ними словно что-то рвëтся. Катакури крепко стискивает еë в объятиях, цепляясь за неë словно утопающий за спасительную шлюпку. Женщина обнимает его в ответ, мягко перебирая волосы на его затылке и нежно касаясь губами его виска. Надо же, его волосы действительно очень мягкие. Даже не верится.       Чуть позже, когда все впечатления в ней немного поутихнут, Шарлотта Мэйбелинг поймëт, что еë главная мечта наконец сбылась — Шарлотта Катакури действительно еë любит. И это один из тех немногих случаев, когда она может с уверенностью назвать себя счастливой.

***

      Естественно, как только о произошедшем узнал Ричард Санти, он тут же примчался на Комуги, бросив все свои королевские дела. Скотт Санти, который (к величайшему удивлению и Мэйбелинг, и Ричарда) тоже прибыл на Комуги чуть позже, был необычайно взволнован. Зла на Ричарда за то, что тот занял трон, он не испытывал — гнëт Отца распространялся даже на очевидных «любимчиков» и после его смерти Скотт смог выдохнуть спокойно и перестать пытаться соответствовать чьим-то стандартам; встретив Мэйбелинг впервые за долгое время, он не смог сдержаться и почти разрыдался, прося у своей сестры прощение за собственное поведение.       В общем, рыдало семейство Санти все вместе. Скотт — от переполняющего чувства вины, Мэйбелинг — от осознания, что еë старший брат наконец-то свободен от этой тирании и от самого себя, а Ричард — за компанию с Мэйбелинг (впрочем, маленькая его часть даже испытывала вину из-за собственного отношения к Скотту). Катакури потирал переносицу и успевал только подталкивать к Мэйбелинг очередной, уже чистый, носовой платок.       Что касается членов семьи Катакури… Большая часть его семейства (только те, кто не в ходил список приближенных к Шарлотте Мэйбелинг) особо не отреагировали. Для них чувства в браке были совершенно не важны, а то, что между Катакури и его супругой они наконец появились, не воспринималось ими как достижение или какой-то подарок судьбы.       Крекер и Смузи же… Их реакция была достаточно ожидаемой. Смузи прыгала от счастья и вовсю поздравляла и Мэйбелинг, и Катакури, всерьёз планируя их «запоздалый медовый месяц» под тихий смех Мэйбл и молчаливую иронию Катакури. Крекер же лишь один раз взглянул на Катакури как-то странно (причина такого взгляда осталась для Мэйбл загадкой), стиснул Мэйбелинг в своих медвежьих объятиях и заявил, что «всегда знал, что вы перестанете ходить вокруг да около». В этот раз Катакури молчаливо иронизировал на пару со Смузи.

***

      После того, как «все точки над и» были расставлены, между Катакури и Мэйбелин окончательно пропало всякое напряжение. Теперь их отношения больше походили на отношения супругов, которые прожили вместе так много времени. Мэйбелинг сияла, словно крупная жемчужина, а Катакури чувствовал себя так спокойно, как никогда.       Теперь между ними всë чаще проскакивали искры, причëм настолько сильные, что ещë немного и сожгли бы что-то в доме. Мэйбелинг часто приходила к нему в кабинет просто чтобы побыть рядом и почитать что-то из его коллекции, постоянно готовила для него сладости и заботилась так, как умела. Катакури наблюдал за ней на кухне, в саду, за работой и чтением, был рядом в еë комнате, обсуждал с ней прочитанные книги или рассказывал о своих морских приключениях.       Они действительно очень сильно сблизились и это было видно. Теперь Катакури ел исключительно вместе с ней и только в столовой (всë-таки Мэйбл смогла привести достаточное количество аргументов в пользу столовой как места для еды), позволял ей убирать собственный кабинет и спальню, куда даже слуг не подпускал, а также иногда самостоятельно выхаживал еë, если та умудрялась заболеть.       Из-за той битвы с Мугиварой его временно отстранили от дел Тот-Лэнда — врачи строго запретили как-либо напрягать «тело и дух». Проще говоря, Катакури получил длинный выходной на неопределëнный срок, чему был несказанно рад. Большую часть времени он наконец-то мог потратить на то, до чего раньше не доходили руки. Например, он всë порывался на кухню, желая попробовать сделать что-то самостоятельно (не очень успешно, так как Мэйбелинг категорически запрещала ему даже думать об этом), иногда подолгу возился в саду или с некоторой задумчивостью посматривал на мотки пряжи в гостиной.       Что уж говорить — Шарлотта стал достаточно тесно общаться с Ричардом Санти, с которым некоторое время назад спасал Мэйбелинг из лап похитителей. Видимо Катакури тогда не показалось и младший семьи Санти действительно был адекватным. Старший семьи тоже демонстрировал проблески адекватности и здравомыслия, но пока был на «испытательном сроке»: Катакури мало верилось, что такой жалкий человек, как Эдвард Санти мог пугать настолько, что заставлял собственного ребёнка полностью перекраивать свою личность в угоду ему.       Они с Ричардом чаще всего общались на важных встречах — остров Паншка ещë сразу после свадьбы был закреплëн за Катакури, а теперь, когда там «поменялось руководство», желания навещать остров лично очевидно прибавилось. Темы для разговоров были достаточно очевидными — Мэйбелинг. Для Катакури Ричард был сродни ценному кладезю с информацией, которую не достанешь больше нигде. Именно через младшего брата он узнавал еë любимые сладости, какие-то истории из детства, позиции в некоторых вопросах и незначительные мелочи.       Однажды он услышал (от того же Ричарда Санти), что Мэйбелинг очень любит гортензии. Катакури подумал некоторое время, а после лично высадил более двадцати кустов гортензий в их зимнем саду. По счастливому стечению обстоятельств она зацвела именно на день рождения Мэйбелинг, из-за чего та была невероятно счастлива.       Их отношения действительно складывались очень хорошо, но между ними всë ещë оставались «непройдëнные рубежи». Их травмы, в некоторой степени похожие, мешали им раскрыться полностью, окунуться в водоворот чувств до самого конца. Однако никто из них не оставлял попыток завоевать абсолютное доверие другого; более того, им это даже удалось. Вот только вышло всë явно не так, как представлял хоть один из них.

***

      В эту ночь она вновь пришла к нему. Последнюю неделю это стало превращаться в некоторую традицию, в которой Шарлотта Мэйбелинг приходит в спальню Шарлотты Катакури, если не может уснуть или чувствует недомогание. Собственно, он и не возражал. Она давно перестала быть для него «простой женщиной, с которой он в официальном браке». Мэйбелинг стала для него чем-то большим. Когда он начал чувствовать подобное рядом с ней мало его интересовало, кстати, как и постоянные дела и вопросы Тот-Лэнда: у него, чëрт их всех дери, заслуженный и официальный отпуск, на котором он не обязан пахать и горбатиться только из-за того, что не является «идеальным братом и наследником».       Мэйбл неловко поприветствовала его, будто не делала того же сегодня утром и вечером, забралась на широкую кровать и полу-легла рядом с ним. Катакури всегда засыпал очень поздно в силу давних привычек, поэтому ей совершенно не нужно было сразу же ложиться спать. В эту ночь еë муж, как и всегда в такие ночи, читал книгу. Их отношения вышли на достаточно высокий уровень, чтобы он перестал напрягаться и закрывать лицо шарфом при еë присутствии. Не видеть его, когда-то связанного собственными руками и силами, было всë еще непривычно. Как и абсолютно «голое» лицо Шарлотты. Катакури был красив. И даже шрамы с торчащими зубами не могли повлиять на его красоту, обаяние и харизму. Мэйбелинг Санти, единственная дочь и принцесса бывшего короля Паншки, Эдварда Санти, одна из самых завидных невест во всей округе, пала от его чар. И нисколько этого не стыдилась.       Раны, полученные в битве с Мугиварой, полностью затянулись, оставляя после себя лишь белесые шрамы, нарушающие до того ровные и аккуратные контуры тату. Катакури отказался перебивать еë со словами, что «сохранит этот шрам, как напоминание об одном из важнейших дней в его жизни». Какие ещë в его жизни были «важнейшие дни», знать мог только он. И пока об этом не говорил. Перечить она не стала и лишь изредка, в такие вот ночи, рассматривала его шрамы, тайком от Катакури. Мысль о том, что еë чувства наконец взаимны, была настолько дикой и смущающей, что принять еë у девушки так и не вышло. Казалось, ещë недавно в их общении чувствовался холод, а теперь…       На Мэйбл лишь ночная туника по щиколотки, на Катакури — простые черные штаны на широкой резинке. Волосы девушки собраны в неряшливый пучок. И ежу было понятно, что собрала она их только для того, чтобы пойти к Катакури. Всë же, в их взаимоотношениях остался один, ещë непреодолëный порог, последний и заключительный — после которого они наконец смогут назвать друг друга «муж» или «жена» не с обычной холодной формальностью, а с чувством и любовью. Шарлотта и подумать не мог, что случайная девушка, которую выберет его Мама, сможет вот так повлиять на его жизнь. Это было и впрямь невероятная удача.       Они молчали, но это молчание было таким комфортным и уютным, что ни у кого не возникало желания его нарушить. Жена положила голову на его плечо, заглядывая в книгу, а муж, чтобы не доставлять ей неудобства, старался лишний раз не двигаться. Но долго так просидеть не получилось: после слов Мэйбл о «его плохом режиме» он старался ложиться спать раньше, чтобы вернуть его в относительную норму. Мэйбелинг двигается, освобождая ему место, и тоже принимает лежачее положение. В воздухе повисает пауза. Они смотрят друг на друга с небольшой неловкостью, но еë прерывает Катакури, который выглядел… даже более неловко, чем она.       — Ты правда… Считаешь меня красивым?       Девушка молчит, а после тихо смеëтся, качая головой. Еë маленькие руки берут его лицо и чуть сжимают. В еë глазах читается лишь одно искреннее чувство — любовь. Еë губы мягко касаются его носа, щëк и лба, висков и подбородка. Она сократила расстояние между ними для собственного удобства. От неë пахло шоколадом и солëной карамелью, так приятно и привычно. Он тонул в еë запахе, зелëных глазах, карамельный волосах и кристальной душе. Она была его оазисом, а он, словно путник в пустыне, никак не мог ей насытится. Он молча принимает еë поцелуи с лëгким румянцем, не смея просить о большем. Он попросту не имеет на это права. Или всë же…       Он поднимается и нависает над ней, осторожно и трепетно. Еë прекрасные зелëные глаза, так сильно напоминающие о бескрайних джунглях и лесах, смотрят на него и ждут. Ждут чего-то такого, о чëм он уже догадался. Мозолистые руки забираются под еë тело и перехватывают талию и спину в области лопаток — она такая тонкая и хрупкая, что невольно кажется, будто скоро надломится и рухнет. Он не может допустить, чтобы его фарфоровая кукла рассыпалась у него в руках. Женское тело аккуратно приподняли, сокращая дистанцию.       — Можно мне…?       Мэйбелинг думает лишь мгновение, а после робко кивает, приоткрывая рот и покрываясь слабым румянцем. Она выглядит так очаровательно и нежно. Катакури нервно сглатывает, впервые проявляя инициативу в подобном, опускается к еë лицу и мягко целует еë губы. Ничего пошлого или неприличного — простое касание губ к губам, передача тепла и энергии посредством физического контакта, но эмоций столько, что просто затапливает. Еë губы действительно мягкие и нежные, как он и думал все эти дни. Их первый поцелуй в губы, чем не успех. Девушка отстраняется, некоторое время находится в раздумьях, а после совершает то, чего он совершенно не ожидал. И это, блять, было просто потрясающе.       Она распустила волосы — знак полнейшего доверия, способ без лишних слов сказать «я принимаю тебя». У него срывает крышу: они целуются, глубоко и страстно, выплëскивая все копившиеся столько времени чувства. Грубые сильные руки с особой осторожностью прижимают к себе нежное женское тело, боясь навредить, сжать слишком сильно и потерять ту тонкую связь, которую они строили так долго. Он целует, ласкает и нежно гладит еë тело, ни на секунду ни замолкая; из уст летит множество слов о том, насколько же она великолепна. Любой дискомфорт, любая неловкость с еë стороны читается мгновенно — он замирает, дает время. То, что они делают сейчас уже можно считать чудом, а чудо не должно иметь негативных моментов.       Зажатости становится всë меньше, неуверенность и неловкость практически исчезает — у неë получилось открыться ему. Она крепче прижимается к горячему телу, целует его шею и лицо, улыбается. Он не кажется ей противным, уродливым или «не таким». Она любит его, смогла полюбить даже так, не зная о нëм ничего. Они приняли друг друга такими, какие они есть, раскрыли самые глубокие тайны своей души и вывернули себя наизнанку: лишь ради того, чтобы в эту ночь, спустя годы с первого дня их знакомства, наконец-то стать теми, кем они клялись быть в тот день у алтаря. Мужем и женой. И он соврëт, если скажет, что жалеет о том «да». Его жена — лучшее, что с ним случалось. Он всë-таки еë достоин.

Конец.