Часть 60

      Проходит достаточное количество времени, прежде чем корабль Шарлотты Катакури пришвартовался в порту Комуги. При виде уже давно ставших родными стен на женщину накатывает неожиданное возбуждение, заставляющее её нетерпеливо ходить с места на место. Пока команда подготавливала всё для комфортного спуска с корабля, Шарлотте приходилось почти что физически одергивать свою жену от необдуманных поступков. На улице была уже глубокая ночь, поэтому полное отсутствие людей в порту никого не удивило. Мэйбелинг подхватила подол платья, уже готовая спуститься с трапа, но не успела сделать ни шагу, как тут же была подхвачена на руки своим мужем.       Катакури не видел ничего необычного в том, что он помогает своей уставшей жене спуститься с трапа, поэтому даже не обратил внимание на тихий вскрик, прозвучавший из её уст. Серьезно, эта женщина была в плену, первый раз в своей жизни пролила кровь человека и увидела обезображенный труп, вполне логично что ей может не хватить сил спуститься на землю самостоятельно. К тому же, Катакури совершенно не испытывал тяжести или неловкости, а потому продолжил нести её на руках и после того, как они покинули корабль.       Шарлотта очаровательно краснела, чувствуя себя очень необычно в столь сильном и горячем коконе рук. Катакури нёс её так, словно она ничего не весила, но при этом делал это так осторожно и нежно, словно Мэйбелинг целиком состояла из хрусталя. Нельзя сказать, что она была абсолютно против такого необычного проявления заботы, но всё же небольшой протест внутри был, однако и он вскоре был задавлен. Это первый раз, когда её несут на руках. До этого момента она и не могла мечтать о чём-то подобном, смущая всех вокруг своими размерами. Очевидно, если бы не это, Ричард носил её на руках каждый день, просто потому что она этого захотела.       Катакури же… Он сделал это абсолютно спокойно, словно делал так постоянно. Многих ли сестёр он таскал на руках? И часто ли ему приходилось помогать другим женщинам спускаться с трапов или других подобных мест? Что ж, её мысли очевидно забрели не туда. Она помотала головой, выбрасывая из головы всё лишнее, чуть подтянулась выше, чтобы не испытывать дискомфорт, а после тихо спросила:       — Почему Вы несёте меня на руках? Если какой-то неравнодушный житель Комуги заметит это, он подумает, что у нас всё хорошо.       Катакури усмехнулся как-то криво и чуть крепче сжал её плечи. Мэйбелинг не могла до конца понять, что именно это значит, но предполагала, что он чем-то не совсем доволен. Но чем? Её словами? Но ведь она ничего такого не говорила… Или его смутила сама формулировка? Может, его смутило или разозлило это безобидное «у нас»? Мужчина достаточно быстро понял, что Мэйбл собирается глубоко задуматься, поэтому немного наклонился, чтобы оставить между их лицами катастрофически мало расстояния. Внутренне радуясь при виде появившегося румянца, он нарочито равнодушно выдохнул, добавив в конце немного иронии:       — А у нас разве не так, моя дорогая супруга?       Мэйбелинг закашлялась от столь наглого и неожиданного нарушения личного пространства и, насупившись, отвернулась от него. Шарлотта тихо посмеялся и продолжил идти, перехватив её под коленями. На самом деле, ему действительно было плевать на реакцию других. Пусть каждый на этом ёбаном острове увидит, кому именно принадлежит Шарлотта Мэйбелинг. Пусть каждый на этом ёбаном острове узнает, что будет с ним, если он позволит себе лишний шаг в сторону Шарлотты Мэйбелинг. Конечно, он также думал, что никто не достоин в целом наблюдать за тем, как его жена очаровательно краснеет или радостно улыбается, считая это зрелище исключительно личным, но сейчас он был настолько вымотан, что был готов простить это парочке случайных жителей Комуги, невовремя выглянувших из своих окон.       — Я несу тебя на руках, потому что ты, черт возьми, была в плену. Ты ослаблена из-за стресса, эмоциональных потрясений и плохих условий, поэтому я, как человек с повышенным чувством долга, не могу наблюдать за тем, как уставшая женщина пытается справиться с дрожью в ногах и самостоятельно дойти до своей кровати. Особенно если эта женщина — моя жена.       Шарлотта слабо фыркнула, прикрывая глаза. Когда Катакури пытался её рассмешить, он выглядел так нелепо и одновременно привлекательно, что у неё каждый раз замирало что-то в груди. Сердце в таких случаях словно останавливалось, словно останавливаясь в неверии: это правда происходит? Катакури действительно пытается? Смешно… Она ещё когда-то надеялась, что чувства к нему пройдут сами собой? Нет… Эти чувства не вырвать и не сжечь. Они будут прорастать внутри, как сорняки, с которыми не справится ни одна отрава. Хотя, нельзя сказать, что ей это не нравилось.       В таком неспешном темпе они добираются до резиденции. Все слуги давным давно спят, а у них нет совершенно никакого желания их будить. Мужчина собирается занести её внутрь, но она останавливает его слабым касанием к плечу, после чего кивает в сторону сада. Он понимает её без слов и молча идёт туда, выбирая одно из самых живописных мест — огромный фонтан. Мэйбелинг, видя его выбор, слабо улыбается.       Этот фонтан можно считать настоящей жемчужиной этого сада, причем вполне заслуженно. Он находился в самом центре сада, недалеко от входа в резиденцию, чтобы к нему можно было быстро добраться. Огромный по своим размерам, он поражал всех своей красотой и утонченностью. Вода, что всегда была абсолютно чистой и прохладной, словно отражала все грани души того, кто в неё смотрел. Фонтан помогал утолить жажду, успокаивал тихим журчанием воды и охлаждал в знойную погоду.       Катакури осторожно усадил сидящую на его руках женщину на бортик фонтана, убедился, что она сидит достаточно крепко и не свалится случайно в холодную воду, после чего сел сам: недостаточно далеко, чтобы посчитать это оскорблением, но и недостаточно близко, чтобы не нарушать границы чужого личного пространства.       Только сидя у этого фонтана он, наконец, словно позволил сбросить с себя весь груз усталости и ответственности. Его спина больше не ровная, его взгляд — уставший и немного потерянный. Шарф лежит совсем рядом, словно служа незримой перегородкой между ними. Ей кажется, что он здесь совершенно точно не к месту, ведь после пережитого между ними просто не может быть никаких преград, ведь так?       — Что ж… Признаюсь, ты умеешь удивлять.       — Простите?       Женщина растерянно моргает, не совсем понимая, что именно имел в виду Катакури. Он же, словно намеренно сохраняя молчание, всматривался куда-то в небо, немного откинув голову и расслабленно прикрыв глаза. Вид сидящего на бортике фонтана мужчины был настолько умиротворённым, что ей захотелось отпечатать этот образ на изнанке век, чтобы никогда не забывать. Катакури же вновь прервал молчание, звуча приглушенно и тихо.       — Я совершенно точно не ожидал, что Вы, принцесса, сможете дать достойный отпор похитителям, да ещё и будете так мастерски владеть холодным оружием. Откуда оно, кстати?       Нарочито вежливое обращение звучит как тонкое издевательство, причем ничем не прикрытое. Она фыркает, стараясь передать всё, что думает по поводу подобных подколов, однако обижаться даже не думает.       — Смузи подарила, почти сразу, как мы прибыли на Пирожный остров. Сказала, что нож под рукой всегда пригодится. И пользоваться им научила она же.       — Понятно, почему манера держать рукоять показалась мне знакомой. Ты действительно достойная ученица, раз смогла за столь короткий срок научиться прилично держать нож.       — Вы пытаетесь похвалить меня или оскорбить?       — А ты как думаешь?       Они ненадолго замолчали, погруженные в вязкую ночную тишину. Мэйбелинг глупо улыбалась, смотря в небо, а Катакури молча покачивал ногой в такт неизвестной мелодии. Тишина окутывала комфортом и уютом, чем-то тёплым и домашним. Невольно ей вспомнился тот самый сон, с которого всё началось. Тогда они точно также любовались ночным небом, изредка нарушая тишину. Надо же…       Вдруг ей захотелось сказать ему. Поведать обо всём: о чувствах, о том, как долго старалась скрывать их, как мучилась во время его реабилитации, как радовалась каждому несмелому шагу с его стороны. Порыв был настолько сильным, что Шарлотте пришлось приложить все усилия, чтобы не открыть рот. Её потуги были так заметны, что Катакури невольно обратил на это внимание, смотря на неё с явным вопросом в глазах. Пришлось импровизировать.       — Я рада, что Вы спасли меня. И рада, что смогли поладить с моим братом. Когда мне что-то угрожает, он… Становится не самым приятным человеком.       — Кхм… Да уж.       Катакури решил не сообщать ей, как часто мечтал повесить её ненаглядного Ричарда на самой высокой мачте, пока они добирались до места её заточения. Разозлённый Ричард Санти был ублюдком. Ричард Санти, волнующийся за свою сестру был и ублюдком, и упорным ослом одновременно. И если бы не мысль о том, что Мэйбелинг совершенно точно не обрадуется трупу любимого младшего брата и никогда не простит Катакури, если узнает о его причастности к убийству, Ричард Санти давно кормил бы своей тушей морских королей.       Шарлотта поправила подол своего платья и взглянула на Катакури. Пристальный взгляд прошелся по каждому участку его тела, вызывая непроизвольные мурашки. Мужчина слабо поёжился, но прерывать Мэйбл не спешил, давая возможность ей завершить задуманное. Меж тем, внимательно изучив тело Катакури, женщина подняла взгляд и посмотрела прямо в его глаза. Так, словно собралась вывернуть его душу на изнанку. И знаете, он был готов вручить ей свою душу на блюдечке, только чтобы она продолжала смотреть на него вот так.       — А Вы сами? Я забыла поинтересоваться, когда мы только взошли на борт. Вы не получили ранений?       — Лишь пара ссадин. Пустяки. — он отмахнулся сразу же, потому что если дать ей хотя бы малейший повод усомниться в его здоровье, обычный разговор превратиться в настоящий допрос.       — Когда Вам вытаскивали осколки рёбер и накладывали тридцать швов на рану, Вы тоже говорили «пустяки». — достаточно холодно заметила она, приподняв брови в немом жесте укора.       Катакури закатил глаза. Снова. С тех самых пор, как он вернулся на Комуги после столь долгого и упорного лечения, Мэйбелинг словно с цепи сорвалась. Она постоянно интересовалась его здоровьем, присматривалась к походке, мелкой мимике или обыденным жестам, пытаясь выявить малейшие признаки дискомфорта или новых, ещё не вылеченных ранений. Вишенкой на торте можно считать периодически выскакивающие острые фразочки, которые Шарлотта говорила исключительно для того, чтобы заставить Катакури более внимательно следить за своим состоянием и, возможно, испытать чувство вины за то, что его жена, чёрт возьми, буквально умирала от волнения из-за его «пустяков».       На все еë слова, острыми шпильками впивающиеся куда-то в область сердца (а может и в само сердце), он старался не реагировать, но всë равно невольно удивлялся подобному рвению. Конечно, вполне обыденно интересоваться здоровьем того, кто живет с тобой в одном доме, но... Даже для простых знакомых это излишне.       Шарлотта вдруг замер, хватаясь за хвостик ускользающей мысли. А давно они были «просто знакомыми»? Как и когда их отношения стали становиться всë крепче и теплее? С какого момента Катакури стал прислушиваться к просьбам и мнению своей жены, беспокоиться о ней и заботиться о еë комфорте? Как давно Мэйбелинг поселилась в его голове, выстроила между ними хлипкий мостик доверия, что с каждым днëм укреплялся всë сильнее?       Когда это началось? Когда он подарил ей кольцо? Когда позволил заведовать кухней, зная о еë силе и буквально вручив ей свою жизнь? После еë дня рождения? В момент его реабилитации после сражения? Когда? Когда Мэйбл стала занимать в его жизни особое значение? Почему это произошло? И согласится ли она занимать особое место в его жизни, ощущать то, что ощущает он?       Незнакомое доселе чувство покалывало где-то в груди, обволакивая покрытое слоем льда сердце. Эта женщина сумела растопить большую его часть, но тонкая корочка всë еще оставалась, не давая ощущать абсолютно всë. Отчего-то Катакури казалось, что сломай Мэйбелинг этот лëд — его сердце затопит, сожжет и изрежет то обилие чувств, что умещалось внутри.       Но ломает ли Мэйбелинг лëд целенаправленно или же он разлетится в пыль совершенно случайно? Катакури не хотел узнавать. Не хотел рисковать Мэйбелинг и только-только выстроившимися между ними отношениями. Чëрт, он стал до ужаса сентиментальным.       — В этот раз раны и правда пустяки. Всего лишь две царапины, да и те неглубокие. Их даже обрабатывать не нужно, сами заживут.       Каждое слово будто ножом проходилось по сердцу Мэйбелинг, оставляя глубокие кровоточащие порезы. Неужели он не понимает, как сильно ранит её подобным отношением к себе и своему телу? Неужели не видит, что она готова рвать на себе волосы при виде малейших повреждений на его коже? Неужели ему наплевать?       — И всё-таки я рекомендую Вам обработать раны, чтобы не допустить развития инфекции. Даже такой сильный пират как Вы не защищен от заражения крови.       Мэйбл видела, как Катакури изо всех сил сдерживается, чтобы не сказать ей что-нибудь язвительное или вовсе уйти, оставив одну. Она видела, как Катакури пытается привыкнуть к тому, что кто-то кроме родных братьев и сестёр может всерьез заботится и искренне интересоваться. Она видела, что он пытается. И именно это не давало её сердцу разбиться окончательно.       — Я обработаю. Мне кажется, ты придаешь слишком много значения моему здоровью.       Внутри Шарлотты словно что-то прорвало. Мэйбелинг вдруг с пугающей ясностью осознала: сейчас. Именно сейчас ей нужно раскрыть все карты, вывернуть душу и отдать собственное сердце. Если она не сделает этого сегодня, то не сделает никогда. Поэтому она встаёт с ограды и поворачивается в сторону Катакури. Тот смотрит на неё с плохо скрываемым удивлением, совершенно не представляя, что она может сделать сейчас.       Подойдя чуть ближе, женщина не отказывает себе в желании обхватить его лицо руками. Большие пальцы поглаживают острые скулы, проходят по контурам шрамов, словно согревая их. Мужчина перед ней совершенно потерян, что, впрочем, к лучшему. Пока он в растерянности, он ничего не может сделать. Склонившись над его лицом, она смазано целует его в область скулы, а после отстраняется, смотря на него таким взглядом, наполненным печалью и щемящей нежностью, что Шарлотте Катакури захотелось повеситься.       — Вам не стоит относиться к своему здоровью столь халатно. Я буду переживать за Вас постоянно, даже если Вы просто порежетесь бумагой или уколете палец во время приëма пищи. Я буду рвать на себе волосы, если узнаю, что Вы вновь пострадали из-за кого-то. Я без промедления убью того, кто захочет посягнуть на Вашу сохранность. Я даже готова положить своë сердце на алтарь и следовать за Вами до конца Вашей жизни, если от этого будет зависеть Ваше благополучие. Он чувствует, что сейчас произойдёт нечто невероятное. Нечто, что перевернёт его внутренний мир. Мэйбелинг прямо сейчас собственноручно переворачивает абсолютно всё внутри него и совершенно не подозревает об этом. Катакури надеялся на многое. Он ждал многого. Но даже в своих самых смелых мечтах он не ожидал, что весь его внутренний мир разобьется вдребезги всего-лишь от восьми слов, произнесённых этими губами. — Всë потому, что я люблю тебя, Шарлотта Катакури. Она чуть склоняется вперëд, осторожно подцепляет лежащий рядом шарф пальцами, а после заботливо обматывает его вокруг шеи пораженного Катакури. Пока он силится выговорить хоть что-то, пытаясь справиться с несвойственной ему сухостью в горле, Мэйбелинг слабо улыбается… — Поднимается ветер. Постарайтесь не простудиться.       …и молча покидает сад, оставляя опустошенного Катакури одного, вместе с разбитой душой и пылающим сердцем.