Часть 1

В последние пару недель погода в Вашингтоне была довольно паршивой - сильный ветер, дожди и отвратительная ледяная влажность, от которой не спастись даже у обогревателя. Она пробиралась под одежду, в саму одежду, заставляла кожу покрываться гадкими мурашками и беспрестанно ежиться, дышать на руки и тереть замерзший нос. Ко всему прибавлялась низкая температура, колеблющаяся от плюс трех до минус пяти. Небо решило не баловать горожан яркими красками, пряча малейший намек на солнце за темно-серыми тяжелыми тучами, маячившими и грозившими вот-вот пролиться на землю неким подобием жидкого снега, имевшего своей целью заморозить весь род людской, опрометчиво попавший под его капли. Горожане торопливо перебегали от одного пункта назначения к другому, от кофейни близ работы до самой работы, после самой работы до станции метро, и если в пути возникали заминки, то следом шли крики и ругань - каждому хотелось поскорее оказаться в теплом, сухом помещении, выпить горячий кофе без кофеина и заняться чем-то приятным, или, например, поработать, поэтому помеха не устранялась парой-другой не очень сочных ругательств, в ход шли сумки и рюкзаки оппонентов.Улицы в центре вызывали тоску, потому как пробки там не рассасывались с момента их образования, водители, часами простаивая на одном и том же месте от бессилия и злости просто давили на клаксоны, не рискуя высунуть нос в ледяное, пыльное и задымленное выхлопами царство поздней осени. Повсюду курился пар - из дверей магазинов, вентиляционной системы метро, окон забегаловок с неожиданно приличной корейской кухней и, конечно, ртов самих вашингтонцев. Сам воздух пах жалкими остатками пожухлых листьев, гнилыми фруктами, прелыми газетами, табаком и бензином. До зимы оставался еще месяц, а до Рождества чуть более девяти недель. Город кипел подготовкой ко дню Благодарения, украдкой поглядывая в сторону Рождества. С этого момента мы и начнем повествование. ОН Ему не нравилось встречаться с ней вне работы. Не нравилось ужинать в его тесной гостиной, перекидываясь ничего не значащими фразами и притворяясь, что ему интересен текущий разговор; не нравилось подвозить ее после работы; не нравилось ему и просто разговаривать с ней по телефону когда дело не имело отношения к службе, которую они несли вместе. Он ненавидел вечера, когда она предлагала заглянуть в бар в пятницу вечером. Его раздражала ее манера подходить слишком близко во время разговора, обдавая его запахом своим духов. Периодами он физически не мог поддержать с ней беседу, фыркая и поддевая ее противными колкими фразами. Его приводило в бешенство когда она приходила на работу с улыбкой до ушей, бесило и то, что она могла позволить себе выкурить пару сигарет после работы, тогда как он не смел и мечтать о подобном нарушении правил конторы. Он не мог переносить ее присутствие в своем доме в те моменты, когда приходилось "брать работу на дом" и они задерживались до утра, пытаясь ее закончить. Ее попытки развеселить его он воспринимал как издевку, отвечая грубостью или не отвечая совсем. Каждое утро он проклинал свою жизнь, заходя в их кабинет и встречаясь с ней взглядом. Но больше всего он злился, когда ему приходилось быть с ней рядом в трудные моменты, когда ей угрожала опасность, когда она так в нем нуждалась. Он не мог оттолкнуть ее, и не мог не притворяться сочувствующим. Часто, прижимая ее к груди и успокаивая, он желал сдавить ее ненавистное тело и выжать из него последний вздох. Ругаясь про себя на чем свет стоит он садился с ней в машину и отправлялся в долгие командировки, сопровождавшиеся проживанием в дешевых смежных номерах захолустных мотелей, через тонкие стенки которых он мог слышать ее шаги, шуршание ее одежды и шум душа по утрам. Ему хотелось бросить все и улететь в другую галактику, в которой ему не придется видеть ее в принципе, где никто не о ней не слышал и не станет задавать ему дурацких вопросов о том, почему он один, без ее вечной компании. Его неизбывная ненависть ко всему, связанному с ней изводила его, превращая в старика, вечно ищущего плохую сторону в самом безобидном, ворчащего даже на собственную леность. А ведь из-за его лени все это и началось. Теперь когда мы узнали о том, что ему не по душе, можно и представить нашего героя: уставший на вид мужчина лет сорока, с хмурым лицом и в идеально выглаженном костюме, глядевший на мир светлыми голубыми глазами и ехидной усмешкой. Его молодость осталась позади, оставив ему на память хорошую физическую форму и острый взгляд. Длительная военная служба наградила его хриплым голосом, высокой выносливостью и устойчивостью к физическим лишениям. Его имя - Джон Джей Доггетт, морской пехотинец в прошлом, а теперь несущий службу в Федеральном Бюро Расследований в самом пропащем из его отделов, однажды сунувшись в который по собственной дурости, он не мог выбраться и по сей день. Он был самым обычным воякой, желавшим послужить стране после окончания службы в пехоте, тем самым, которого Дядя Сэм ставил в пример другим служивым, бесхитростным и не привыкшим обсуждать приказы командира. Его жизнь была проста и понятна как то, что солнце встает на востоке и садится на западе. Так было до встречи с ней, с той, которую он ненавидел всей душой. Она, едва появившись на горизонте, внесла в его упорядоченную жизнь неописуемый хаос, размазывая по стенкам его хладнокровия остатки его же терпения. С трудом понимая, как ситуация докатилась до теперешнего положения, он с дрожащим негодованием смотрел в ее глаза каждый день, требуя от самого себя объяснений, но его попытки добиться их были тщетны. Сложность ситуации заключалась в следующем: служба его состояла из расследований "глухих" закрытых дел, суть которых была до смешного идиотична, идиотична до такой степени, что ни один здравомыслящий агент не взялся вести ни одно из них; плюсом в комплекте шла напарница, которую ему хотелось придушить в течении пятидесяти девяти минут из часа, а вот деться с этой работы ему было некуда в прямом смысле, потому что однажды внутри Бюро заварилась такая каша, что не расхлебав ее он не мог уволиться, так как увольнение грозило окончанием его бренного существования. Каша, кстати говоря, заварилась отчасти по вине его злосчастной напарницы, за что ей перепадала отдельная порция ненависти по мере частоты его воспоминаний о случившемся. Таким образом он работал только за тем, что бы его не убили сразу после подписания заявления об увольнении. Иногда в нем просыпалась совесть, заставляя его вести себя помягче, не кидаясь на напарницу с обличительными речами каждые полчаса, и в такие моменты она становилась немного другой, более мягкой ( хотя куда уж больше ), спокойной и умиротворенной. Но как только совесть засыпала, он моментально набрасывался на нее с удвоенной яростью, причина которой была пока что загадкой для него самого. Её голос вызывал у него мурашки, от него хотелось закричать " Заткнись к черту!", но он держался. Просто ее присутствие на одном с ним квадратном километре он почитал за жесточайшее наказание. Вот и сегодня утром он, сжав челюсти до боли, вошел в кабинет, где она, понятное дело, уже ждала его. Бросив ей неприветливое " утро", он быстро занял свое место и взял первую попавшуюся папку. Она сияла улыбкой и доброжелательностью, за которую, как был уверен Джон, ей уготовано отдельное место в аду. Пристроившись на краю его стола, она протянула ему несколько листов с текстом и информацией. Выдернув из ее рук бумагу, он принялся за чтение. По всему выходило, что им обоим светила командировка в Южную Калифорнию, где пропал местный ведущий теленовостей при весьма загадочных обстоятельствах - отправился снимать репортаж о пропаже двух школьниц в квартале для бедных и сгинул сам. Ни оператор, ни очевидцы ничего вразумительного сообщить не смогли, так что теперь ему и его проклятью придётся поднимать задницу и лететь туда. Предвкушая все прелести пребывания во влажном климате Калифорнии, он хмуро выдал план действий: два часа на сборы и вылет в час сорок. Билеты уже куплены ею полчаса назад. Дома он нервно запихивал вещи в дорожную сумку, мечтая о скором возвращении обратно в Вашингтон. На глаза попалась забытая ею в один из рабочих вечеров кофта - как раз тогда они сидели над бумагами до пяти утра и умудрились благодаря им выйти на похитителя ребенка. Джон схватил ее и бросил в камин. Угли в нем давно погасли, кофта только подняла облачко золы и осталась лежать на почерневших головешках. - Ненавижу! - прошептал он, глядя на несчастный кусок ткани. - Ненавижу тебя. И себя ненавижу. Зашвырнув и утрамбовав в сумку бритвенные принадлежности, он застегнул ее и поехал в аэропорт. По прибытии в Калифорнию они арендовали раздолбанную тойоту и направились в городок под названием Санта-Росалия. Дорога до места назначения заняла около трех часов по перегруженной трассе, но тем не менее к шести вечера они уже прибыли. Она выпорхнула из машины, нахваливая местные красоты, а он умирал от желания сомкнуть свои ладони на ее горле и заставить ее заткнуться. Местная полиция сообщила, что телеведущий был знаменитостью второго сорта, но тем не менее пользовался популярностью у женщин, что пагубно сказывалось на его браке. Супруга пропавшего заявила, что рада его исчезновению, потому что устала жить в вечном позоре из-за его интрижек, которые ведущий не очень-то и скрывал.Ни малейшей скорби в ее поведении не проскальзывало, наоборот, она казалась довольной, и постороннему человеку могло показаться, что она сама и отправила супруга в дальнее путешествие в загробный мир если бы не одно но - её алиби было настолько железобетонным, что всякие сомнения отпали сами собой - женщина в момент исчезновения супруга произвела на свет близнецов в местной клинике. Оператор тоже оказался вне подозрений, так как завел краткосрочный роман с официанткой из небольшого кафе "Карпоне", и тоже имел алиби - они с официанткой пытались продолжить род, но у бедняги возникли проблемы и он спустился в аптеку, что прямо под квартирой официантки за необходимыми снадобьями, что и подтвердил обслуживавший его фармацевт. Очевидцы же вовсе несли откровенную чушь, дескать, ведущий сгинул в клубах цветного дыма прямо посреди крошечного маркета рядом с его мотелем. Не желая выслушивать теории напарницы, Джон после всех этих опросов отправился прямиком в номер и завалился на узкую кровать. Сон, сладко дразнивший его в самолете, теперь отказывался приходить, так что ему ничего не оставалось, кроме как с ненавистью вслушиваться в происходящее в соседнем номере, который занимала его напарница. Шум телевизора и ее редкие смешки за стенкой сморили его часа через два, подарив тревожную дрему, выбраться из которой было гораздо сложнее, чем погрузиться. Около двух часов ночи он проснулся по неизвестной ему самому причине и решил поглядеть в окно. Пейзаж из двух ободранных пальм и грязного крошечного бассейна не принес ему успокоения. Улегшись обратно в постель он прислушался к происходящему в соседнем номере и к своему удивлению услышал странную возню, сдавленные вздохи и короткие быстрые удары по полу. Пораздумав с полминуты, Джон отважился на вторжение. В плохо освещенном номере обстановка была такая же гнетущаая как и в его собственном, но в полутьме угадывалось сплетение борющихся тел в самом углу, почти за креслом. Неизвестный мужчина полулежал на полу, скорчившись в нелепой позе, и только оказавшись ближе, Джон понял, что неизвестного удерживает болевым приемом полуголая напарница: ногами оплела туловище, правую руку неизвестного заломила кверху, грозя выбить плечевой сустав. Молодой латинос сопротивлялся, но очень слабо. - Нравится картинка? - зло выплюнула она, пытаясь стряхнуть волосы с глаз. - Может, подберешь челюсть и поможешь? Скрутить неизвестного оказалось несложно - выбитый сустав осложнял сопротивление. Моника перебралась на спину напавшему, сжала его руки и крикнула: - Наручники! На столе, быстрее! Щелкнул металл, Моника поднялась, поправляя задравшуюся сорочку. Из носа бежала кровь. Пнула грабителя в бок, выплюнув: - Desgraciado! (сукин сын. исп.яз) - Ты как? - Джон уже набирал номер полиции. Вместо ответа она бросила на него злой взгляд, ладонью вытерла кровь, уже стекавшую по шее до груди. Видок у Моники был такой, будто она только что сожрала кусок сырого мяса. - Положи трубку и проваливай в свой номер, - произнесла Моника своим самым холодным голосом. - Я сама разберусь. - Ты кровью истекаешь, - сообщил он, что бы сказать хоть что-то. - Давай, вали! - негромко крикнула она, указав на дверь его номера. Совершенно растерявшись он вышел из ее номера. Какого черта только что произошло?! Он ее спас, а она его выставила за дверь через секунду после этого! Возмутившись, Джон решил восстановить справедливость и вернулся в ее номер. Напавший так и лежал полу, изредка постанывая. Рэйес нависла над ним, босой ногой толкнула в плечо: - Ты там в порядке? - Кхх - кхее. Плечо мне выбила, блять, - преступник попытался привстать, но босая нога прижала его к полу. - Больно. - Ничего, на таких как ты все быстро заживает. Постарайся не шевелиться. Еще толчок в плечо. Джон открыл было рот спросить какого хрена она тут устроила, но Моника увидев его завопила "Пошел вон" - на что он только плотнее закрыл дверь в свой номер. Действовать наперекор и видеть ее бесценную реакцию было великолепно. - Посижу здесь, пока не приедет полиция. Полный яда взгляд - она уселась в кресло вплотную стоявшее к ногам лежащего бандита. Еще чуть-чуть и поставит на него ногу, как на старых фото с охотниками. Несколько минут спустя приехала скорая, сразу за ней - полиция, преступника быстро усадили в полицейскую машину. Хмурый и молчаливый, он смотрел через стекло на неудавшуюся жертву ограбления. Картина вырисовывалась следующая - Моника безмятежно спала, как вдруг услышала шум - дверь в номер открыта, неизвестный копается в ее сумке. Она попыталась его обезвредить, завязалась борьба, потом вошел Джон. Медики осмотрели Монику - кроме кровоточащего носа угроз для жизни не было, ей выдали пакет с охлаждающим реагентом и оставили в номере. Шериф попробовал уговорить ее поехать в участок, но это только разъярило ее. Тыча шерифу в лицо удостоверением и требуя оставить ее в покое до завтра, она казалась безумной. Джон спокойно отвел шерифа в сторонку и попросил отсрочить ее присутствие в участке до завтрашнего дня. Сегодня он сам о ней позаботится, а завтра они вдвоем приедут в участок. Шериф добродушно согласился, пожелав Монике успокоиться и постараться отдохнуть. Дверь за ним закрылась. Внутри Джона все бурлило - адреналин покалывал кожу, грохотал в ушах. Ему доводилось бывать в гораздо более страшных и странных ситуациях, но сейчас адреналин смешавшись с ненавистью, ликованием и возбуждением устроил вечеринку в его венах, тогда как лицо оставалось каменным. Сейчас он снова подставит ей плечо, позволит выплакаться, конечно, утешая и обнимая, сгорая от желания сдавить ее шею. - Ты как? Одна побудешь или с тобой остаться? Тишина. - Эй, Моника, с тобой остаться? Обернувшись к ней, он удивился - в ее глазах было ненависти больше, чем в его собственных за последние пару лет вместе взятых. Сверля друг друга глазами, они постояли молча. Залитая кровью грудь Моники вздымалась, Джон изо всех сил старался не смотреть туда, но глаза предательски опустились, изучили багровые ключицы, опустились ниже. Сейчас ледяная стена рухнет, шок возьмет свое, она расплачется, уткнется в его плечо, и он будет держать ее в руках, похлопывая по спине, мстительно представляя себе, как ей плохо, упиваться возможностью сжимать до боли, покуда слезы не высохнут, оставив ее опустошенную и бессильную оболочку покоиться у него на груди. Поняв, куда он пялится, Моника без слов удалилась в ванную. Он устало опустился на пол у кровати, надеясь вытянуть из нее другие эмоции кроме злости. Будет о чем подумать, когда он перед сном решит потешить себя руками. Минут пять спустя она появилась, следов крови почти не осталось даже на сорочке, но зато она была насквозь мокрая, облепляя тело. Как мраморная статуя Микеланджело. Эротизм в чистом виде. - Да плевать мне, можешь пялиться, - сообщила напарница, и, пройдя мимо все еще сидящего на полу Джона, забралась под одеяло. - Это меня вообще не волнует, - соврал он, садясь на край кровати. - Проваливай! Это не твое чертово дело сидеть тут со мной и строить из себя хренова спасителя. - Это мое чертово дело, ясно? Я за тебя ответственность несу! - Хреново ты с этим справляешься, я тебе скажу. Но в твоей помощи я не нуждаюсь. - Мне показалось иначе, когда ты возилась на полу с этим... - Да пошел ты, Джон! Это было непривычно настолько, что он слегка растерялся и это ему не понравилось. Обычно она с радостью бежала к нему в объятья, ища защиты и успокоения. Старый добрый Джон всегда готов поддержать и утешить, подержать в руках хрупкое тонкое тело, доверявшее ему было приятно и невыносимо одновременно, пока внутри сгорали внутренности от искрящейся ненависти. Перемена в ее поведении заставила его занервничать. Он не боялся за ее жизнь час назад, когда она боролась с вором, полуголая и безоружная, потому что был уверен в ней - она справится. Сейчас же он начал бояться за свою позицию угнетателя под прикрытием. Единственный способ унять нервозность - начать подкалывать проклятую дурочку, вернуть все в привычное русло. - Парень еще не понял, но ему выпал счастливый билет. Голос был насмешливым настолько, что даже Джону стало интересно, как быстро она отреагирует, но в ответ он услышал только: - Да? И почему? - Думаю, ему понравилось быть избитым и обезоруженным полуголой дамочкой. Моника не двинулась, буравя взглядом потолок. - Ты, puto gillipollas (грёбаный мудила(исп.яз), проваливай на хрен из моего номера. - Оставлю тебя предаваться воспоминаниям Ему не хотелось разводить скандал, но слова сами вылетали изо рта. Правила приличия хоть и были выбиты на внутренней поверхности его черепа, но после зачеркнуты а поверх выбиты новые, гласившие что в этой войне добротой он не выиграет. Послушно вернувшись в свой номер, он подумал, каково ей сейчас там одной. И улыбнулся. Ему было приятно видеть ее страдания, потому что так работает справедливость, говорил он себе, пусть мучается от физической боли, коль скоро ему досталась душевная. Ни один человек не может быть настолько глупым и слепым как она, чтобы не понимать причины его ненависти. ОНА Её терпению пришел конец. Случилось это несколько внезапно, но все же вполне предсказуемо. Просыпаться в маленьком грязном номере захолустного мотеля само по себе омерзительно, но особенно омерзительно когда тебя пытаются убить. Грабитель был молод и неопытен, это бросалось в глаза даже самому тупому растворившему мозги в пончиках полицейскому, даже такому идиоту как Джон. Куда больше ее беспокоило поведение Джона, не спешившего к ней на помощь. Но самое пугающее и отвратительное то, что ее напарнику, похоже, это понравилось. Он был спокоен и доволен, глядя ей в глаза после того, как упустил преступника. Долгое время она убеждала себя, что его кошмарное отношение к ней - это лишь его дурной характер и не более. Для нее не была загадкой его отстраненность - он любил её, давно и болезненно, безнадежно и именно поэтому держался так холодно и грубо. Нужно быть слепой и тупой чтобы этого не видеть. Всегда когда ей нужна была его помощь он был рядом, грубый, язвительный, жесткий, но тем не менее близкий и единственный кто протягивал руку в тяжелые моменты.Но в этот раз он даже не пытался скрыть удовольствия от ее боли, а больно было, и еще как. Чертов грабитель оставил здорово разбил ей нос. Моника Джульетта Рэйес тихо тряслась от ярости, лежа в узкой неудобной и дико скрипучей койке с дрянным матрасом. Она натянула тонкое одеяло до самых глаз, ругаясь такими бранными словами, которым позавидовали бы матросы. Завтра ей предстоит весь день провести с этим упертым идиотом, считавшим, что если ты не можешь заполучить себе женщину, то просто необходимо превратить ее жизнь в ад, ведь именно таким способом ты можешь привлечь ее внимание и заставить хотеть тебя. Эти несчастные пару лет что они работали вместе он изводил ее, заставлял чувствовать себя никчемной и сумасбродной, самоутверждаясь таким образом, ведь доказать себе что он мужчина его основная цель, даже если мужчина не может просто затащить её в постель. Видит бог она была бы совсем не против. Ее потребности ничуть не отличаясь от обычных человеческих, так что временами она сходила с ума от дикого желания заняться сексом в совершенно неподходящих для этого местах. С возрастом это желание стало убывать, но переспать с Джоном она бы не отказалась даже при сильной мигрени. Даже с разбитым, ноющим носом, сочившемся кровью.. Даже в туалете самолета, который нес их обоих сюда, в этот глупый крохотный городишко с грязными мотелями. Она на секунду представила как они с Джоном занимаются сексом и приятная дрожь пробежала по ее телу, оставив жар там, где надо. Адреналин бурлил в крови, в ушах шумело. Рука сама потянулась к подолу сорочки. Что же это происходит с ней, если она готова заняться самоудовлетворением практически сразу после угрозы смерти, пусть и не самой страшной? Ничего хорошего, решила она, но руку убирать не стала. Мурашки и дрожь вернулись, ведь думать о сексе всегда приятнее, чем непосредственно им заниматься, ведь тогда все может пойти не по плану, чего ей совершенно не хотелось. По правде сказать, она давно уже поставила крест даже на самой вероятности секса с напарником зная его гадкий характер - он мог просто посмеяться над ней, нагрубить и припоминать ей это годами прояви она хоть каплю инициативы в его сторону. Тепло тем временем не стало останавливаться в очаге возгорания, медленно пробираясь к ступням и груди. Моника глубоко и шумно вздохнула, пытаясь сдержать стон, но не получилось - громкий стон раздался в тишине, отдаваясь эхом от стен с отклеившимися обоями. Продолжая свое очень личное времяпрепровождение она не заметила шума за тонкой стенкой, поэтому когда смежная дверь между номерами распахнулась, и с горящими щеками и руками, бурно орудующими между ног она предстала перед взглядом напарника. Конечно, одеяло прикрывало ее выше пояса, но любой, кто увидел бы эту картину мигом бы понял, что зашел не вовремя и лучше ему выйти, заперев за собой дверь. Любой, но не Джон. Оторопевшими глазами он мгновение смотрел на нее, затем выдал сбивчивое " Мне показалось, ты кричала... ээ... Я думал, что-то опять случилось. Извини." и быстро захлопнул дверь. Монике показалось, что её облили ледяной водой. Двинуть хоть какой-то частью тела представлялось абсолютно невозможным, шок сковал все мышцы и наполнил их жидким азотом, так что от любого неосторожного движения они грозили рассыпаться. Она не шевелилась минуты три, боясь поверить в реальность происходящего, больше похожего на идиотский подростковый фильм для скудоумных. Сев на кровати и прижимая одеяло к груди как последнюю защиту, она попробовала успокоиться, но нервы кричали о том, что теперь ей придется менять работу, потому что этот идиот не даст ей житья, что либо завтра писать прошение о переводе в другой штат, либо сейчас же пойти и убить напарника, пока он не успел всем растрепать. Разумная часть мозга твердила ей, что он ничем подобным заниматься не будет ни при каких условиях никто и никогда не узнает, что однажды ночью он вломился без разрешения к ней в номер и узрел, как агент ФБР удовлетворяет себя, но бесновавшаяся часть вопила и требовала мести за несостоявшийся оргазм. Подождав с минуту и укрепившись в согласии с безумной частью себя, она решительно встала и направилась к смежной двери. Под ноги ей попала юбка, брошенная ею же, ноги зацепились одна за другую и ее колени сгрохотали об пол. Моментально подскочив и почти не растеряв настрой она двинулась дальше. Напарник обнаружился на полпути к двери и она, влетев в номер буквально ткнулась ему в грудь носом. Молча они смерили друг друга взглядом. Не медля, она со злостью пихнула его раз, другой, третий, пока он не отступил к самой кровати. Она пихнула его еще раз и он неловко упал на край. Моника толкнула его снова, заставив лечь на спину и проворно уселась сверху. - Что, шел ко мне? Так не терпелось начать издеваться, что не мог дотерпеть до утра? - прошипела она, нависая над ним, прекрасно понимая, что он ринулся к двери лишь потому, что услышал грохот её падения и поспешил спасать, но беснующаяся часть разума велела ей забыть об этом и использовать повод наподдать ему. - Мало тебе портить мне жизнь в твоей обычной дуболомной манере, так ты теперь и грязные шуточки отпускать начнешь? Поймал меня на горячем и не можешь сдержаться, да? Я тебе покажу, как... Хлесткая пощечина растеклась по его удивленному лицу, за ней последовал другая и третья, а Джон все молчал, после пятой пощечины все же поймав напарницу за руки и разведя их в стороны. Она потеряла точку опоры и почти легла на его грудь, злобно дыша ему в лицо. Красные пятна быстро проявлялись на его щеках, он щурился и очень странно смотрел ей в глаза. - Отпусти меня сейчас же, ты, извращенец, - негромко, но очень яростно сказала Моника. В ответ он развел ее руки еще шире, отчего ей буквально пришлось лечь на него. Вывернув ногу она попыталась врезать ему по самому хрупкому, но он быстро сжал ее колено своими, продолжая смотреть ей в лицо и не произнося ни слова. - Ненавижу тебя, - зло прошептала она и добавила куда громче: - НЕНАВИЖУ ТЕБЯ, СЛЫШИШЬ?! Он слышал. Перехватив обе ее руки в свою правую, он ловко зажал ей рот. - Да ты издеваешься, чертов сукин сын?! - сдавленно завопила она. - Будь ты проклят! Я убью тебя! Она приложила усилия и высвободила одну руку, тут же принявшись колотить напарника по всему, до чего дотягивалась. - Чего ты добиваешься? Вопрос прозвучал чересчур спокойно и немного насмешливо, что еще больше вывело ее из себя. - Я?! Я?! Это чего ты добиваешься своими выпадами в мою сторону? - Так ты из-за моих выпадов сейчас пришла? Или потому что я застукал тебя? Быстро же ты оклемалась после нападения... Закончить фразу ему не было суждено - она снова начала отвешивать ему пощечины. Дикая ярость бурлила в ее голове, она вертелась как уж на сковородке, желая причинить ему как можно больший ущерб. Удары сыпались на его голову, грудь и плечи пока он сдерживал вторую ее руку. Внезапно она остановилась. Так близко друг к другу им еще не доводилось быть уже давно, и эта мысль немного охладила ее пыл. Переводя дыхание она внимательно посмотрела ему в глаза, потом резко отстранилась и высвободила вторую руку, оставшись сидеть на нем. Он не двигался и молчал. Молниеносно спрыгнув на пол, она кинулась прочь из номера, но он нагнал ее у самой двери, развернул к себе и прижал к стене спиной, подняв ее стиснутые руки над головой. Секунду он просто смотрел на нее, а в следующую уже впился в ее губы болезненным поцелуем, грубо раздвигая их языком. Щетина царапала ее щеки и подбородок, но она все же яростно ответила, подавшись вперед всем телом, кусая его губы до крови, чувствуя его ладони на своей спине, терзающие ее кожу, срывающие бретели сорочки с плеч и сжимающие ее грудь именно так, как она хотела. Абсурдность ситуации маячила где-то на краю сознания, но Моника приказала ей скрыться из виду. Джон прижал ее своими бедрами к стене, продолжая целовать шею и плечи, бездумно издавая рычащие звуки когда она кусала его, он впивался зубами в ее мягкую кожу, оставляя синяки, но прекращать явно не собирался. Неожиданно она оттолкнула его, жадно и глубоко вдыхая спертый воздух номера, потемневшие глаза ее метались от его лица к кровати и обратно. Кошмарная догадка пронзила ножом, дышать стало больно. - Что... Что ты делаешь? - с трудом спросила она, боясь услышать ответ. Он вытер губы тыльной стороной ладони, тоже переводя сбившееся дыхание. - Разве ты не этого хотела? Разом обмякнув, она поправила бретельку сорочки. Её груди бесстыдно торчали сквозь просвечивающую ткань, желая продолжения этой схватки. - Но... ты же ненавидишь меня, разве нет? Вопрос сорвался с губ прежде, чем она осмыслила его. Лицо Джона слегка дернулось, плечи опустились и он неловко развел руками. - Одно другому не мешает, правда? Внутри у нее что-то вспыхнуло и погасло. Молча она развернулась и открыла дверь, отчаянно желая чтобы этот номер взорвался ко всем чертям вместе с постояльцем сразу после того, как она выйдет оттуда. - Если ты хоть раз позволишь себе напомнить мне о том, что только что случилось, клянусь, я убью тебя своими руками. С этими словами она вышла и закрыла за собой дверь, тут же опустившись на пол с другой стороны. Опустошенная и убитая, она просидела там до самого утра, не сомкнув глаз и размышляя о грядущих переменах. Из-за двери напарника за все это время не донеслось ни звука. В семь утра она нашла в себе силы подняться и размять затекшие конечности, приняла душ и вышла вон из проклятого номера. ОН В первую очередь он пытался оправдать свой опрометчивый поступок нижайшим животным инстинктом, сподвигшим его на невероятную глупость. Руки его тряслись как после двадцати чашек кофе, а сердце явно намеревалось выпрыгнуть прямо из горла. Оставшись стоять посреди номера дурак дураком с недвусмысленно оттопырившейся ширинкой, он был полностью растерян. Едва его самое заветное желание начало претворяться в действительность, как судьба решила вернуть ему маленький должок, и Моника выскользнула у него из рук, пригрозив убить. Но пугало не это, а слова, которыми он уничтожил все, могло быть между ними. Слова, которые погасили в ее глазах огонь. Трусость и нерешительность в самых неподходящих моментах - вот его главная проблема. Ему было удобно грубить и вести себя жестко, а порой и жестоко с ней, с той, без которой ему не было смысла просыпаться по утрам. Жгучая ненависть опять заполняла его до краев и бороться с ней он опять не собирался. Плевать на все. Если уж быть неудачником, то неудачником во всем, не мелочась и не выбирая где именно облажаться. Он морально был готов к тому, что отныне будет получать от нее в два раза больше подколок и издёвок, и более того - ему этого хотелось. Он жаждал застать ее еще раз за чем-то постыдным, еще раз добраться до ее губ и с яростью впиться в них, кусая до крови. Он хотел свернуть ей шею если она опять покажет ему его место в ее жизни - место, где он не хотел быть, место глупого напарника, волею судеб мечтавшего снова обладать ею, брать ее тело всякий раз. когда ему захочется, а не тогда, когда она соблаговолит. Вкус ее губ горел на его губах. Горький и соленый, пахнущий страхом и страстью; руки сжимались в кулаки не имея возможности сжимать ее тонкое тело, терзать его грубыми ласками и чувствовать сладкую дрожь от его прикосновений. Злость плескалась в нем до самого утра, до тех самых пор, пока он не вышел из номера что бы встретиться с ней и продолжить расследовать безнадежное дело, порученное им два дня назад. Она ждала его у машины. Яркое и влажное утро сияло в ее волосах, отражалось в глазах, глядевших на него с дикой ненавистью. Шея перевязана тонким шелковым платком. Джон вдохнул теплый воздух, наполнивший его новой порцией глухой ярости. Она совсем не выглядела испуганной или подавленной, напротив, сильной и напряженной, готовой сражаться, будь то он или неведомый преступник. Ему подумалось, что если бы она вчера ночью была бы в таком же расположении духа, то вряд ли тому грабителю удалось остаться в живых. Эта женщина могла убить и взглядом. Фыркнув в его сторону, она молча уселась за руль. - Едем к Флоренсам, - осведомила она его. - Думаю, там есть кое-что, что нам поможет. - Не думаю, что там хоть что-то есть, - возражение было просто необходимо, хотя бы для того. чтобы показать что он не намерен терять главенство в их ненормальных отношениях. Он сел следом, окинув ее ноги в недостаточно длинной юбке хищным взором. Ночное происшествие не прошло даром - часть его тела напомнила, что он живой человек с вполне естественной реакцией на привлекательность. Злость, кипевшая в его голове всю ночь вновь забурлила. Все ее существо будило в нем низменные чувства, за что он ее и ненавидел. " Надеюсь, твоя чертова шея болит достаточно, дрянь," - подумал Джон, незаметно косясь на ее платок, завязаный красивым узлом Воспоминания проснулись в нем настолько непрошенно и неожиданно, что он оторопело уставился в лобовое стекло, не в силах шевельнуть хотя бы одной извилиной в изможденном мозгу. .... Десять лет назад его рассудок взял отпуск почти на год. Встретив Монику, бывшую на тот момент совсем юной и не такой стервозной, Джон забыл о своих обязанностях мужа и отца, нырнув в омут диких страстей и дикого, животного секса. Служба в полиции свела его и Монику в расследовании убийства школьницы, закончившимся ничем. Ничем. Или всем. Всем, что сломало его жизнь. Он не мог думать ни о чем кроме нее, мечтая заполучить ее хрупкое тело в свои руки. Обязанности мужа и отца отошли на столь давний план, что о них он вспомнил только когда все рухнуло. И однажды это случилось. В ее квартирке, маленькой, заваленной красочным хламом, пропитанной запахом духов, подгоревших тостов и вкуснейшим кофе. Он заглянул, чтобы отдать отчет для ознакомления и подписи, а она не посчитала необходимым накинуть халат перед тем, как открывать дверь. Джон не смог устоять, по крайней мере, так он говорил себе. Едва она взяла папку с бумагами, как он накинулся на нее со стоном и рычанием, сдирая ничтожное ночное белье, уничтожая его, разрывая его на атомы, лишь бы поскорее добраться до ее теплой кожи, дрожавшей от его жадных рук. Он прижал ее к двери в спальню, пожирая ее губы в неистовом поцелуе, желая взять ее прямо здесь, в прихожей, взять ее так, как никто другой еще не брал. Между ними проскочила искра с первой секунды их встречи, когда ее только назначили вести дело, порученное Джону. Стоило их глазам встретиться как Джон едва не лишился ума от безудержного желания обладать ею. Одна часть его разума требовала забрать её себе всю и спрятать от других людей, от посторонних глаз и никому никогда не показывать. Даже тогда внутри у него боролись ненависть и страсть, пожиравшие его разум и остальные чувства. Она глядела на него с усмешкой, глаза смеялись над каждым произнесенным им словом, Джону казалось, что она просто издевается над ним......и это было недалеко от истины. Сейчас, выслушивая показания Гертруды Флоренс, в основном состоявших из оскорблений в адрес пропавшего, Джон лениво делал записи в блокнот, в то время как его мысли снова и снова вращались вокруг Моники, прижатой к стене Монике, одетой в совершенно распутную сорочку, словно созданную для того, чтобы быть сорванной с тела. Моника же хладнокровно опрашивала супруга Гертруды Флоренс, являвшегося кузеном пропавшего ведущего. Толку это имело столько же, сколько попытки подоить козла. Она старалась тщательно записывать всё, что ей сообщил Луи Флоренс, аккуратно выводя буквы в блокноте, а сама в это время изобретала жестокие способы мести напарнику. Подобные стычки стали обычным делом в их ежедневной рутине. Взаимоотношения психически нестабильных, поглощенных комплексом вины и страдающих от душевного расстройства людей. Вполне понимая, что одного или двух (или двух тысяч) разговоров " по душам" в присутсвии психолога могло бы хватить чтобы раз и навсегда решить эту их маленькую проблему, она так же понимала, что данный вариант абсолютно нежизнеспособен, потому как Джон закрыт для мира и окружающих его людей как старая добрая устрица, и чувствует себя весьма уютно в своей скорлупе, боясь, что кто-то войдет к нему внутрь и нарушит священное - страдания по сыну и самобичевание из-за измены жене. Моника же считала, что жизнь идет дальше, что глубокая депрессия Джона связана с отсутсвием в его скучнейшем существовании секса как двигателя, что заставляет сердце биться и ноги ходить. Она полагала, что если бы у него хватило смелости закадрить какую-никакую девицу и прокувыркаться с ней пару денечков не вылезая из постели то эндорфины дали бы знать свое, глядишь, перестал бы цепляться к ней как сломанный ноготь за волосы. Но поскольку Джон решил до конца своих дней больше не вступать ни с кем в сексуальные отношения и умереть от депрессии, то надеяться на перемены ей не приходилось. Его наимерзейшее поведение полностью подтверждало ее гипотезу. Он сознательно притворялся другом, готовым всегда подставить плечо и прикрыть спину, ходил с ней в бар, цедя там один несчастный бокал пива, тогда как она шла на рекорд в поглощении мартини с целой горой оливок и хохоча над своими же скабрезными шуточками. Притворялся что ему не все равно когда была в опасности, когда ее ранили на заданиях или прилетало по черепу от очередного распоясавшегося бесноватого маньяка, после чего она отлеживалась на больничном, коротая деньки в полутемной спальне, читая Стивена Кинга и смотря сериалы. Притворялся. Потому что сам он хотел прикончить её самым жестоким способом, чтобы не напоминала, что у него когда-то была жизнь в которой было место для счастья, в которой он был не одиноким озлобленным ворчуном с кучей комплексов. Он знал, был уверен - Моника ненавидела его почти так же, как он её, но все же ненависть эта имела небольшое отличие: в её ненависти не было вины как основы, тогда как у Джона все на на чувстве вины и строилось. Её же ненависть была проста - терпение закончилось, устала она до чертиков от его нападок, притворства и лжи. Она отвлеклась от размышлений и перевела пустой взгляд на Джона, который сверлил её глазами уже несколько минут. Джон дослушал миссис Флоренс и теперь ждал обещанный ему кофе, пока хозяйка удалилась в кухню. Моника не отвела глаза, нахально поигрывая бровью, отчего у Джона чуть пена ртом не пошла. Не дождавшись кофе, он распрощался с Флоренсами и выскочил на улицу. Моника вышла спустя десять минут, вежливо прощаясь с хозяевами, и, видимо, успев-таки угоститься кофе. - Иди-ка сюда, - зашипел Джон, хватая её за локоть и оттаскивая в грязноватый переулок между домами, где мирно прохлаждались бродячие коты и стояли мусорные баки. - Иди-ка сюда, - повторил он, толкнул её спиной к стене дома Флоренсов и подошел вплотную. - Что за цирк ты там устроила?! Моника, воспринимавшая происходящее весьма спокойно, посмотрела в его кипящие злостью глаза. - Ты о чём? Какой цирк? Разговаривала, вот и всё, - Джон стоял так близко, что почувствовал запах свежего кофе из ее рта. - Да что ты там глазками мне семафорила, а?! Играть надумала? Ты не видишь, в каком я состоянии? Не понимаешь, как я ... - Ненавидишь меня? - подсказала Моника, оставаясь невозмутимой. - Да понимаю я, Джон, я же не круглая идиотка. Твои знаки не остались незамеченными. Её слова окончательно вывели его из равновесия. Джон схватил её за плечо, сжал так, что заболели его пальцы, но Моника не шелохнулась, продолжая смотреть ему в глаза. Тогда он хорошенько тряхнул её, надеясь получить хоть какую-нибудь реакцию, но безуспешно. Он подумал, мог бы взять её прямо здесь, в грязной подворотне. Это даже добавило бы остроты ощущениям. Он бы трахнул её так, что потом оба передвигались только на полусогнутых дрожащих ногах. Дурацкая мысль о том, что пару часов назад она могла пострадать окажись реакция грабителя получше заставила его кожу покрыться мурашками. - Ты думаешь, мне все равно, что на тебя напал тот ублюдок? - вдруг выкрикнул он. - Мне это неважно, Джон, - спокойно ответила она, снимая его руку с плеча и поправляя жакет. - Я знаю, что ты ненавидишь каждую минуту, проведенную со мной. Знаю, что ты винишь меня во всех своих бедах. Знаю, что ты рад был увидеть меня униженной и беспомощной, потому что так ты понимаешь вселенскую справедливость, хоть и отрицаешь сам факт её существования. И еще я знаю, что если бы я не вышла из твоего номера вчера ночью мы бы вернули прошлое на короткий миг, то сегодня ты сделал бы вид, что ничего не было и продолжил уничтожать меня морально, разве нет? А всё потому, что ты трусливый лев, Джон, как в той сказке. Ты трус. Она усмехнулась и ушла из переулка. Джон стоял неподвижно, пытаясь понять, что сейчас произошло, и возможно, стоял бы так до вечера, если бы окно второго этажа над его головой не открылось и оттуда не показалась голова миссис Флоренс. - У вас все в порядке, агент? - поинтересовалась она, стараясь высунуться подальше и разглядеть шагающую к машине Монику. - Я слышала голоса... - Все в полном порядке! - рявкнул Джон и поспешил за напарницей. Рывком открыл дверь машины, сел и обрушил на Монику гнев, копившийся черт знает сколько. - Да ты же сама во всем виновата, Мон! Ты же испортила мою жизнь! Я изменял с тобой жене! Моя семья разрушилась, я потерял сына... Где-то в глубине рассудка он понимал, что несёт полнейшую чушь, но остановиться не мог, да и не очень-то хотел. Нападение на Монику не было связано с его безумным поведением, с потерей сына и тем более разводом. - Да пошел ты, - привычно отозвалась она, поворачивая ключ зажигания. - Я не тащила тебя в постель, прошу запомнить. Сколько лет прошло с того момента? Десять? Пора бы уже и успокоиться. С Барбарой ты развелся бы и без моего участия. Ваш брак разваливался на части еще до моего появления в твоей жизни. Машина выехала на проезжую часть. Других машин ни впереди, ни сзади не было. - Твоя ненависть мешает только тебе одному, Джон, - добавила она и больше не произнесла ни слова до самого мотеля, прибыв в который, они разошлись каждый в свой номер.