Глава 3: Что-то на родном

***

— Так в чем дело? — спрашивает ее Фобос несколько дней спустя. Сегодня они занимаются балетом в танцевальной студии, где тренируются Джейс и Крис, и просто ждут появления Калеба и тренера Локи. Напиток Калеба стоит в подставке за сумкой Корнелии — латте, который он попросил ее принести вместо обычного чая со льдом. Она спрятала его там на случай, если кто-нибудь попытается его отобрать. Корнелия продолжает растягиваться, ее мышцы расслабляются. — Что ты имеешь в виду? — Между тобой и Калебом, — уточняет Фобос. Он колеблется, и Корнелия точно знает, о чем он собирается спросить. — Типа: Кто вы оба? — Люди, — невозмутимо говорит Корнелия. — Фигуристы. Иногда и студенты университета. Фобос смотрит на нее. — Ты понимаешь, что я имею в виду, — говорит он. Кажется, он понимает, насколько настойчиво звучит, потому что внезапно отступает. — Я имею в виду, только если ты хочешь ответить. Корнелия фыркает. — Все в порядке, — Она начинает с вытягивания ноги — ее подколенные сухожилия слегка покалывают в знак протеста, когда она делает выпад вперед на правой ноге. — Он… я не знаю. Он тот, кто очень много значит для меня. — Много в каком смысле? — Думаю, многое во… во всех смыслах, — Корнелия делает глубокий вдох, позволяя мышцам расслабиться. — Что я могу вообще сказать? Он просто Калеб. — Просто... Калеб? — Ага, — Корнелия позволяет себе подумать об этом и немного вздрагивает, когда случайно перенапрягается. В последнее время у нее болит спина; и, кажется, ей придется обратиться к физиотерапевту. — Он как… человек, который всегда будет со мной, что бы ни случилось. — Оу, — протягивает Фобос, звуча ошеломленно. Пауза, во время которой Корнелия дышит — вдох, выдох, еще больше растягивая мышцы. — Но разве это не усложняет ситуацию? Корнелия хмурит брови. — Что усложняет? Краем глаза она видит, как Фобос выпрямляется и пожимает плечами. — Я не знаю. Жизнь, я думаю. Жизнь. Свидания, шанс с кем-то встречаться. Встречаться. Корнелия предпочитает ничего не говорить в ответ. Очевидно, это неправильно: как только она выпрямляется, правая сторона ее тела полностью расслаблена, она обнаруживает, что Фобос смотрит на нее так, будто у нее только что выросла вторая голова. — Корнелия, ты не ходишь на свидания? Корнелия вздыхает. — Я имею в виду, что никогда особо об этом не думала, — лжет она, передвигаясь, чтобы поработать над вытягиванием левой ноги. — Но не совсем? Наверное. — Но почему нет? Ты очень красивая. Это заставляет Корнелию улыбнуться. — Спасибо, — отвечает она, слыша в своих словах собственный смех. — Но на самом деле мне это просто неинтересно. А даже если бы и было, у меня нет на это времени. Фобос задумчиво наклоняет голову. — А Калеб с кем-то встречается? От мысли о свиданиях Калеба Корнелии становится немного плохо. Она сглатывает, изо всех сил стараясь игнорировать свои эмоции; им здесь нет места — ни сейчас, ни когда-либо. — Не то чтобы я знала, — бормочет она. — Хотя я не уверена. Можешь спросить его сам. — Спросить меня о чем? — Из дверного проема раздается голос Калеба. Он немного запыхался, как и всегда в среду: Корнелия знает, что у него дерьмовое расписание по средам, и неделями слушала, как он жалуется на это, когда начался семестр. Тем не менее, ему всегда удается как-то выкрутиться. — Наконец-то ты явился, — усмехается Корнелия, хотя в ее словах нет ни капли настоящего гнева. — Кстати, твой латте за моей сумкой. Пришлось пронести его мимо портье. Калеб посылает ей воздушный поцелуй. — Спасибо, — бросает он, направляясь к тренировочной сумке Корнелии. Отодвигает ее в сторону, легко находя латте, а звук, который он издает, когда делает глоток, следует считать непристойным. — Боже, Корнелия, Ты лучшая. Правда. Корнелия закатывает глаза, не в силах остановить учащенное сердцебиение. — Да, да, — говорит она. — Пофиг. Ты должен мне. — Я компенсирую тебе все, что ты захочешь, — опрометчиво обещает Калеб и делает еще один большой глоток. — И о чем ты собирался меня спросить? Корнелия поворачивается к Фобосу, ​​приподняв бровь. Фобос нервничает из-за такого внимания, и на мгновение кажется, что он собирается отступить, но в конце концов его любопытство берет верх. — Калеб, ты встречаешься? Вопрос заставляет Калеба задуматься. — Типо гулять? — Ну например, прогулки, — поясняет Фобос. — Свидания. — Воу, — Калеб делает глоток, думая, и Корнелия ненавидит то, как напряжение скручивается в ее животе до самого горла, ненавидит то, что она тоже сидит на краю лавочки, затаив дыхание, ожидая ответа Калеба. В конце концов, Калеб снова привлекает к себе внимание. — Не совсем, — говорит он, и желудок Корнелии сжимается, и ей приходится сдерживать себя, чтобы не вздохнуть с облегчением. — Просто... это последний год обучения в университете и катанием у меня действительно нет времени. Он собирается уйти, но затем останавливается, и что-то нечитаемое мелькает на его лице. Его взгляд метнулся к Корнелии, и было в нем что-то понимающее, и Корнелии пришлось удержаться, чтобы не отвести взгляд. — Кроме того, — говорит он, сохраняя свой голос легким. — Мне не нужно встречаться, когда у меня есть Корнелия, — уголок губ Калеба изогнулся в чем-то искреннем. — Она моя вечная девушка. Корнелия краснеет. — Я говорила, чтобы ты перестал называть меня так. Калеб качает головой. —Никогда, — обещает он, а затем исчезает за дверью, чтобы переодеться в раздевалке.

***

—Мы не можем, — выпаливает Корнелия, крепко сжимая Калеба, ее ногти оставляют следы в форме полумесяца на его коже. Она вздыхает, затем еще раз, чувствуя, что вот-вот лопнет, развалится на части, в руках Калеба. — Калеб, мы… мы обещали. — Я знаю, — шепчет Калеб в ответ, его губы касаются ее пульса, а искры бегут по ее позвоночнику. — Но Боже, Корнелия, я…

***

Воскресенья — единственные дни, когда у них нет тренировок. Корнелия просыпается в восемь утра, валяется в постели до десяти, а затем отправляется на поиски еды. Почему-то она не удивляется, обнаружив Калеба на кухне, жарящего что-то на плите. Корнелия просто прислоняется к дверному косяку, скрестив руки на груди. — Я так устала видеть твое лицо. Калеб даже не оборачивается. — Моя плита перестала работать, понятия не имею, почему. Корнелия мычит. — Ты пробовал ее снова включить и выключить? — спрашивает она, пробираясь на кухню, чтобы заглянуть ему через плечо. На сковороде есть яйца, а в контейнере — рис, поэтому Корнелия занимается тем, что поджаривает несколько ломтиков хлеба в тостере и раскладывает рис по мискам. — Нет, — недоверчиво отвечает Калеб. — Как я могу это сделать, если она просто перестала работать? Корнелия закатывает глаза. — Ты вообще включил ее в розетку? Калеб замолкает. — По-моему, я никогда не выключал плиту из розетки, — задумчиво протягивает он. — Где штекер? Где я должен его искать? — За… знаешь что, неважно, — бурчит Корнелия, тяжело вздыхая. Она достает из холодильника несколько яблок и апельсинов, берет разделочную доску, чтобы нарезать их. — Завтра я проверю лично. — Спасибо, ты моя спасительница, — Калеб раскладывает яичницу по тарелкам, а затем ставит их на обеденный стол , где уже разложены все ее столовые приборы. — Я серьезно. Как я должен выживать без плиты? — Ты справишься, — сухо отвечает Корнелия, нарезая яблоки на четвертинки. — Ты будешь готовить мне еду? — Естественно, нет. — Тогда я могу умереть, — драматично заявляет Калеб, плюхаясь на стул. — Я не могу жить без домашней еды, Корнелия, не могу. — Перестань драматизировать, — нежно протягивает девушка, заканчивает нарезать яблоки и приступает к апельсинам. В то же время хлеб заканчивает поджариваться; Калеб вскакивает на ноги, чтобы схватить его. —В худшем случае ты просто купишь новую плиту. — Пожалуй, — говорит Калеб. — Но у меня столько воспоминаний с этой плитой, Корнелия. Мы были вместе долгое, славное время. — Долгое, славное время… в прошлом году? — Дело не в количестве проведенного времени, — настаивает он. — А в качестве. Корнелия закатывает глаза, сгребая нарезанные апельсины на тарелку и ставя ее на стол. — Пожалуйста, перестань болтать и ешь. — Да, мэм. — Калеб садится и демонстративно откусывает большой кусок еды, раздувая щеки во время жевания. Он всегда выглядит как хомяк. Корнелия ненавидит, насколько это мило. Они доедают остаток завтрака молча, лишь изредка вступая в разговор, когда им нужно что-то передать. После этого уборка — это негласное соглашение; Калеб складывает тарелки и оставляет их мыть Корнелии, пока сам вытирает стол, а затем околачивается на кухне, прокручивая ленту в телефоне, ожидая подругу. Когда она заканчивает, они несут остатки фруктов в гостиную, определяя их на журнальный столик. Корнелия плюхается на диван, а Калеб сворачивается рядом с ней, его голова лежит у нее на плече. Его тело — одна длинная линия, прижатая к ее боку, тепло его кожи просачивается сквозь ее ночную рубашку, и Корнелия наслаждается этим ощущением немного больше, чем следовало бы. — Шестая серия, да? — уточняет она, указывая на драму, которую они сейчас смотрят. Она чувствует, как Калеб кивает ей в плечо. —Да, — говорит он. Садится, рукой убирает ее волосы с плеча, прежде чем устроиться рядом с ней, его теплое дыхание дует ей на ключицу. По какой-то причине это заставляет кожу Корнелии гореть. Корнелия сглатывает, игнорируя учащенное сердцебиение. —Давай, — говорит она и еще больше расслабляется на диване, пока играет вступительная музыка. Воскресенья — единственные дни, когда у нее нет тренировок, но она все равно проводит их с Калебом.

***

Их попадание в орбиты друг друга, было простым, легким и все же, оглядываясь назад, таким неизбежным. Ей было всего семь, ему — восемь. Они катались вместе под руководством тренера Локи несколько недель — Калеб все еще был немного неуклюжим в своих коньках — и они ни разу не обменялись ни единым словом, несмотря на то, что катались вместе. Корнелия отрабатывала свои повороты на одной стороне катка, расстроенная тем, что не может сделать это правильно, в то время как Калеб практиковал свои скольжения вперед одной ногой на другой. Корнелия помнит, как наблюдала за ним, когда она остановилась на минуту, отметив решительное выражение на его лице, как будто ему нужно было или сделать все правильно сегодня, или умереть, в муках попыток. Но видите ли, его стойка была совершенно неправильной. Поэтому Корнелия, в порыве импульса, подъехала к нему, резко остановившись всего в нескольких метрах поодаль. — Я думаю, тебе стоит сильнее сгибать колени, — властно сказала она, и Калеб поднял глаза, на его лице отразилось что-то вроде раздражения. Он выглядел так, будто собирался возразить, сказать что-то вроде «оставь меня в покое», когда что-то, казалось, заставило его остановиться, выражение его лица ослабло. Через мгновение он кивнул и последовал указанию, согнув колени немного сильнее. Ему потребовалось еще несколько попыток, прежде чем он освоился, и когда ему удалось сделать шесть скольжений вперед на одной ноге, он развернулся к ней, а его глаза загорелись от радости. Корнелия ухмыльнулась ему, показала большой палец вверх, а затем отказалась от своей практики поворота, чтобы отточить скольжения вперед на одной ноге с ним. Когда тренер Локи позвал их через десять минут, она была более, чем уверена, что у них будут проблемы. Но тренер Локи лишь улыбался, в его выражении лица было что-то понимающее. — Можешь делать скольжения с Калебом? — спросил он. Она согласилась. Они болтали все время, катаясь на коньках, оттого и узнать, что его полное имя Калеб Кроссник, что он из Ноттингема и что он занимается катанием, потому что хочет стать лучше в сноубординге не составило труда. —Как катание на коньках помогает в сноубординге? — спросила Корнелия, вся озадаченная. — Понятия не имею, — быстро ответил Калеб. —Но мне весело. Когда они вернулись к уголку слез и поцелуев, тренер уже разговаривал с ее мамой и мамой Калеба. — Вы видели это? — спрашивал он, глаза его горели. — У них такой естесвтенный синхрон — я думаю, если бы мы тренировали их вместе, мы могли бы достичь чего-то великого. Обе мамы переглянулись друг с другом, совершенно сбитые с толку, совершенно ничего непонимающие. Но затем нерешительно согласились, и на следующей неделе, когда Корнелия пришла на тренировку, тренер Локи оповестил, что теперь они с Калебом будут тренироваться как партнеры в танцах на льду в течение следующих нескольких недель. После этого все встало на свои места.

***

Дни гала-концертов не вызывают такого беспокойства, как дни соревнований, но Корнелия все равно нервничает, ерзает в своем костюме, ожидая, когда ее вызовут на лед. Рядом с ней Калеб. Внешне спокоен, собран; он всегда куда лучше нее умеет держаться, лучше взаимодействует с прессой. И их много. Прессы, то есть спортивные журналисты из всех СМИ сидят на трибунах, ожидая возможности осветить свои выступления. Много известных имен в сообществе фигурного катания: бывшие члены национальной сборной, всемирно известные тренеры и фигуристы. Все они здесь, чтобы посмотреть, что может предложить Великобритания сообществу фигурного катания, все они здесь, чтобы посмотреть на Калеба и Корнелию, которые только что откатали свой последний сезон, имеют за плечами несколько громких побед и четвертое место на Олимпийских играх. Их замечают. Все больше людей начинают обращать на них внимание. Корнелия думает, что сейчас она просто выбьется из сил. — Успокойся, — говорит Калеб, протягивая руку, чтобы ущипнуть Корнелию за тыльную сторону ладони. Его волосы зачесаны назад, открывая лоб, и это, в сочетании с белым и синим электриком его костюма, делает парня похожим на ледяного принца, как его называют. — Это просто представление. Корнелия лишь качает головой. — Это не просто представление, — говорит она, теребя при этом рукав; она всегда чувствует себя неловко в своем костюме вне льда, никогда не может носить его так, как это делает Калеб. Ей не хватает уверенности, не хватает харизмы. — Это как, это... Это представление перед всеми, кто имеет значение, думает она, но не говорит, ее горло пересохшее от нервов. Они все чего-то ждут, и я... — Успокойся, — повторяет Калеб и на этот раз тянется, чтобы взять ее за руку, фактически останавливая ее ерзание. Он всегда легко улавливал молчание и невысказанные слова Корнелии, всегда мог прочитать, что у нее на уме, с одного взгляда. Именно это делает их такими идельными на льду — они думают в тандеме, реагируют в тандеме. — С нами все будет хорошо, Корнелия. Мы тренировались для этого. — Но будет ли? — спрашивает Корнелия. — Потому что, Калеб, это как... они смотрят, наблюдают за нами. — Я знаю, что они смотрят, — отвечает Калеб. — Но мы готовы показать им, правда? —Да, но... — Никаких "но", — Он отпускает ее руку, чтобы обнять за плечо, и контакт дейсвтует, помогает Корнелии легче дышать. — Мы сделаем это. Ты мне доверяешь? — Доверяю, — выдыхает она, даже не задумываясь об этом. Улыбка Калеба становится шире. — И я доверяю тебе, — просто говорит он. — Я доверяю нам. Теперь дыши, ладно? Обещаю, что с нами все будет хорошо. — Ты много чего обещаешь, — указывает Корнелия, пытаясь поддразнить, но слишком нервничает, чтобы это сработало. — Да, и я сдержал все обещания, не так ли?— Корнелия чувствует что-то мягкое у виска, едва заметное прикосновение губ к коже. — Я всегда с тобой, Корнелия. Всегда. «На льду, Корнелия Хейл и Калеб Кроссник», — кричит диктор, его голос гремит из динамиков. Рука Калеба падает с ее плеч, снова сжимая руку Корнелии, и Корнелия изо всех сил старается улыбнуться так, как она тренировалась. Три шага на лед. Калеб окликает тихо, его голос едва слышен. — Эй. Корнелия чувствует, как предвкушение нарастает в ее животе — то, что легче, то, что прогоняет нервы. — Что? В голосе Калеба слышна ухмылка. — Я ляблю тебя, — говорит он, как всегда перед откаткой, и его слова заставляют узлы в животе Корнелии ослабнуть, а ее улыбка превращается во что-то более искреннее.