Секреты и откровения

У мужчины дергается глаз, когда она как в ни в чем не бывало останавливается на светофоре и ждет зеленого света, по привычке стуча правой ногой по асфальту. Он начинает дрожать, когда его любовь переходит дорогу, и отчаянно вскрикивает, когда она исчезает на повороте. — Какого хрена! Скажите, какого хуя! — мистер Миллс ругается, хватаясь за голову. — Почему там нет камер? Что за запретная зона… — Тише, тише, — бормочет офицер и вздыхает, повторяя в тысячный раз известную информацию: — Улица, на которую пошла Ваша жена, была на днях отреставрирована. Ее не успели оборудовать камерами… — Чушь, какая чушь, — качает головой мужчина, расплываясь в отчаянной улыбке. — Мэр не настолько конченый, чтобы не оборудовать камерами новую улицу. Это же магнит для преступлений, мать твою! Что Вы несете? — Мистер… — Не перебивайте! — повышает он тон и ставит руки на стол офицера. — Лучше расскажите мне, как вы провели патруль на той улице. Во все ли дома заглянули? Все магазины обошли? Проверили каждый уголок этого безобразия? — Вы сомневаетесь? Сэм… — хмурит брови офицер и чуть наклоняется в его сторону. — Я же говорил в тот раз. Мы обошли все, что не находится под обзором камер. — Вы проверили записи камер наблюдения, установленных в домах, магазинах, кафе, да где угодно? Или их тоже еще не установили? — прошипел мистер Миллс. — Конечно, проверили. Я разве не говорил… — Так покажите мне! — В который раз! — заорал офицер, и мужчина дернулся, убирая руки со стола. — Мое терпение иссякло, мистер, и время Вашего сеанса тоже. Прошу, покиньте кабинет. — Но мне нужно снова… Офицер жестом указывает под стол, намекая на кнопку вызова охраны, и мистер Миллс сдается, вскакивает со стула и в два шага оказывается у выхода. — Растворилась, — зло повторил Сэм вслух, выходя из участка. — В слепой зоне. Прямо в центре города. Она всегда боялась. Боялась теней за окном, незнакомых машин во дворе, слишком настойчивых взглядов. Сэм списывал это на ее ПТСР, о котором она почти не говорила, а он, идиот, не хотел давить, берег ее хрупкий покой. Пять лет брака, и он так и не узнал, от чего именно она пыталась убежать всю жизнь. А теперь она ушла в прямом смысле, оставив ему лишь последнее сообщение: Не волнуйся, я наткнулась на старого друга, наконец-то. Он хочет немного потусоваться со мной… В приличном месте! Все в полиции ухватились за него, за сообщение. Очевидно же, маньяк, старый приятель, наконец-то ее выследил. Слишком очевидно. Этой ночью он не выдержал. Спать было невозможно: стоило закрыть глаза, и он видел запись с той единственной камеры, что смотрела на перекресток. Вот она, нервно поправляет волосы. Рядом с ней — низкий мужчина в костюме и шляпе. Они вместе заворачивают за угол. Заходят в «слепую зону». Дальше — провал. Только по словам свидетеля, того самого, что открыл дверь, они сидели в неброском кафе, пили кофе, а потом ей стало плохо, и мужчина, подхватив его любовь под руку, практически унес к машине. … Сейчас или никогда. Сэм вскочил с постели около первого часа ночи. Схватил куртку и поехал в центр. Полиция оцепила район лентой, но охрана была чисто символической, для проформы. Сэм обошел ограждение через дворы, чувствуя, как в груди разгорается тяжелое пламя. Он стоял на том самом месте, за углом. Вот дверь кафе, запертая. А вот… Сэм замер. Метрах в пятнадцати от кафе, наискосок, располагался неприметный книжный магазин. В витрине горел дежурный свет, а над дверью, под самой крышей, Сэм разглядел круглый бок камеры наблюдения. Объектив смотрел прямо на тротуар, прямо на злополучную дверь кафе. Сердце пропустило удар. Слепая зона? Какого черта они называют это слепой зоной, если есть вот эта камера? Сэм рванул к двери магазина. Толкнул — заперто. Тогда он начал колотить в дверь кулаками, снова и снова, пока костяшки не начали саднить. Глухие удары гулко разносились по пустынной улице. — Откройте! Черт возьми, откройте! Внутри зажегся тусклый свет, и за мутным стеклом показался силуэт. Дверь приоткрылась на ширину цепочки, и в щель выглянуло испуганное лицо пожилого мужчины в съехавших на нос очках. — Что Вам нужно? — голос старика дрожал, но в глазах мелькнула настороженность. — Я сейчас полицию вызову! — Я из полиции! — выпалил Сэм первое, что пришло в голову. Старик не спешил убирать цепочку. Он внимательно, даже как-то цепко всмотрелся в лицо Сэма поверх очков. Взгляд скользнул по небритому подбородку, по безумным глазам, по мятому воротнику куртки. — Из полиции, говорите? — голос продавца звучал сомневающе. — А чего ж Вы среди ночи ломитесь, как… как бандит? Днем приходите. Форму предъявите. Удостоверение. Сэм схватился руками за дверной косяк, лбом прижался к холодному металлу двери. В груди все горело, дыхание вырывалось рваными всхлипами. — Какое удостоверение… — простонал он, и голос его сорвался на крик, полный такой муки, что старик вздрогнул. — Я не из полиции! Я муж! Я муж той женщины, которую похитили! Мою жену украли, понимаете?! Четырнадцатого числа! Здесь, за углом! Сэм отступил на шаг и рухнул на колени прямо на грязный тротуар. — Пожалуйста… — прошептал он, взглянув на старика снизу вверх отчаянными глазами. Они слезились. — Там камера на вашем здании. Она должна была снять. А полиция говорит, что слепая зона. Что нет записей. Но я вижу вашу камеру! Я вижу ее, черт возьми! Они врут мне! Помогите. Христом Богом прошу, помогите. Цепочка звякнула. Дверь распахнулась шире. Старик стоял на пороге, и выражение его лица изменилось — страх перед ночным безумцем сменился чем-то похожим на сострадание, смешанное с тревогой. — Встаньте, мужчина, встаньте, — засуетился он, оглядывая пустую улицу. — Заходите быстрее, пока Вас никто не видит. Сэм вскочил и переступил порог. Внутри пахло старыми книгами, пылью и одиночеством. — Простите, что напугал Вас, — выдохнул Сэм, пытаясь отдышаться. — Ничего, ничего, — старик поправил очки дрожащей рукой. — Пройдемте в подсобку. Только… — он замялся, прикрывая дверь в подсобку. — Вы точно тот, за кого себя выдаёте? Просто когда полиция приезжала… Меня в тот день не было, внук подменял. Я только вернулся и ничего толком не знаю. А этот офицер, Ларсен, он сказал, что все забрал и больше ничего не нужно. Даже не спросил, есть ли у нас своя запись. Странно это все… — Ларсен? — Сэм сглотнул ком в горле. — Высокий, светлый? — Да-да, он. Такой… гладкий весь. Сказал, что камер достаточно с перекрестка. А я ему: так у нас же своя система, дублирующая, на всякий случай, с нее не скидывали ничего. А он отмахнулся, мол, не надо. Я еще удивился… — старик покосился на Сэма и вдруг схватил его за рукав. — Сынок, что происходит? Почему полиции не нужны наши записи? У Сэма подкосились ноги. Он прислонился к стеллажу с книгами, чувствуя, как мир плывет перед глазами. Не просто слепая зона. Они намеренно не взяли то, что могло помочь. Замели следы прямо у источника. — Покажите мне, — выдохнул Сэм, сжимая плечо старика с такой силой, что тот поморщился. — Покажите мне вашу дублирующую запись. Сейчас. Пожалуйста. Это вопрос жизни и смерти. Старик посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом кивнул, снял его руку со своего плеча и жестом поманил за собой в подсобку. — Садитесь, — сказал он, усаживая Сэма перед старым монитором. — Сейчас найдем. Если это поможет найти Вашу жену… Он замолчал и начал копаться в файлах. Сэм затаил дыхание, глядя на экран и молясь всем богам, которых не знал, чтобы запись сохранилась. Старик колдовал над клавиатурой, тыкая в кнопки скрюченными пальцами. Сэм сидел на краешке стула, вцепившись руками в колени. С каждой секундой ожидания сердце колотилось все сильнее, готовясь проломить грудную клетку. — Вот, — наконец выдохнул продавец. — Четырнадцатое число. Сейчас найду нужное время. На экране побежали кадры. Пустая улица, редкие прохожие. Сэм подался вперед, боясь дышать. Его жена шла по тротуару, такая живая, такая настоящая, что у Сэма перехватило горло. Она поправляла волосы, так же нервно, как обычно. Рядом с ней, чуть позади, шел невысокий мужчина в костюме и шляпе. Она обернулась к нему, улыбнулась — спокойно, узнающе, немного смущенно. Без тени страха. Мужчина указал на дверь кафе, она кивнула и первой шагнула внутрь. — Господи, — выдохнул Сэм. — Она действительно его знала. Она не боялась. Кадры сменяли друг друга. Прохожие, машины, свет фар. И вот около восьми дверь кафе снова открылась. Его жена вышла, но сама она уже не шла. Мужчина практически тащил ее, обхватив за талию. Ее голова безвольно свесилась на грудь, ноги подкашивались, волочились по асфальту. Со стороны могло показаться, что это пьяная женщина, которую выводит заботливый друг. — Ей поплохело, говорите? — прошипел Сэм, впиваясь взглядом в экран. — Да он ее накачал чем-то, сука! Мужчина подтащил ее к темной машине, припаркованной прямо у входа. Открыл заднюю дверь, бережно, даже как-то буднично усадил ее внутрь. Сам сел следом. У ублюдка есть личный водитель. И тут камера удачно, почти насмешливо четко сняла задний номер машины, прежде чем она скрылась за поворотом. — Стоп! — закричал Сэм, вскакивая. — Стоп! Назад! Старик послушно отмотал пару секунд. Сэм ткнул пальцем в экран, туда, где на номерном знаке горели цифры, подсвеченные фонарем. — Вы видите это? Вы видите?! Вот номер! Вот он, черт бы побрал эту полицию! Они даже не искали! Они даже смотреть не хотели! Старик молчал, испуганно глядя на него поверх очков. Сэм заметался по крошечной подсобке, сжимая и разжимая кулаки. Мысли путались, натыкались друг на друга, рождая дикую, слепую ярость. — Ларсен, — прорычал он. — Ебаный сукин сын. Он знал. Знал про вашу камеру и даже не посмотрел запись. Потому что ему было нужно, чтобы она исчезла навсегда. Чтобы ее не нашли! — Мужчина, — старик поднялся, его голос дрожал, но в нем появилась неожиданная твердость. — Я, конечно, не знаю, что здесь творится, но полиция… если они замешаны… Вам нельзя к ним идти. Убьют и не поморщатся. Или посадят за нападение, и Ваша жена пропадет уже насовсем. Сэм остановился и уставился на старика пустыми глазами. — А что мне делать? Что мне делать, если те, кто должны ее искать, сами ее украли или прикрывают ублюдка, который это сделал? Куда мне идти? Старик помялся, покосился на дверь подсобки, будто боялся, что их подслушивают, и тихо сказал: — Номер у Вас есть. Это уже больше, чем было. Ищите сами. Только тихо. Осторожно. Я… я могу помочь. Немного. У меня племянник в таксопарке работает, по номерам может пробить, чья машина. Это не официально, конечно, но иногда делает знакомым. Сэм смотрел на старика и чувствовал, как к горлу подступают слова благодарности пополам с отчаянием. Обычный пожилой продавец книг, которого побеспокоили среди ночи, готов рисковать, чтобы помочь незнакомой женщине. А полиция, вся система, которую он привык считать защитой, оказалась гнилой до самого основания. — Спасибо, — выдохнул он. — Как Вас зовут? Извините, я… — Мистер Бин, — старик протянул сухую ладонь. — Давайте Ваш номер телефона, я все узнаю и позвоню. А Вы уходите, пока нас не засекли. И ради бога, не лезьте в участок. Себе дороже. Сэм продиктовал номер, еще раз взглянул на экран с застывшим кадром машины, и выскользнул в ночь. Улица встретила его ледяным ветром и тишиной. Где-то вдалеке завывала сирена на какой-то машине, но Сэм больше не знал, на чьей стороне те, кто в ней едет. Он шел в темноту, сжимая в кулаке бумажку с номером машины. Теперь у него была цель. И он найдет тех, кто забрал его золото. Даже если для этого придется перевернуть весь прогнивший город. … — Просыпайся. Мое сознание вернулось к настоящему, и я ощутила пульсирующую боль в ноге. Тяжесть реальности вернулась. — Как нога? — Болит. Очень болит. — Ага, — доходчиво ответил Рен. Он указал на пару костылей, прислоненных к стене рядом с кроватью. — Я дам тебе кое-что от боли. Но сначала давай потренируемся. — Спасибо, — все, что я смогла сказать. Могло быть и хуже. Он мог сломать обе. — К твоим услугам, — довольно улыбнулся Рен. — Как насчет того, чтобы я устроил тебя в гостиной на весь день? Составишь мне компанию, пока я пеку пирожные. Он заставил меня врасплох. Не потому, что я удивилась, что он готовит, а потому, что обыденные моменты между днями ужасов были очень тревожными. Эти ничего не значащие отрывки времени играли с разумом, давали надежду и создавали ложное чувство безопасности. — С сиропом, — сказал Рен, подмигивая. — Мне нравится печь их, когда идет снег. Они согревают дом и наполняют его вкусным ароматом. Рен откинул одеяло и осторожно повернул мои ноги. Опустив взгляд, я увидела, что серая толстовка и спортивные штаны сменились на розовую сорочку с красной отделкой. — Я подумал, что так тебе будет удобнее, — сказал Рен, заметив мое удивление. — А мне — гораздо легче оперировать ногу. — О… — Тебе нравится? — Э-э, ну… — Посмотри, какая ты прелесть — как клубничное пирожное. Так бы и съел! Нижнее белье было неудобным и сидело не совсем по фигуре. Я попыталась не обращать внимания на растущее смущение и улыбнулась. — Знаю, стыдно все это прикрывать, — сказал Рен, принося халат и помогая мне надеть его. — Но сегодня очень холодно. Я закрыла глаза, пытаясь вспомнить время, большая часть которого ускользала от меня. — Эй, — Рен пощелкал пальцами перед моим носом, и я открыла глаза. — Как долго я здесь? Рен постучал по подбородку, преувеличенно задумчиво. — Хм… — пробормотал он, глядя вверх. — Недели две? — пожал плечами и невинно улыбнулся. — С тобой время летит незаметно. Рен протянул мне костыли. — Давай. Берись за них, потренируемся ходить. Я вздохнула: придется перенести раздумья на потом. Прихрамывая на здоровую ногу, я перенесла вес на костыли. Рен поддерживал меня за спину. Я довольно быстро освоилась — все было интуитивно понятно. — Ты настоящий гений! Круто, — сказал Рен, выходя из спальни. — Эй, ты куда? — я недоуменно прокричала ему вслед. — Странно… — вновь вздохнула, помотав головой в недопонимании. Расстройство личности, — или что-то подобное, не знаю, — преследует Рена даже в моменты затишья. Я прохромала по коридору в гостиную, где кожаный диван уже был застелен одеялами и подушками. Рен помог мне устроиться, положив ногу на подушки, прежде чем взять костыли. Вскоре он принес мне стакан апельсинового сока, тост и обезболивающее. За окнами на фоне мутного серо-белого неба падал ровный снежный поток. — Рен? Можно мне посидеть на балконе? Из кухни раздалось фырканье: — Ни в коем случае. — Мне просто хочется подышать свежим воздухом. — Ты получишь свой воздух, когда нога заживет и погода станет лучше. Это звучало вполне разумно, но я знала, что дело не только во мне. Сломанная нога была не просто наказанием — это был способ держать меня в зависимости от него, под контролем. — Почему бы тебе не почитать? Вон, книги на кофейном столике, — раздался голос Рена, прорезавший мысли. Как я давно не читала. Я рывком придвинула к себе столик и стала с упоением разглядывать книги перед собой. «1984», «Мастер и Маргарита», «Три товарища»… Я все это читала, и не раз, и это захватывало дух. Хотелось с упоением перечитать очередной том «Плоского мира», но размышления занимали приоритет в моей ситуации. Я была вынуждена всего лишь делать вид умного книголюба. На днях… или неделях… я ничего не продумала. Я действовала без плана. Мой взгляд метался по комнате. Вероятно, повсюду были камеры. Это самое очевидное объяснение того, почему он знал каждый мой шаг. Значит, в подвале тоже были камеры, и мне становилось дурно от мысли обо всем, что он успел увидеть. Хотя именно страх удержал меня от попытки побега, как и, в принципе, спас. Кто знает, что бы сделал Рен, если бы я все-таки попыталась? Мне, возможно, пришлось бы лечить не только сломанную ногу. Наоборот, мои действия, похоже, укрепили разрушенное доверие Рена. Или он никогда мне не доверял? Тем не менее, путь вперед был ясен. Он был умен, и победить его на его же территории было невозможно. Единственный выход был через него. Он был главным препятствием на пути к моему побегу, дверью, которую нужно было открыть. Как же мне отыскать ключ? Густой аромат масла и кленового сиропа витал в воздухе, и я сглотнула. Рен, перекладывавший свежеиспеченные пирожные на тарелку, выглядел уверенно с чистым наслаждением на лице, совсем как когда он меня пытал. Рен вдруг поднял взгляд и ухмыльнулся. — Не могу дождаться твоей пробы. Я принесу тебе тарелку, как только они остынут. Я уже так далеко зашла. Я понравилась ему заново, если он вообще переставал любить меня. Тем не менее, с травмированной ногой я пока никуда не пойду. Я могла бы использовать это время, чтобы изучить изменения в его расстроенном разуме, разузнать, чем он занимался все это годы, завоевать его доверие, убедить его, что я тоже ему доверяю… Но к Рену подступиться было трудно. По крайней мере, пока не получалось. Хм. Из меня плохой психолог, но… Я перевела взгляд на художественную литературу передо мной. Перебрала книги — ничего научного. Я откинулась на диван, думая. Хорошая книга по психологии, а еще лучше, по психиатрии, сейчас бы точно не помешала… Рен поставил на журнальный столик тарелку с маленькими круглыми пирожными с тягучей карамельной начинкой. — Вот, — объявил он, садясь рядом со мной. — Пробуй. Я откусила кусочек от слоеной корочки. Масло и коричневый сахар расстаяли на языке. Это было восхитительно, как и ожидалось. — И как? — Это самые лучшие на свете пирожные, — сказала я, и это не было ложью. Рен лучезарно улыбнулся и слизнул сахар с моих губ. — Я тоже так думаю. Кажется, я покраснела, но все мое внимание приковалось к его шее. Брызги крови исчезли. Я не ожидала, что они все еще там, но хотела проверить — хотела убедиться в том, что видела. Я видела кровь, сомнений не было. Цвет крови был мне слишком хорошо знаком. Куда он ходил вчера? Что могло случиться? Видимых повреждений не было. Он что, подрался? Или имеет еще одного пленника где-то? Эта мысль вызывала у меня злость, грусть и смятение, отчасти даже стыд. Я понимала, что не первая жертва, но мне и в голову не приходило, что я окажусь не последней. Но он сказал, что я буду последней. Какая досада. — Хотел бы я знать, что у тебя в голове, — с неким сожалением сказал Рен. Кажется, он хочет захватить и мои мысли. — Знаешь… — протянуто начала я, решив, что вопрос с кровью подождет — он определенно найдет способ выкрутиться и закроется в себе еще больше, если спрошу сейчас. Поэтому я начала издалека. — Я немного интересуюсь научной литературой. Астрономия, психология, философия… Все эти темы будоражат сознание и заставляют задуматься. Понимаешь? — А, хочешь что-то заумное? — Рен ухмыльнулся, и я постаралась не ухмыльнуться в ответ. Пока все идет гладко. — Да, да… Среди всех этих сфер меня больше всего привлекает психология. Характер, сознание, психологические проблемы… Все, что делает человека человеком, в общем. — А знаешь, что я люблю? — Рен продолжал улыбаться, придвинувшись ко мне почти вплотную. — Я люблю есть людей. Типа, вставлять в них, а потом расчленять и поедать сырыми. — Что? — я моргнула. Меня пронзил ужас, когда как Рен лишь щелкнул мне по носу. — Думаешь, это делает из меня нечеловека, а, сладость? — Рен говорил тихо, с придыханием. Я задержала дыхание, сжав горло от наступающего, мерзкого страха. — Мои проблемы… Довольно интересная пища для размышлений? — Рен, я не говорила этого… — выдавила я из себя первое, что пришло в голову. — А зачем мне твой язык? — он провел пальцем по моей губе, немного залезая внутрь и касаясь лунки с отсутствующим зубом. — Я могу оторвать его, чтобы понимать тебя с полувздоха. Я издала приглушенный вопль, когда он опрокинул меня на диван, надавливая на закрытый рот. — Чего ты добиваешься? Ответь мне, блять, — я закричала ему в ладонь, и он убрал руку, не слезая с меня. — Рен, как ты не понимаешь! Тебе нужна помощь! — я привстала на локтях, панически расширяя глаза. — Помощь нужна тебе! — он зашипел. В его глазах прослеживалась не просто злость — ярость. — Ты такая идиотка. Совсем не изменилась. — Причем тут я?! Это ты украл меня! Ты насилуешь… Ты приходишь домой с кровью на теле! — Вот оно как? — Рен сощурил глаза, совсем не удивившись моему наблюдению. — Ты просто… Ты не виноват, Рен, — мой дрожащий голос выдавал страх, но я старалась говорить убедительно. — Я уверена, что ты не конченый сумасшедший, ты можешь понять… — Все, что тебе нужно было сделать, это остаться. Мы молчали, но мое сердце бешено билось. Оно отбивало что-то похожее на последние минуты жизни. Рен чуть нахмурился, отводя взгляд и отпуская меня. Он сгорбился на диване, вздыхая и смотря вдаль не очень счастливым взглядом. — Перестань лезть под кожу. Это бесит, — Рен раздраженно выдохнул. Он снова ведет себя как подросток. Как, в принципе, и я. Рен пропитывает своей сущностью весь дом — свою территорию, частью которой я теперь являюсь. Если наши разумы нашли связь и начали подстраиваться друг под друга против чьей-либо воли, ведомые интуитивной потребностью, то мое время здесь подходит к концу. Рен встал с дивана, разглаживая складки на темном костюме. Он куда-то торопится, и это очевидно. — Ешь дальше. Я вернусь через полчаса. Не выходи дальше кухни. Он ушел, и я рвано выдохнула. Безумие. Несколько дней, а может, неделю, я лелеяла хрупкую надежду на то, что Рен, когда-то связанный с черным рынком, прекратил сомнительную деятельность под старость лет и стал влиятельным бизнесменом. Возможно, он выследил меня, так как захотел вспомнить былое, разжечь затупленные травмами чувства. Как глупо. Рен уходит куда-то, расчленяет кого-то, возможно, даже на камеру, и получает деньги. Огромные деньги. Наследие Стрейда. Вопрос времени, когда я стану следующей. Пальцы вцепились глубоко в скальп. Я дернула волосы и подавила вскрик. Что делать? — Сука… — я выстонала ругательство, подтягивая к себе сломанную лодыжку. Покосилась на костыли. Несколько кряхтений, и я приняла стоячее положение, чуть покачиваясь на здоровой ноге. Ловко переставляя костыли, я обогнула диван и прошла в светлую кухню. Светлый дом, кровавые пятна. «Ты умрешь», — предупреждали тени. Они никогда не исчезнут. Он меня убьет. Он не помешанный. Ему наскучит, и он меня убьет. Я выпила стакан воды, чтобы успокоить пересохшее горло. Рен не любил беспорядок, — это я точно помнила, — поэтому быстро вымыла стакан и поставила на полку рядом с шкафчиком, где он хранил свои дорогие кухонные принадлежности. Этот шкафчик он держал запертым по очевидным причинам. Я оглядела кухню, стены, потолок. Если там и были камеры, то они не были видны. Раздвижной замок на дверце шкафа был небольшим, но надежным. Я сделала шаг ближе, чтобы рассмотреть три ряда крошечных цифр на замке. Код состоял всего из трех цифр. Его несложно было бы расшифровать. Мне просто нужно следить за ним каждый раз, когда он открывает шкаф. — Что делаешь? Я отскочила назад, и от испуга костыли с грохотом упали на пол. Удержавшись на столешнице, обернулась, увидев Рена. Я даже не слышала, как он приблизился — он всегда передвигался бесшумно, и эта его привычка часто становилась причиной моих микроинсультов. — Как ты… — Наблюдал по камерам. Рано ты встала, — Рен издал тихий смешок и проскользнул мимо меня. Он набрал цифры на замке шкафчика, и тот открылся со щелчком. Все произошло быстро, но мне показалось, что он остановился на цифре 3. Я разглядела содержимое шкафа. Дорогие, блестящие ножи всех длин и размеров. Ножи, которыми он с поразительной скоростью рубил овощи. Ножи, которыми он разрезал толстые куски мяса, как масло, иногда с тем же вниманием и заботой, которые дарил мне. Ведь я была всего лишь куском мяса? Да. И он тоже. — Вот, бери, что нужно. — Что? — дыхание сперло. Так просто? Рен проигнорировал меня и взял небольшой нож для чистки овощей с деревянной подставки. — Как насчет этого милого и маленького? Или хочешь что-нибудь побольше? — Я… ну… — Неужели ты не умеешь им пользоваться? — сказал Рен, кладя нож мне в руку и направляя его себе на грудь. — Э-эй… Остановись! — закричала я, пытаясь вырвать руку. Я попыталась уронить нож, но руки Рена крепко сжали пальцы. — Все очень просто, — сказал Рен, вонзая нож в левую грудную мышцу. По лезвию потекли тонкие струйки крови. — Рен, не надо! Голос Рена стал жестче. — Что случилось? Разве это не то, о чем ты мечтала? Давай, вставляй. — Нет! Я не мечтала! — отчаянно воскликнула я, глядя на него умоляющими глазами. Может, мечтала. Но сейчас я дрожала. — Нет? — с притворным удивлением спросил Рен. Он крепко держал нож у сердца, пока я всеми силами пыталась вывернуться. — Я даю тебе шанс. Не упускай его. Хочешь сказать, что никогда не думала об этом? Я думала об этом даже сейчас, в моменты страха и прозрения, когда инстинкт самосохранения, поддавшийся травме и ставший непредсказуемым и импульсивным, брал верх. Рен все это знал. Он все это знал, и все же пытался вонзить нож глубже. — Почему ты заставляешь меня это делать? — голос сел. — Потому что теперь твоя очередь, — Рен широко улыбнулся. Он отступил назад, чтобы расстегнуть рубашку. Небольшая ножевая рана окрасила часть его шерсти в красный цвет. Он снова подошел, положив ладони на прилавок по обе стороны от меня. Его глаза были широко раскрыты от возбуждения — или ярости, я не могла понять, до сих пор не могла — пока он выжидал. Дрожа, я снова прижала нож к месту, где он себя пронзил, но вместо того, чтобы надавить, сдвинула лезвие на дюйм вниз. Рен не пошевелился и не издал ни звука, но я поморщилась за него. Ощущение того, как лезвие вонзается в плоть, распространилось по руке, и меня затошнило. Рен опустила взгляд, чтобы оценить работу. — Ты промахнулась, дорогая. — Я не хочу туда. — Правда? — с сомнением спросил Рен. — Правда. Рен несколько секунд смотрел на меня с жалостью. Тем не менее, его взгляд снова стал жестким. — Но я же здесь. Я открываюсь тебе, а ты даже не ценишь этого. — Открываешься?! — Я хочу, чтобы ты отнеслась к этому немного серьезнее. Покажи мне, насколько глубоки твои чувства. Атмосфера изменилась, как внутри комнаты, так и между нами двумя. Испытание теперь было другим. Речь шла уже не о жизни и смерти. Я продолжала скользить лезвием по неровной поверхности тела Рена, рассекая старые шрамы, пока не достигла его ребер. На его коже появились мурашки, а теплый оттенок кожи покраснел. Вдоль нанесенного мною разреза начали появляться маленькие капельки крови, и Рен пальцами разгладил его, показав глубину раны. — Недостаточно глубоко. Сдавленно всхлипнув, я снова приставила нож к груди Рена, пересекая предыдущий разрез длинной буквой «X» и слегка надавливая. Его глаза почти закрылись, когда он выдохнул. — Вот так, — пробормотал он. — Вот так. Из раны начали сочиться длинные струйки крови разной длины. — Сильно кровоточит… — Не бойся. Кровь должна течь, — сказал Рен, успокаивающе поглаживая меня по голове. — Старайся не трогать мягкие ткани. Если хочешь усилить боль, иди ближе к костям. Он взял мою руку и легонько постукивал ею по шее и другим участкам тела, где проходят крупные артерии. — Избегай этих мест, если не хочешь моей смерти. — Я знаю, — сказала я сквозь стиснутые зубы. Он мертвец с одного удара. Я начала наносить удары по рукам, плечам и груди Рена, а красные полосы сливались одна с другой и капали на пол. Что-то блестело в глазах Рена, когда он смотрел, его дыхание становилось все тяжелее с каждым уколом ножа. Теплый, приторный запах его крови усиливался, окутывая густым туманом. — Теперь ты понимаешь, — простонал Рен, одаривая меня лихорадочной улыбкой. Он обхватил мои бедра и притянул к себе, втыкая нож глубже в свое плечо. — Каково это — быть так глубоко во мне? Рен тяжело дышал, и в тихих стонах, которые он пытался подавить, было что-то, что заставляло нервничать. Я вызывала эти реакции. Я делала это с ним. И мысль о том, чтобы быть внутри него… была… — Потрясающе, правда? — спросил Рен, уже, казалось, понимая мои мысли. Он провел окровавленными пальцами по моей челюсти, его пылающий взгляд метался от глаз к губам. Я хотела сказать «нет». И я знала, что ответ должен был быть «нет». Но что-то происходило. Рен крепко поцеловал меня, отчего нож с грохотом упал на пол. Он грубо толкнул меня к стойке и чуть не порвал трусики, резко стянув их вниз. Я держалась за его плечи, чтобы не нагружать поврежденную ногу. Рен слегка приподнял меня, садя на стойку, поэтому мои ноги оказались над землей. Было неудобно оставлять их висеть в воздухе, поэтому я, кряхтя, обняла ими его талию. У Рена была смазка в доме, но он никогда не использовал ее, предпочитая слышать мои болезненные стоны. Я чувствовала пульсирующий жар Рена, и мое тело отвечало взаимностью. Кровь стекала по его рукам, на мою талию, между ног, и я представляла, как она втекает в меня — как становится частью меня. Волосы на теле встали дыбом. Это ощущение было так знакомо, и обычно я ассоциировала его со страхом. Мне не потребовалось много времени, чтобы понять, что это чистое, ничем не разбавленное возбуждение. Вздохи Рена что-то задели. Мне захотелось услышать их снова. Я облизала палец, покрыв его слюной. — Ты такой… такой теплый, Рен. Провела им по его неглубоким ранам, смешивая кровь и слюну. Он сглотнул, глухо простонав, когда я просунула палец в рассеченную кожу, двигая им вверх и вниз, ощупывая красную кашу. Кровь на его груди блестела в тусклом свете кухни, смешиваясь с капельками пота. — Посмотри на меня, — его голос был хриплым, почти неслышным, но я послушалась. Его зрачки были расширены так, что радужка превратилась в тонкое оранжевое кольцо. В них не было боли — только голод. — Ты чувствуешь? — он взял мою руку, пальцы которой было погружены в разрез. Пульс бился под моими пальцами — его пульс, такой сильный, такой живой. — Я живу, пока ты делаешь мне больно. Ментально, физически. Ты понимаешь теперь? Я понимала. Я понимала слишком хорошо. Воспоминания вспыхнули перед глазами: подвал, запах сырости и страха, лезвие, которое Стрейд прижимал к моей коже, и странное, искореженное облегчение, когда боль приходила — потому что боль означала, что я все еще здесь, что я еще не сломалась до конца. Но Рен убил его. Он спас меня. А потом я убежала. И вот мы здесь. Я провела пальцем глубже, чувствуя, как мышцы напрягаются под кожей. Рен запрокинул голову, обнажая шею — уязвимую, открытую. Другая артерия. Та, которую я должна избегать, если не хочу его смерти. — Я не хочу тебя убивать, — прошептала я. — Знаю, — он снова посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на нежность. — Поэтому ты и можешь. Я не понимала логики. Но мое тело понимало что-то, что мой разум отказывался принимать. Я наклонилась и провела языком по краю раны на его плече, слизывая горячую кровь. Соленую, теплую. Рен дернулся, его пальцы впились в мои бедра до синяков. — Еще, — выдохнул он. Я подчинилась. Я целовала его порезы, вдыхала запах железа и его кожи, пока мир сужался до точек соприкосновения наших тел. Кровь липко блестела на моих губах, когда он снова поцеловал меня, и я чувствовала ее вкус на его языке. Мы пили друг друга — буквально, символически. Он вошел в меня резко, без предупреждения, и я вскрикнула ему в рот. Боль была острой, но желанной — такой же правильной, как и все остальное. Так было всегда. Его кровь капала на мою грудь, на живот, туда, где наши тела соединялись. Я чувствовала, как она смешивается с моим потом, с моей слюной, становится частью меня. — Ты такая глупая, — он двигался во мне медленно, глубоко, каждый толчок отдавался дрожью в позвоночнике. Я царапала его спину, оставляя новые раны поверх старых шрамов, и с каждым моим движением он стонал громче. — Я так тебя люблю. Оргазм накрыл меня внезапно — волной жара, света и чего-то такого темного, что мне стало страшно. Я закричала, впиваясь ногтями в его плечи, чувствуя, как он кончает следом за мной, как его тело содрогается в моих руках. Мы застыли на несколько долгих секунд. Потом Рен медленно отстранился, морщась от боли, и я увидела, как сильно я его поранила. Глубокие порезы на груди, руках, спине — некоторые все еще кровоточили, некоторые уже начинали заплывать синяками. — Черт, — выдохнула я, внезапно приходя в себя. — Рен, тебе нужно… — Все хорошо, — он взял полотенце со стойки и протянул мне, чтобы я вытерлась, а потом занялся собой. — Ты не сбежишь, — сказал он, не оборачиваясь. Это не было вопросом. — Нет, — ответила я честно. — Не сбегу. Я смотрела, как он обрабатывает порезы, и думала о том, что сегодня что-то изменилось. Я не знала, стало ли хуже или лучше. Рен закончил с ранами и повернулся ко мне. Подошел, провел окровавленной ладонью по моей щеке. — Завтра будет новый день, — сказал он тихо. — И все начнется сначала. — Я знаю. — И ты снова будешь меня ненавидеть. — Наверное. — Ты будешь меня ненавидеть, — повторил он, и в голосе скользнуло что-то похожее на грусть. — Завтра. Послезавтра. Всегда. Рен отстранился, посмотрел мне в глаза. Его зрачки все еще были расширены, на щеках горел лихорадочный румянец. Окровавленные пальцы гладили мои волосы с нежностью, от которой мурашки бежали по коже. — Тридцать лет, — сказал он тихо. — Я ждал тридцать лет. Не потому, что не мог найти. Я всегда знал, где ты. Каждую чертову квартиру, каждую работу, каждую попытку спрятаться. Он… говорит со мной о прошлом? Сердце ускорило ритм, а страх вновь подскочил к горлу. — Тогда почему… — язык не слушался. — Потому что я боялся, — он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Боялся, что если приду слишком рано, то просто убью тебя. В тот же момент. За то, что сбежала. За то, что оставила меня одного с этим дерьмом в голове. — Ох… — лишь выдавила я. Пальцы впились в столешницу, когда я чуть не соскользнула вниз от порывистого вздоха. — Ты думаешь, я искал тебя все это время? — Рен усмехнулся, поправляя мои волосы. — Нет. Первые пару лет — да. Бесило. Хотелось найти и придушить. А потом… Он замолчал, проводя пальцем по моей скуле. — Потом я понял, что деньги Стрейда открывают любые двери. Знаешь, сколько стоит человек? Настоящий, живой, с паспортом и без? Или без паспорта. Я научился этому делу. Стримы пошли хорошо — зрителям нравится смотреть на боль, если она красиво упакована. А потом продажа. Новые страны, лица, деньги. Его голос стал ровным, почти скучающим. — И знаешь что? Мне стало плевать. На тебя. На нас. На то, что было в том подвале. Ты стала просто… воспоминанием. Неприятным. Я закопал его поглубже и жил дальше. Он вздохнул. — А потом, пару месяцев назад, я снимал стрим. С девушкой. Молодой, глупой, доверчивой. Я взял ее прямо с вокзала — она приехала покорять город. И знаешь, что самое смешное? Она была похожа на тебя. Не лицом. Чем-то другим. Тем, как смотрела, когда я в первый раз полоснул ее по руке. Она не кричала… она просто не понимала, зачем. Он наклонился, касаясь губами моего виска. — Она так увлеклась. Вспорола себе живот, вытащила кишки. И я увлекся. И смотрел, как она умирает, и думал… думал о тебе. О том, что если бы я убил тебя тогда, тридцать лет назад, у меня бы ничего не осталось. Совсем. Его слова просачивались сквозь тяжелую пелену, которой затянуло сознание. Я не могла пошевелиться — ни пальцем, ни веком, — но слышала все. Каждое слово отдавалось где-то глубоко внутри, в том месте, где страх и нежность переплелись так плотно, что уже не распутать. — Я выключил стрим, — продолжал Рен, и его пальцы гладили мои ребра, считая их, словно проверяя, все ли на месте. — Первый раз за много лет выключил посреди процесса. Зрители, конечно, взбесились. До сих пор пишут, требуют объяснений. А я сидел в пустой комнате, смотрел на ее мертвое лицо и думал: «А ведь если бы я тогда убил тебя, я бы сейчас ничего не чувствовал вообще». Он усмехнулся, но усмешка вышла сухой, надтреснутой. — Ты была единственной. Единственной, кто знал. Кто помнил меня не таким, каким я стал, а таким, каким я был — в том подвале, когда мы прижимались друг к другу при каждом шаге наверху. Ты помнишь? Я иногда думаю, что ты специально забыла. Выкинула из головы. А я не могу. В горле защипало. Я хотела ответить, сказать, что я помню. Помню, как он заслонял меня собой, когда Стрейд загонял нас в подвал в особо мрачные дни. Помню, как в первые дни, не привыкший к моему присутствию, шептал: «Не бойся, я не дам тебя убить, я сам тебя убью, если что, быстро». Но язык не слушался. Только сердце билось где-то в горле, и сломанные лодыжки ныли тупой, привычной болью. — А потом я понял, — голос Рена стал тише, почти задумчивым, — что я все это время ждал. Не искал — ждал. Потому что боялся, что если найду, то не смогу остановиться. Убью сразу. Или, наоборот, отпущу. А мне нужно было ровно посередине. Чтобы ты была рядом. Могла меня ранить. Как сегодня. Не только физически — морально. Он переплел свои пальцы с моими. Его рука была теплой и липкой от запекшейся крови. Я чувствовала каждую линию на его ладони, каждую мозоль, каждый старый шрам — они отпечатывались на моей коже, как признание в вечной принадлежности. — Ты знаешь, — сказал Рен вдруг совсем другим голосом — деловым, почти будничным, — я ведь не просто так тебя сюда привез. Не только для того, чтобы вспомнить старое. Он отпустил мою руку, и я услышала, как он возится с чем-то рядом. Звякнула ампута. — У меня сегодня стрим, — его голос раздался совсем близко, над самым ухом. — Подписчики заждались. Я обещал им что-то особенное. Давно обещал. Вот оно. Сердце хотело остановиться, но пальцы Рена снова легли мне на шею, проверяя пульс. — Думал привести тебя сразу, как нашел. Но потом решил — нет. Сначала пусть привыкнешь. Вспомнишь, кто я. Чтобы на стриме ты была… правильной. Понимающей. Его дыхание коснулось моих губ. — Ты ведь понимаешь, дорогая? Это единственный способ, которым я умею быть близко. Не могу просто лежать с тобой и смотреть в потолок. Мне нужно чувствовать, что ты живая. Что ты реагируешь. Что под кожей у тебя течет кровь, такая же горячая, как у меня. Я понимала. Боже, я слишком хорошо все понимала. Его пальцы переплелись с моими, и в этом жесте было что-то до ужаса интимное, словно мы не истекали сейчас чужими жизнями на холодной кухонной стойке, а лежали в воскресное утро, переплетая руки просто так, от нежности. — Ты такая красивая, когда не сопротивляешься, — выдохнул Рен мне в губы, и его голос дрожал от того напряжения, что все еще пульсировало между нами. — Надо будет запомнить. Каждый миллиметр. Он отстранился всего на секунду — я слышала, как звякнуло стекло, как открылась аптечка, как его пальцы торопливо шарят среди пузырьков в поисках нужного. Холод коснулся предплечья — ватка, пропитанная спиртом, резкий, аптечный запах, от которого защипало в носу. — Поработаем немного, — сказал он буднично, почти лениво, но в этой лени сквозило что-то хищное, предвкушающее. Сознание все еще плавало где-то между явью и наркотическим туманом, но этих слов хватило, чтобы ледяная игла страха пронзила позвоночник. Я хотела дернуться, забиться, закричать — но тело не слушалось, будто не мое, будто привязанное к стойке невидимыми верёвками. Только пальцы слабо дрогнули в его ладони, и я почувствовала, как он сжал их в ответ — крепко, почти до хруста. — Тш-ш, — Рен наклонился, касаясь губами моего виска, и от этого прикосновения по коже побежали мурашки — то ли от страха, то ли от чего-то другого, чему я боялась дать имя. — Не бойся. Я же рядом. Ты же знаешь — я теперь всегда рядом. Игла вошла в вену почти невесомо — тонкий холодный укол, комариный укус, который через секунду взорвался теплом. Теплая волна покатилась от локтевого сгиба вверх, заливая плечо, шею, грудь, и я чувствовала, как сознание тает, как проваливается куда-то в мягкую ватную темноту, где нет ни боли, ни страха, ни его. — Вот так, — голос Рена доносился словно из глубокого колодца — далекий, искаженный, но все еще родной. — Хорошая моя. Последнее, что я увидела перед тем, как реальность растворилась окончательно — его глаза. Черные, расширенные, смотрящие на меня с такой жадной, голодной нежностью, словно я была единственным светом в его кромешной тьме. И, наверное, так оно и было.