Повезет в следующий раз

Я не смогла забыть Стрейда. Нет, ни на минуту я не забывала тот дом и подвал. Всякий раз, как я разговариваю с человеком, я представляю, как ему, еще живому, вытаскивают и обнажают кишки, а я подбираю их и мну в своих руках, как антистресс, играясь, как ребенок, с мягкой кровоточащей массой, на радость ублюдкам с платного канала. Я ходила на терапии. Ждала лечения временем. Пыталась простить не только его, но и себя за все ошибки и пропущенные моменты, которые привели к тому, чего можно было избежать. Я лечила себя и впитывала нормальную жизнь день за днем. Тем не менее, забыть Стрейда не получилось. Возможно, получилось, но не до конца. Потому что забыть Стрейда — это потерять частицу себя. Конечно, в конце концов, я зажила, и недурно. Я стала ходить в продуктовый магазин с небольшим списком покупок, закатывать глаза на растущую цену стирального порошка, улыбаться кассиру, который часто говорил, что ему нравится мой наряд. Я ходила на свидания, пила кофе и напевала любимую песню, готовя ужин. Но внутри, внутри себя, я все еще там — все еще стою на последней ступеньке подвальной лестницы, слушая гортанные крики какой-то женщины, чью кожу расплавляют воздуходувным пистолетом. Все еще цепляюсь за Рена посреди ночи, вздрагивая, когда его руки блуждают по недавней выемке, наспех зашитому порезу — несчастный случай, шепчет он, а я не уверена, верю ли ему. А ведь именно это со мной произошло. Несчастный случай, да и только. Конечно, потребовались годы, чтобы хотя бы приблизиться к этому подобию нормальной жизни. Несколько лет ушло на лихорадочные прятки, беготню с места на место без всяких бумажных следов, которые могли бы привести к тому, что какая-нибудь сволочь, подписавшаяся на пыточное порно Стрейда, шмыгнула бы ко мне в дверь, жаждая продолжения. Я так и не рассказала никому, откуда я убежала, не показала точного направления и точно не сказала имя человека, похитившего меня. Возможно, нужно было так поступить. Но страх того, что меня найдет какой-нибудь ублюдок, подписавшийся на пыточное порно Стрейда, был слишком велик. Со временем я поняла, что не это было моим главным страхом. Рен. Человек моего горя. Я не знала, что с ним стало и что он сделал после моего побега. Что он сделал с трупом? Сбежал ли он из проклятого дома, украв деньги, заработанные сломленными жизнями? Он был моей главной тайной, так и не появившийся в моей жизни спустя несколько десятилетий. Я никому не рассказала о Рене — учитывая большую вероятность того, что он так и остался в доме Стрейда, слишком боялась, что обстоятельства могут сложиться против него. Дура. Со временем я остепенилась. Потихоньку. Кусочек за кусочком. На это тоже ушли годы — на обустройство. Оно началось с того, что я стала жить в квартире больше трех месяцев подряд. Началось с того, что в продуктовый магазин я пошла только в солнцезащитных очках, а не в очках, парике и самой непримечательной одежде, которую можно было достать из корзины. Началось с того, что я стала искать настоящую работу, а не просто сомнительную, где платят наличными и быстро. Все закончилось в причудливом маленьком доме, который я делила с мужем последние пять лет. Все закончилось скромной карьерой, которую я построила после возвращения в колледж. Закончилась жизнь, которую я построила для себя сама: хрупкая и немного нестандартная, но все же жизнь. Я не смогла бы выжить, если бы не приспособилась. Человек может вынести много ужасов, прежде чем полностью сломается, а потом поддастся течению спасительной адаптации. То, что мой муж не возражал против моих… отличий, было подарком. Настойчивое требование обеспечить безопасность дома, стремление к уединению, медлительность, с которой я доверяла незнакомцам — если вообще доверяла. Но некоторые вещи его все же беспокоили. Он ворчал на то, что я не пользуюсь социальными сетями, а однажды мы ужасно поругались, когда его сестра разместила в интернет мою фотографию, которую я с яростными слезами потребовала удалить. В глубине души я не могла винить мужа за то, что он противился моей реакции, похожей на истерику. За то, как он иногда вздыхал, когда я запирала входную дверь на тройной замок и электрический датчик. За то, как иногда у него отвисала челюсть, когда я делала что-то, что было ненормальным для тех, кто не был жертвой длительных пыток серийного убийцы и производителя порнофильмов. Потому что в глубине души я знала, что меня все еще преследуют призраки того подвала. Стрейд, жертвы пыток, Рен и я сама, дрожащая как лист, истекающая кровью на бетон. Я знала, что я никогда не смогу переступить порог и стать такой, какой была раньше, даже если человек, с которым я каждую ночь спала в одной постели, не догадывался об этом. Но. Всегда есть «но»… …это нормально. Это нормально, что я никогда не смогу вернуться назад; нормально, что я стала новой версией себя; нормально, что я не в порядке и никогда не буду в порядке в полном смысле этого слова. Моя жизнь была жизнью, которую я создала дрожащими пальцами, что-то выцарапывая грязными ногтями. Она не была идеальной, но она была моей. О чем еще я могла просить после Стрейда? О чем еще я могу просить после всего? … Я даже не должна была быть там. Это был мой выходной, и мой календарь был до отказа забит обыденными делами. В расписании того дня, конечно, не было места для расходов в книжном магазине, но иногда же нужно просто немного пожить, не так ли? Я нашла потрепанную «Кэрри» Стивена Кинга в мягкой обложке рядом с подозрительно нетронутой книгой «Как уберечь свой дом от утопления», у которой, вероятно, еще не сломан корешок. Я уже собралась идти дальше, как вдруг подумала: мой дорогой муж будет очень рад увидеть вторую книгу у себя на полке. Полезный материал. Я потянулась к этой книге, ухмыляясь, как вдруг другая рука потянулась к «Кэрри». Пальцы и локти столкнулись, и легкий румянец неловкого смущения прилил к щекам. — Извините! — мой голос даже повышается на октаву — раздражающая привычка, которую я пытаюсь из себя изгнать. Незнакомец отстранился и пробормотал свои собственные негромкие извинения. Они прозвучали так же неловко, как и мои, что заставило меня выдохнуть. Я повернулась, чтобы посмотреть на незнакомца, смущенно улыбаясь, и на мгновение подумала о том, чтобы взять для него «Кэрри» или нахально спросить, не собирался ли он взять книгу от утопления… Но когда я повернулась к нему, все мысли и нахальство улетучились. И не потому, что мужчина передо мной был одет в хорошо сшитый деловой костюм и подходящую к нему фетровую шляпу; не потому, что темно-серый цвет был дополнен бордовым галстуком, как будто он отправился на встречу или приехал из большого города, где такие наряды часто можно встретить в магазинах и кафе в обеденные часы. Не потому, что стоящий передо мной мужчина привлекателен: рыжие волосы с легким серебристым отливом торчали из-под шляпы, а его одеколон, мягкий, но пряный, щекотил мне нос. А потому, что передо мной был Рен. Он был старше, да. Его волосы и лицо испещрены следами времени, как и мои. На его лице есть шрамы, которые я помню — некоторые были сделаны при моем присутствии, а некоторые остались от того серого времени, когда Стрейд еще не встретил меня, — а некоторые я не помнила. Мое тело тут же облилось свинцом, а горло сжалось. Речь и движения стали чужими, непостижимыми, ведь передо мной был Рен. Мне потребовалось мгновение, чтобы прийти в себя. Нет, два мгновения. Нет, три. Наконец я смогла говорить, хотя заветное слово вышло хриплым, словно каждая капля слюны во рту исчезла, как только я увидела его. Возможно, так оно и было. — Рен? Он моргнул. Его глаза сузились, брови нахмурились. В какой-то ужасный миг мне причудилось, что меня отбросило назад по ступеням подвала из-за резкого толчка Стрейда мне в ребра. Показалось, что темные кустистые брови нахмурились в раздражении, а не в веселье, как обычно. Но тут выражение лица Рена открылось в эмоциях, расширилось в чувствах — ровно настолько, чтобы я поняла: он знает, кто я, и я рядом, в книжном магазине, спустя десятилетия; не там, не в подвале, где мы оставили гнить труп Стрейда. Рен — а он и есть Рен — приподнял шляпу, его губы развернулись в улыбке, заставившей мое сердце болезненно сжаться, и в знак приветствия показал нижние края ушей. Он произнес мое имя, и у меня зазвенело в ушах, высоко и звонко. По правде говоря, я уже представляла себе этот момент. Бесчисленное количество раз. Обычно ночью, но иногда и нет: долгая поездка в автобусе с головой, прижатой к оконному стеклу, тоже была отличным временем для таких мыслей. Я представляла, как когда-нибудь найду Рена, причем самыми разными способами. В некоторых фантазиях я искала его номер (глупая и неосуществимая идея, потому что Рен никогда не стал бы где-либо светить своим номером, как, впрочем, и я), звонила ему, встречалась в парке и извинялась до тех пор, пока легкие не атрофировались. В другой фантазии я сталкивалась с ним в другом месте, в магазине или парке — по чистому совпадению, настигшему меня в реальности. Иногда я воображала, что он сам находит меня, предлагая встретиться в общественном месте, потому что знает, учитывая общий жизненный опыт — я испугаюсь другого расклада. В своих мечтах я готовила речь. Конечно, она всегда была трогательной. Кульминацией становились нежные, невыносимо сладкие объятия и расставание в знак взаимопонимания. Может быть, с номерами телефонов друг друга на листках бумаги. Но это были мечты. В реальной жизни у меня запершило в горле, глаза загорелись от слез, стремившихся выйти наружу, и все от груди до щек показалось горячим и опухшим. В реальной жизни в мой мозг проникли не мечты, а кошмары: те кошмары, в которых он ненавидит меня, в которых он говорит, что я бросила его, забыв его, как пустое место, в которых он выливает на меня мои же страшные разговоры, произнесенные шепотом в темноте. В реальной жизни я заикалась, ожидая кошмарного худшего: — Рен! Мне жаль. Прости меня. Мне не нужно было… не нужно… Рен поднял руку, а его брови снова нахмурились. Он произнес мое имя, дважды. Мягко. — Все в порядке, — сказал он негромко. Я не понимала, что он имел в виду: все в порядке с тем, что я его бросила, или что все будет хорошо, или что он в порядке, или… Рен, должно быть, почувствовал, что я начала дышать неровно. Он положил твердую руку мне на плечо. Так он делал раньше, когда я начинала думать о том, что умру в том доме, что меня по-настоящему настигнет ужасная смерть там, а от одной мысли о смерти мне хотелось вгрызться в собственную кожу. Это его действие возвратило меня на землю, отчего плакать захотелось уже по другой причине. На лице Рена появился оттенок какой-то липкой жалости, когда он улыбнулся мне: — Почему бы нам не пойти куда-нибудь, где можно присесть и поговорить? … Я сидела в кафе напротив зверолюда, которого когда-то пытали вместе со мной в подвале дома серийного убийцы. Вокруг нас были люди, но они стали для меня невидимками, может быть, даже ничем. Потому что все мое существо было сосредоточено на Рене, который сидел передо мной со скрытным, но неловким выражением лица. Мы молча ждали, пока бариста сделает наш заказ. С тех пор как мы сели за стол, никто из нас не заговорил первым. Пот начал липнуть к шее, но я не могла даже пошевельнуться — не хотела напугать Рена. Вдруг он убежит, а я… нет. Он не убежал бы. Это видно. Он не такой, как раньше, и я тоже. Прошли десятилетия, и все же… и все же нить, объединяющая нас, все еще существует, правда же? Я никогда не смогла бы полностью ее оборвать. Сколько раз я проводила пальцем по следам на своей коже? А он сколько раз? Может быть, он этого не делал. Может, ему было гораздо лучше, чем мне, и поэтому он выглядел так спокойно, а мне казалось, что сердце вот-вот выскочит из груди. Потому что он не остановился, пошел дальше, а я, глупышка, проснулась в подвале посреди солнечного дня. Его плечи распрямились; мне показалось, что под шляпой его уши навострились. На мгновение меня охватило знакомое чувство. Опасность. Он спускается по лестнице, будет больно… Но Стрейд же мертв. А я жива, и Рен жив, и его внимание привлекло только то, что бариста поставил наш заказ на стойку. И больше ничего. Постепенно мир перестал бешено нестись перед моими глазами. Пот, прилипший к шее, показался смешным, а не страшным. Я восстановила дыхание. — Я все принесу, — тихо сказал Рен, глядя на меня с опаской, словно это он беспокоился, что я сбегу. Боже. Если это так, то его опасения были не напрасны: тогда мне хотелось пулей выскочить из кофейни. Рен встал и остановился. В его глазах появилось что-то мягкое и грустное, когда он взглянул на меня. Часть меня подумала: он скажет, что ему пора идти, признается, что это было ошибкой — встретить меня. Но его губы всего лишь изогнулись в нежной улыбке, и он спросил: — Ты все еще любишь со сливками и сахаром? — Ох… Да, — ответила я на автомате. Но я не любила. Больше не любила. Вкусовые рецепторы сменились, и теперь я пью его черным, без сливок и сахара, когда есть возможность. Мне нравится чувствовать противную горечь гадкого напитка и каждый раз морщиться, обжигая съеживающиеся внутренности. Я наблюдала за тем, как он взял чашки и направился к стойке в углу кофейни, где полно сахара, сливок и маленьких баночек меда. Мой телефон завибрировал, и я тихо чертыхнулась. Это как раз был час, когда я должна была уже быть дома, несмотря на остановку в книжном магазине. Что мне нужно было ему сказать? Что я столкнулась с типом из прошлого, который когда-то был мучеником со мной? Где ты там?! Я взял говяжий фарш на ужин Будешь тако? ;) Мой большой палец навис над экраном телефона. Я знала, что собираюсь солгать. Если я ему когда-нибудь и расскажу о своем прошлом, то это будет не в такой обстановке. Даже я, не особо разбирающаяся в мобильном этикете, знала, что лучше признаться в чем-то подобном с глазу на глаз. Не волнуйся, я наткнулась на старого друга, наконец-то. Он хочет немного потусоваться со мной… В приличном месте! Тако — это прекрасно, но меня не жди в ближайшие часа два! Хаха Это все кажется таким нормальным. И это нормально, не так ли? То, что я веду себя нормально. Это признак того, что я уже далеко продвинулась, если что. Я даже не побоялась взглянуть на сообщения от мужа, что скоро пришли… Опана Приходи поскорее! Расскажешь мне все! Но я не гарантирую, что к твоему приезду останутся тако)) Шучу! наверное Нормальность словно омыла меня, очистила и помогла мне успокоиться как раз тогда, когда Рен вернулся с кружками кофе в руках. Его выражение лица тоже стало легче. Вероятно, он заметил, что с моих плеч будто бы свалился груз, что я старалась выглядеть заинтересованной и, а не так, будто меня вот-вот стошнит на полупустой желудок. Он поставил мою кружку на стол, и я с первого взгляда поняла, что кофе будет очень сладким. Сладкий сливочный кофе, от которого я отвыкла. — Ты живешь поблизости? — спросил Рен, сделав глоток из своей кружки. Обычный вопрос, но он заставил меня фыркнуть. Такие вопросы задают старым школьным подругам, которых не видели сто лет. Мне в ответ нужно было спросить его, когда он выбрался из того подвала, думал ли он когда-нибудь о том, чтобы вскрыть меня или себя, и видит ли он такие же сны, как я. Я сделала еще один глоток кофе. Он действительно был слишком сладким. Но именно таким я его пила в том доме. Лучше же топить свои печали в сливках и пакетиках сахара, которые Стрейд иногда приносил из забегаловок в поисках жертв, чем постоянно хандрить по этому поводу. — Мне правда интересно, — сказал он легким голосом, — Если только ты не против сказать мне, — что-то изменилось в его тоне. Может, появилась некая обида? Боже, как странно снова вслушиваться в чей-то тон, чтобы понять, что он на самом деле значит… Но это был всего лишь Рен. Мне не стоило волноваться. — Все в порядке, — ответила я ему также легко. — Да, может, где-то в получасе езды? Я живу в небольшом домике… Брови Рена поднялись. Не от удивления, конечно, от интереса. Меня успокоило это и то, что он не выпустил какое-нибудь язвительное замечание. — У тебя есть сад? — спросил он. — Ты хотела его завести. В сердце горько-сладко защемило по старым временам. Иногда по ночам, когда мы вдвоем сворачивались калачиком, мы говорили о мире фантазий. Мире, в котором мы никогда не появлялись. Где бы мы были и что бы делали. Иногда я оказывалась в маленьком домике с маленьким садом и в маленьком городке. Что ж. Рассказала ему об этом. О доме и саде. Я даже рассказала ему о своем партнере, и тогда его улыбка слегка дрогнула. Но мне могло это показаться. — У тебя есть дети? — спросил Рен. Если бы он был кем-то другим, это был бы обычный вопрос — такой, который задают всем парам, которые уже давно вместе. С Реном же все по-другому. Все слишком серьезно и искренне. Дети. Ха-ха. Не то чтобы эта мысль никогда не приходила мне в голову… Но их не было. По многим причинам их не было. Разум, тело и воспоминания о подвале работали против меня, и, возможно, часть меня боялась создать что-то, что у меня могли отнять. Могли забрать в чей-то подвал и причинять боль, боль и боль… Рен позвал меня. Его рука покоилась на моей. Я опустила взгляд на его руку и увидела знакомый шрам, увидела, что моя рука под его напряженно дрожит. Подняла взгляд на его лицо. — У меня тоже нет, — мягко сказал он. Как будто он знал, почему я не могла их иметь. Возможно, у него была та же проблема. Об этом слишком больно думать. Поэтому я прочистила горло и медленно убрала руку, позволяя ей лечь на остывающую кружку с кофе. — А ты? Он наклонил голову, медленно и с любопытством. — Я? Он моргнул. Я моргнула в ответ. — Э-э-э… Ты живешь где-то здесь? Он как-то смешливо улыбнулся. — Нет, — сказал он просто и покачал головой. — Я много путешествую… По делам. — О, — ответила я, — По каким делам? В его взгляде мелькнуло что-то знакомое и…острое. Но это что-то быстро исчезло. — По таким, — все, что он сказал. В голове возникло странное чувство. Неясность распространилась по всему телу. Все это слишком… обыденно, слишком нормально! Все совсем не так, как должно было быть! Говорить о доме, саде, детях, работе… Черт, нас же вместе пытали! Мы смотрели, как умирают люди! Помогали им умирать! Речь должна была идти не только о банальных любезностях… Речь должна была идти о восстановлении связи! О той нити между нами, которую невозможно разорвать ни за что в жизни! Может быть, из-за неясности в теле, а может быть, из-за стука сердца, я снова протянула руку к Рену. Мне больно. — Почему ты убежала в тот день? — его мягкий голос поразил в нужную точку. Все прошедшие годы привели к этому вопросу. Вопрос уронил мою руку на стол. Та легкость, к которой на несколько минут привыкло мое сердце, полностью исчезла, и я почувствовала всплески адреналина и колотящееся сердце. Почему я… сбежала? Это и есть вопрос, который я так хотела услышать от него, не правда ли? Вопрос, который привел бы к душещипательному объяснению, извинениям и сентиментальным объятиям, прежде чем мы бы разошлись, возможно, с номерами телефонов в карманах? Но тогда, когда Рен стал реальным, а не выдуманным, я не нашла, что ответить. Я убежала, потому что испугалась. Испугалась, что поклонники ужасных стримов Стрейда найдут меня в том доме. Испугалась трупа Стрейда, гниющего в подвале. И еще я испугалась Рена. Я испугалась стать прикованной к нему или… стать им самим? Его слова, последняя речь… Были страшными. Я слышала его голос вновь и вновь, пока он не померк в мнимых воспоминаниях. Для меня было невозможным понять, почему он вообще это сказал. Алчность поразила его разум? Или ненормальные проявления садизма, раскрывшиеся со Стрейдом, объединились в одно целое сумасшествие? В горле запершило, и я сглотнула. Это был не дневной сон. Это была реальная жизнь. И я должна признаться. — Рен, я… Слова не вышли, потому что мир вдруг закружился. Колючие мурашки по коже, звон в ушах, учащенное сердцебиение — все это было слишком для меня. Мелькнули мысли: сердечный приступ, инсульт, и… Блять! Рука Рена схватила меня за плечо, чтобы я не упала со стула. — Ты в порядке? — я увидела беспокойство на его лице. Его брови нахмурились, он оглянулся по сторонам, говоря кому-то: — Да, я отвезу ее, — на меня накатил очередной приступ головокружения. — Мне вызвать скорую? — он спросил низким успокаивающим голосом. Мой разум вцепился в него. Я не одна, все будет хорошо. Кто-то позаботится обо мне, пусть и придется ехать в травмпункт… Но медицина здесь, как известно, все-таки… Слишком дорогая. И услуги машины скорой помощи обойдутся мне также дорого. — Ты… не мог бы меня подвезти? — я сказала, осознавая, что что-то не так. Слова выходили слишком медленно, немного невнятно. Как будто я была пьяна. Рен качнул головой, и я, с невыносимым головокружением, издала жалкий звук. Он взял мою сумочку и без лишних движений вывел из кофейни. Кто-то, придержавший дверь, спросил что-то, и он сказал, что мы едем в отделение неотложной помощи, поблагодарив за беспокойство. Я умираю? Это инсульт? Последнее сообщение, которое я отправила любви всей своей жизни, касается ужина? Это забавно, если честно. — Рен? — спрашивала я, беспомощная. Я старалась прижиматься к нему так крепко, как только могла, но мои пальцы меня не слушались. Да и все мое тело казалось…не моим. Тяжелым и странным. Пьяным и свинцовым. — Все в порядке, — пробормотал он. — Давай затащим тебя в мою машину, хорошо? У меня не хватило ума поинтересоваться, почему его машина уже стоит на обочине, на всем ходу, с водителем на переднем сиденье. Я потеряла здравый смысл, чтобы задумываться о подобных вещах. Но тогда, еще до того, как я выпила чашку кофе с сильным успокоительным, я не заметила черную машину, преследовавшую нас по дороге к кофейне. Я также не заметила, как она последовала за мной в книжный магазин, и не обратила на нее ни малейшего внимания, когда она выехала со стоянки после того, как я зашла в продуктовый магазин, чтобы купить немного снэков. Видимо, моя бдительность и наблюдательность сильно ослабела после стольких лет. Рен нежно обнимал меня, пока открывал заднюю дверь машины. Она просторная, дорогая. Сиденья из чистой черной кожи, на которой, наверное, не видно пятен. Впереди сидел водитель в шляпе, солнцезащитных очках и униформе. На мгновение мелькнула мысль: «Господи, чем же Рен зарабатывает на жизнь, чтобы позволить себе такое?» — прежде чем Рен наконец усадил несоображающую меня в машину. Голова закружилась еще сильнее, и я сказала незнакомому человеку на переднем сиденье, что мне нужно в ближайшую больницу. Он даже не повернулся, чтобы посмотреть на меня. Странно. Но тут рядом со мной оказался Рен, и я пробормотала ему то же самое. Перечислила свои симптомы — головокружение, спутанность сознания, покалывание в руках. Я попыталась вспомнить тест на инсульт, но не смогла. Рен улыбнулся мне. Почему он улыбнулся? Эта мысль звучала в сознании громко и отчетливо, но продержалась недолго. — Рен, — говорила я невнятно, — Больница, ближайшая… я думаю, а… ты должен… И эти слова, с таким трудом вырвавшиеся наружу, медленно оборвались. Потому что, хотя мой разум не был способен на многое, он смог зафиксировать нечто необычное. Рен. Он больше не выглядел обеспокоенным. Не было ни беспокойства, избороздившего его брови, ни мягкости. Вместо этого он выглядел довольным. На его лице была самодовольная улыбка, и я видела ее раньше, но теперь она была… старше? Как-то мудрее. Менее импульсивнее и более увереннее. Похожа на кота — лису, поймавшую канарейку. А я, как мне подсказал остаток логического ума, оказалась глупой птицей. И он знал, что я знаю. Он дернул подбородком в сторону водителя, сидящего впереди, который нажал какую-то кнопку. Двери закрылись. Громко. Тяжело. Мои онемевшие руки нащупали дверную ручку, но сколько бы я ни пыталась открыть дверь, она не слушалась меня. Я была заперта. — Возвращаемся, — сказал Рен. Не мне. Водителю. Который, к моему ужасу, начал отъезжать от обочины. — О, нет… — я попыталась закричать. Крик был недостаточно громким. Недостаточно резким. Но, может быть, кто-нибудь увидел меня даже через тонированные стекла? Или кто-нибудь все же услышал меня и рассказал кому-то, кто, возможно, рассказал кому-то еще, кто, возможно, вызвал полицию? Рука Рена крепко зажала мне рот. — Не трать силы, они тебе скоро понадобятся, — рука перешла с губ на щеку и замерла там. Взгляд Рена был размыт — то, чем он накачал меня, мешало сосредоточиться, — но я узнала его, потому что чувствовала то же самое. Ужасную смесь ностальгии, сожаления и боли. Может быть, мне нужно было все объяснить, рассказать ему, почему тогда сбежала, извиниться от всего сердца? Может быть, после этого мы и не стали бы мило обниматься, но и я не оказалась бы под наркотиками на заднем сиденье его машины? — Рен… я сбежала из того дома… позволь мне объяснить… Рука Рена возвратилась к моему рту. Острые края его ногтей коснулись моего носа. — Тише. Мы поговорим обо всем этом позже. Позже? О, черт… Ужасная, колющая боль в бедре… Я посмотрела вниз и увидела, как Рен всунул в меня шприц с ярко-серебристой иглой. — Рен… — я попыталась что-то сказать, но ничего не вышло. Губы начали смыкаться и размыкаться, но слова больше не складывались. В голове у меня все поплыло. То взлеты, то падения, то погружения, то взлеты на волнах, которые, как мне казалось, никогда не закончатся. Я засыпала самым ужасным способом, каким-то твердым и каменистым. Как будто падала с подвальной лестницы. Я услышала Рена, теряя сознание. — Сладких снов. Но сон не был сладким. Он был горьким и мерзким, как кофе, который я так ненавижу.