Часть 8

Посидев какое то время в свой комнате с фотографией команды Рин отложила ее. Ей это сейчас ничем не поможет только раззадорит нервы. Она встала с татами и выглянула из окна, пытаясь привести мысли в порядок и, в то же время, внимательно рассматривая сад. Девушка передернула плечами, не сколько от холодного ветра, сколько от фантазий о том, что прямо там стоит он и пристально наблюдает за ней, и так несколько дней или с самого начала… Рин закрыла окно и поправила майку, собираясь переодеть пижамные шорты на штаны, чтобы спуститься вниз на кухню и успокоить себя горячим травяным чаем, когда в дверь постучали и сразу же ее приоткрыли. —Не спишь? Какаши окинул ее нечитаемым взглядом с головы до пят. Она свела ноги вместе и попыталась прикрыть открытую часть руками, но затем отдернула себя. В этом мире такой наряд для куноичи считался бы даже скромным, Хатаке, наверное, это даже не волнует. И все же, Рин, как она надеялась, незаметно потянула край шорт вниз, сдвигая с талии. —Нет, не спиться. Вот хотела спуститься за чаем. А ты.? —Могу я зайти? -она ему коротко кивнула. Какаши немного толкнул плечом дверь и Рин заметила поднос с чаем в его руках.—Я хотел извиниться за то, что было днем. А еще, я знал что ты не спишь уже какое то время, -он приподнял поднос и поставил на пол рядом с татами. Мужчина указал кивком на ее спальное место и она безмолвно подчинилась, он опустился сразу после нее, почти прикасаясь к ней плечом.—Слышал, как ты…дышишь, -«плачешь» — осталось не высказанным словом. Хатаке не смотря на нее, начал разливать бледно-желтый чай, пахнущий мятой и лемонграссом. Рин беззастенчиво рассматривала его профиль, чуть нахмуренные брови, ровный нос и чуть полные губы, которые он сейчас немного поджимал, родинку под губой, которую видели единицы. Он посмотрел на нее в ответ таким же пристальным взглядом и протянул дзяван. Их пальцы соприкоснулись, она держала дзяван довольно устойчиво, но он не убирал рук, тогда Рин потянула чашу мягко на себя. —Так вот, -он глубоко вздохнул, отпил из своего дзяван, и продолжил, смотря исключительно в чашу.—Я не должен был на тебя тогда кричать. —В который раз? -простой и тихий вопрос заставил поднять свой взгляд на нее. Не то, чтобы Рин была на него обижена, нет, она его понимала. Анализируя свое поведение за эту неделю, она бы себя даже не перенесла. Постоянная апатия и фиксация на Обито не имело хорошего результата, примешивая ее тревожность из-за слежки, выходил отвратительный коктейль, а Какаши терпеливо к этому относился и верил всему, не считая последних дней. —За сегодняшнее и за…-она остановила его мягко положив свою руку поверх его. Рин отложила дзяван на поднос, собираясь с мыслями. —Это мне стоит извиниться. Прости за то, что утаивала от тебя информацию, что вела себя неадекватно и, -в этот раз не дали договорить ей. В считаные мгновения рука Какаши оказалась у нее на затылке, а губы соприкасались с ее. Она от неожиданности приоткрыла рот, чем мужчина, воспользовавшись, углубил поцелуй. Он был не грубым, но настойчивым, полным немого вопроса и того напряжения, что копилось между ними все эти долгие дни. Рин на мгновение застыла, ее пальцы непроизвольно впились в ткань его футболки. Разум пытался протестовать, шепча о неподходящем моменте, о незакрытых ранах, о призраке в оранжевой маске, что, возможно, наблюдает за ними из теней. Но тело отреагировало раньше мысли. Напряжение стало уходить, сменившись теплой волной, которая разлилась от точки соприкосновения их губ по всему телу. Ее веки дрогнули и закрылись. Он почувствовал ее ответ и его жесткость смягчилась. Рука на ее затылке нежно погладила волосы, а другая рука нашла ее ладонь и сцепилась с ней пальцами. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь их сбившимся дыханием и тихим шелестом листьев за окном. Когда они наконец разомкнули губы, лбы их по-прежнему соприкасались. Дыхание было горячим и общим. — Больше не утаивай, — его голос прозвучал низким, хриплым шепотом прямо у ее губ. — И не извиняйся. Мы прошли через слишком многое, чтобы играть в эти игры. Рин кивнула, не в силах вымолвить и слова. Ее щеки пылали. Она чувствовала, как бешено бьется его сердце — или это стучало в висках у нее? Он не отпускал ее руку. — И я… я не буду кричать, — продолжил Какаши, и в его голосе впервые зазвучала уязвимость, которую он так тщательно скрывал. — Но обещай, что будешь говорить. Даже если это кажется глупым. Даже если это больно. — Обещаю, — выдохнула она, и это было похоже на клятву. Он медленно отодвинулся, чтобы взглянуть на нее. Его единственный видимый глаз был серьезным, но в его глубине плясали отблески того, что она осмелилась назвать нежностью. Он поднял свою чашу и протянул ей. — Пей. Чай остывает. Рин взяла дзяван дрожащими пальцами и сделала небольшой глоток. Теплая жидкость с успокаивающим ароматом мяты и лемонграсса обожгла губы, еще чувствительные после поцелуя, и разлилась приятным теплом внутри. Теперь этот чай пах не только травами, но и им — легким запахом пыли, металла и чего-то неуловимого, что было сутью Какаши. Он наблюдал за ней, затем отпил из своей чаши. Они сидели плечом к плечу в тишине, но теперь это была не неловкая, а мирная, полная понимания тишина. Призрак у окна отступил, растворившись в ночи. На его месте теперь был он — реальный, твердый, настоящий. — Он не заберет тебя, — тихо, но с железной уверенностью произнес Какаши, глядя в темноту окна. — Я не позволю. Рин прислонилась к его плечу, чувствуя, как окончательно уходит дрожь. *** Рассвет застал отряд уже на подступах к горному массиву. Первые лучи солнца, холодные и резкие, золотили острые пики Горы Громовержцев, но в глубину ущелий еще заползали сизые, плотные туманы. Воздух, напоенный запахом хвои, влажного камня и прелых листьев, обжигал легкие прохладой. Четверо шиноби двигались по сложному, пересеченному рельефу с выверенной скоростью, их силуэты сливались с игрой света и тени на скалах. Какаши шел впереди, задавая бесшумный ритм перемещения. Его обычная расслабленная поза сменилась собранной, почти кошачьей грацией, каждый мускул был готов к мгновенному взрывному действию. За ним, сохраняя дистанцию, двигался Асума. Он курил короткую трубку, но теперь это не выглядело небрежностью — каждый вдох был медленным и контролируемым, а глаза, прищуренные от дыма, непрерывно сканировали местность. Сбоку, поражая своей бесшумностью для столь крупного человека, перемещался Джирайя. Его лицо было лишено привычной легкомысленности; взгляд легендарного Саннина, тяжелый и проницательный, выхватывал малейшие аномалии в пейзаже — неестественный изгиб ветки, отсутствие птиц на участке, едва уловимые колебания чакры в воздухе. Рин замыкала группу. Ее дыхание было ровным, движения — экономичными и точными. Она не пыталась догнать более опытных ниндзя, а работала в унисон с ними, полностью сосредоточившись на контроле своей энергии и наблюдении за тылом. Внутренняя тревога была приглушена глубокой медитативной концентрацией, выработанной за годы медицинской практики шиноби. — Маршрут слишком очевиден, Какаши, — голос Асумы прозвучал тихо, но четко, не нарушая утренней тишины. — Ущелье — идеальная воронка для засады. Все тактическое преимущество на стороне противника. — Это его территория, — так же тихо отозвался Джирайя, не поворачивая головы. Его бас был низким и вибрирующим. — Он ее и выбрал. Чакра здесь… странная. Не живая и не мертвая. Словно гниль, проникшая в сам камень. Будьте осторожны с резонансом — он может усиливать любые психические воздействия. Они бесшумно миновали невидимый пост АНБУ. Присутствие Джирайи и статус Асумы делали их миссию полуофициальной, но это знание не прибавляло спокойствия — лишь подчеркивало серьезность угрозы. К полудню, когда солнце начало припекать макушки, но не могло прогнать холод из глубоких расселин, пейзаж окончательно сменился. Ровные склоны сменились кручами и осыпями. Гора Громовержцев нависала над ними теперь во всей своей мрачной величественности. Ее темные, почти черные скалы были испещрены трещинами и пещерами, словно гигантские слепые глазницы. Какаши подал рукой знак, и группа спустилась на дно узкого, каменистого ущелья. Под ногами заскрипел мелкий щебень. — Дальше — пешком, — констатировал Какаши, его голос, приглушенный стенами каньона, звучал глухо и отрешенно. — Джирайя-сама, периметр? — Уже в работе, — Саннин сложил руки в короткую, стремительную печать. Несколько маленьких, полупрозрачных жаб-призраков соскользнули с его плеч и бесшумно растворились среди скал, их глаза-бусины мерцали неестественным светом. — Ни одна муха не проскочит незамеченной. Асума, фланговое прикрытие. Держи дистанцию. — Понял, — лезвия кунай-кастета с тихим, уверенным щелчком заняли боевое положение. Асума выпустил струйку дыма и потушил трубку, его взгляд стал жестким и собранным. Рин, совершив несколько плавных, регулирующих дыхание движений, довела маскировку своей чакры до максимума. Ее энергетическая сигнатура сжалась, стала призрачной, почти неотличимой от фонового излучения древних камней. Она кивнула Какаши, подтверждая готовность. Тропа, ведущая вглубь ущелья, была узкой и скользкой. Стены смыкались так высоко, что над головой оставалась лишь узкая полоска бледного неба. Тишина здесь была гнетущей, физически ощутимой. Даже звук их шагов поглощался мягким мхом и сырым камнем. И тут шепот начался. Не сразу, а постепенно, как нарастающий звон в ушах. Сначала это были лишь отдельные, бессвязные обрывки — отголоски боли, всплески ярости, клочки леденящего страха. Они витали в воздухе, не принадлежа никому конкретно, искажая само пространство. Асума нахмурился, пальцы крепче сжали рукоять оружия. — Что это? Остаточные фантомы? — Целенаправленное воздействие, — сквозь зубы процедил Джирайя, его лицо было напряжено от концентрации. — Пси-призраки. Кто-то вплел сильные эмоции в саму структуру чакры этого места. Не поддаваться. Фильтровать. Рин слушала шепот, не сопротивляясь, но и не впуская его внутрь. Она анализировала его, как анализировала симптомы болезни. В нем была неестественная монотонность, повторяемость, как у заевшей пластинки. Это была не спонтанная боль, а запись. Инструмент давления. Наконец, они вышли к месту назначения — темному, зияющему входу в скалу. От него исходил тот самый сладковато-гнилостный запах, который она чувствовала еще на подходе. Воздух вокруг входного проема мерцал, как марево в зной. — Концентрация аномалии здесь зашкаливает, — констатировал Джирайя, проводя рукой в нескольких сантиметрах от камня, будто ощупывая невидимую стену. — Логово. И хозяин, определенно, дома. Какаши, не колеблясь, первым шагнул во тьму. Асума жестом указал Рин следовать за ним, а сам занял позицию у входа, встал спиной к стене, чтобы контролировать и коридор, и подходы снаружи. Джирайя остался на открытом пространстве, его сознание раскинулось сетью, опутывая окрестности. Внутри пещеры царил полумрак. Влажный, спертый воздух был густым и тяжелым. Шепот здесь становился почти физическим, он обволакивал, давил на виски. Рин шла, сохраняя ровное, глубокое дыхание, концентрируясь на осязаемых деталях — прохладе камня под пальцами, каплях воды, падающих с где-то свыше, собственном устойчивом сердцебиении. Пещера расширялась, открываясь в обширный подземный зал. И картина, предстающая перед ними, была вычурной и отталкивающей. В центре, слабо освещенный бледным, фосфоресцирующим грибным светом, стоял пульсирующий органический «трон» из переплетенных корней и бледной плоти. А вокруг, уходя в темноту, лежали рядами тела Белых Зетсу — десятки, если не сотни, замерших в неестественных, скрюченных позах, их лица застыли в немых гримасах. — Проклятое место, — тихо выдохнул Асума, входя следом и окидывая взглядом это жуткое зрелище. Его обычно расслабленное лицо стало суровым. — Целая лаборатория клонов. В этот момент из теней за «троном» выплыла высокая фигура в длинном плаще. Оранжевая маска с единственной спиралью бесстрастно отражала тусклый свет. —Десерт подан раньше основного блюда, -прозвучал в их сознании ровный, безжизненный голос. —Саннин и отпрыск правителя… Неожиданно. Вы принесли мне то, что мне принадлежит? Маска повернулась к Рин. —Она выпала из картины. Нарушила гармонию. Но всякую аномалию можно исправить. Я верну ее на предназначенное ей место. — Ее место там, где она сама решит, — голос Какаши прозвучал холодно и отчетливо. Он не сделал угрожающего движения, но его стойка говорила сама за себя. — Твои планы ее не касаются. Обито. Учиха тихо рассмеялся, услышав свое имя. —Она всегда касалась меня, Какаши. Ее смерть была кистью, что нарисовала мне истину. Ее жизнь — случайным мазком, который нужно стереть. Или перерисовать. Рин сделала спокойный, размеренный шаг вперед, она взглянула на Какаши и покачала головой, чтобы он не встревал. Ее руки были опущены, ладони раскрыты — жест, демонстрирующий отсутствие агрессии, но не готовность к защите. Она смотрела на маску, пытаясь представить за ней черты того, кого знала. — Ты ошибаешься, Обито, — ее голос был ровным.— Моя смерть была трагедией. Чудовищной ошибкой. Но она не была инструментом. Ты взял боль, которая была общей, и присвоил ее, сделав оправданием для нового насилия. На мгновение в пещере воцарилась тишина, настолько глубокая, что стал слышен тихий, пульсирующий гул самого «трона». Казалось, ее слова, лишенные истерики, полные неоспоримой логики, нашли свою цель. Но тут раздался мягкий, почти вежливый мысленный вздох. —Ты все еще смотришь на мир глазами того ребенка, Рин. Ты видишь симптомы, но не хочешь признать болезнь. Я предлагаю не месть. Я предлагаю лечение. Радикальное. И окончательное. Ты будешь рядом, когда старый мир падет. Добровольно или нет — зависит от тебя. — Лечение, которое убивает пациента, — парировала Рин, не повышая тона. — Это не исцеление. Ты не строишь новый мир, Обито. Ты лишь уничтожаешь старый, не предложив ничего, кроме пустоты. Я не выберу пустоту. Я выбираю жизнь. Со всей ее болью, борьбой и несовершенством. Она видела, как рука в черной перчатке непроизвольно сжалась. Ее слова, казалось, не гневили его, но раздражали. —Пустота… — его голос обрел едва уловимые нотки задумчивости. —Ты называешь пустотой мир без лжи, предательства и боли? Мир вечной иллюзии, где каждый получит то, о чем мечтает? — Мир без выбора, без роста, без реальности, — спокойно ответила Рин. — Это и есть пустота. Ты не даешь им мечту, Обито. Ты отнимаешь у них право на собственную историю, какая бы горькая она ни была. Внезапно пространство перед ней исказилось, Обито был прямо перед ней, их разделяло буквально полметра. Он не атаковал. Его рука просто потянулась к ее лицу, движение было почти любопытным, изучающим, словно он хотел проверить, реальна ли она. —Откуда ты знаешь все это, Рин-чан? -голос наполненный любопытством и скрытой угрозой раздался слишком близко. В движение вставился Асума. Его кунай-кастет с громким, оглушительным лязгом преградил путь руке Обито, которая на мгновение обрела материальность для блока. — Девушка ясно дала понять, что не заинтересована, — прорычал Асума, с силой отталкивая замаскированную фигуру. Его лицо выражало не ярость, а твердое, непоколебимое несогласие. — Отойди. —Настойчивость — не добродетель, когда она граничит с глухотой, Сарутоби, — и пространство исказилось снова. Из пола прямо под ногами Асумы вырос острый, шип. Шиноби отпрыгнул с грацией опытного тактика, и в этот момент внимание Обито полностью вернулось к Рин. Он не злился. Он смотрел на нее с тем же странным, клиническим любопытством. —Почему ты цепляешься за этот мир? -его голос звучал искренне заинтересованно. —Ты больше, чем кто-либо, должна была увидеть его несостоятельность. Его порочность. — Потому что я вижу его целиком, — ответила Рин, ее глаза не отрывались от щели в маске. — Да, там есть боль и несправедливость. Но там есть и иное. Дружба, любовь, -он чуть наклонила голову вправо, вглядываясь в его маску. —Даже скорбь Какаши — это доказательство того, что то, что мы имели, было реальным и ценным. Я ведь чувствую, что в тебе еще есть тот мальчишка, который мечтал стать Хокаге, у которого главным приоритетом была мораль, а не жестокость. Ее слова, казалось, на мгновение озадачили его. Он замер, и в этой паузе было что-то более весомое, чем любая ярость. —Ты помнишь свое обещание, Рин? -внезапно произнес Учиха с нажимом. «Я всегда буду рядом и лечить твои раны, Обито!» «Рин? Не переставай присматривать за мной, хорошо?» И в этот момент свод пещеры с оглушительным, раздирающим уши грохотом обрушился. Джирайя снаружи, почувствовав пиковую концентрацию чакры и понимая, что диалог исчерпал себя, перешел к силовому решению. — Отход! — прогремел его голос, заглушая гул обвала. Какаши, не теряя ни секунды, уверенным движением оттянул Рин назад, к выходу, который теперь был частично расчищен направленным взрывом Саннина. Асума, прикрывая их отражением очередного спонтанно выросшего шипа, отступал следом. — Не время для ностальгии, Рин! — крикнул Какаши, его голос был резким, но в глазах читалась тревога не за исход боя, а конкретно за нее. Они вывалились из пещеры под свет дня. Джирайя стоял на уступе, его руки были сложены в печать. Рядом с ним, обложив вход массивными валунами, сидела огромная боевая жаба. — Протокол изоляции выполнен! На время! — отрапортовал Саннин, его голос был слабым от затраченных усилий. Несколько секунд они стояли, переводя дух. Какаши не отпускал руку Рин. — Все в порядке? — спросил Джирайя, спрыгивая вниз. — Физически — да, — ответил Асума. — Ментально… он не столько атаковал, сколько тестировал. Это было довольно странно, не было серьезной попытки нападения. Внезапно Какаши резко дернул Рин за собой, отбрасывая ее за спину. Пространство перед ним исказилось, и из пустоты, как из водоворота, возникла рука в черной перчатке. Но ее цель была не он. — Рин! — успел крикнуть Какаши. Это был не телепорт Камуи. Это было нечто иное — техника пространственного искажения, работающая на сверхкороткой дистанции, но с чудовищной скоростью. Воздух сгустился, сжался в тугую спираль вокруг Рин, и прежде чем лезвие Какаши успело прошить манипулируемое пространство, спираль схлопнулась. И ее не стало. Тишина. Только свист ветра в ущелье. Какаши застыл с занесенным кунаем, его глаз расширился от шока и неверия. На том месте, где только что стояла Рин, колыхался лишь облачко пыли. — Нет… — это был не крик, а выдох, полный такой животной боли, что даже видавший виды Джирайя содрогнулся. Асума в ярости ударил кулаком по скале, осыпая щебнем свою перчатку. — Черт! Он ее выдернул прямо из-под носа! Сквозь каменную толщу! Джирайя мрачно смотрел на точку исчезновения. — Это не просто телепортация. Он вплел ее в саму ткань пространства. Я не успел среагировать… Какаши не слушал. Он медленно опустился на колени, сжимая кулаки так, что под перчатками проступила кровь. Он обещал. Обещал, что не позволит. И снова подвел. Снова не уберег. *** Очнулась Рин от резкой смены атмосферы. Вместо холодного горного воздуха в легкие ударила тяжелая, влажная жара, пахнущая гнилью, химикатами и дождем. Она лежала на холодном каменном полу. Над ней простирался купол из ржавых металлических балок и грязного стекла, сквозь которые лился тусклый свет, окрашивая все в серо-зеленые тона. Дождь барабанил по крыше, создавая монотонный, унылый шум. Она была в Амегакуре. В сердце Деревни Скрытого Дождя. Черт. — Проснулась. Голос донесся со стороны. Обито стоял у огромного окна, спиной к ней, глядя на бесконечные дождь и трубы своего города-государства. Оранжевая маска была снята и он держал ее в руке. Обито был без маски, но не повернулся, давая ей время прийти в себя. Рин медленно поднялась, чувствуя, как кружится голова от остаточного эффекта телепортации. Она не стала пробовать бежать или атаковать. Это было бы бессмысленно. — Зачем? — спросила она тихо. — Что тебе даст мое присутствие здесь? — Наглядность, — так же спокойно ответил он, наконец поворачиваясь к ней. Его лицо было знакомым и чужим одновременно. Черты того мальчика угадывались, но они были искажены шрамами, болью и холодной, ледяной решимостью. — Ты говорила о ценности этого мира. Я хочу, чтобы ты увидела его таким, какой он есть. Без прикрас. Без иллюзий, которые тебе навязывают Коноха и ее шиноби. Он сделал несколько шагов в ее сторону, его взгляд был тяжелым и анализирующим. Ее же взгляд против воли вернулся на шрамы, а потом на его единственный глаз, в котором сейчас не горел шаринган. Она заметила, что Обито заметно нахмурился, когда Рин рассматривала его лицо. Это было не раздражение или злость, он нервничал. — Ты сказала, что чувствуешь во мне того мальчика. Ты ошиблась. Его больше нет. Есть только видение и воля, чтобы его осуществить. А ты — живое доказательство порочности системы, которая жертвует своими же детьми ради призрачных идеалов. — Я — доказательство того, что даже из пепла можно возродиться, Обито, — парировала Рин, вставая во весь рост. Ее голос дрожал, но не от страха, а от гнева. —И чтобы ты там не говорил, я помню свое обещание и стараюсь его сдержать. А ты свое, Обито? Он смотрел на нее, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на усталое раздражение.Мужчина повернулся и направился к выходу, его шаги эхом отдавались в огромном зале. — Ты не мой пленник, Рин. Ты — мой гость. Гость, от которого зависит, насколько болезненным будет переход к новому миру. Он исчез за массивной дверью, оставив ее одну под стук дождя, в центре гигантской, пустынной башни, с видом на мир, который он вознамерился уничтожить во имя его же спасения. И Рин поняла, что самая сложная часть их противостояния только началась. Теперь ей предстояло сражаться не кунаями, а идеями. И проиграть в этой битве было нельзя. *** Дверь за ним закрылась беззвучно, оставив Рин в оглушительном грохоте дождя. Воздух был густым и сладковато-едким, обволакивая горло, как дым от тлеющего ядовитого растения. Она сделала шаг к окну, ее босые ноги ощущали леденящий холод полированного камня. За стеклом, в серо-зеленой мгле, угадывались очертания бесконечных трубопроводов и силуэты башен, словно скорбные стражи умирающего мира. Это был не просто город. Это был манифест. Манифест боли, который он возвел в абсолют. Внезапно тишину разорвал тихий, влажный звук. Прямо из воздуха, словно капля смолы, у ее ног материализовался белый, безликий Зецу. Существо молча протянуло ей аккуратно свернутую одежду — простые, но качественные штаны и тунику из темной, мягкой ткани. Затем оно исчезло так же бесшумно, оставив сверток на полу. Жест заботы, исполненный предельного унижения. Он не просто привез ее сюда. Он обустраивал ее. Делал ее частью своего декора. Сжав зубы, Рин подняла одежду. Она пахла чужим, холодным пространством и слабым, но устойчивым ароматом — его запахом. Смесью озона, влажной земли и чего-то металлического. Она медленно сняла свою запачканную пылью походную одежду и надела новую. Ткань оказалась на удивление мягкой и теплой, прилегая к телу как вторая кожа. Это было еще более отвратительно. Дверь снова открылась. На этот раз он вошел с небольшим подносом, на котором стоял простой керамический чайник и одна чаша. Он был без плаща, лишь в черных штанах и простой водолазке, и это делало его более… реальным. Более опасным. — Чай, — произнес он, ставя поднос на низкий столик, появившийся из ниоткуда. Его голос был лишен прежней безжизненности. В нем слышалась усталая тяжесть. — Ты должна быть в состоянии шока. Это поможет. — Я медик, — холодно парировала Рин. — И лучше тебя знаю, что мне поможет. Обито усмехнулся, коротко и беззвучно. Он разлил чай — темный, пахнущий полынью и горькими травами. — Ты всегда была упрямой. Даже когда это шло тебе во вред. Он подошел к ней вплотную, не касаясь, но его близость была физически ощутима, как давление перед грозой. Его единственный глаз скользнул по ее фигуре в новой одежде. — Тебе всегда шел черный.Хотя, с твоим выражением лица выглядит как траур. По кому, Рин? По тому миру, что я уничтожу? Или по тому мальчику, которого, как ты наивно веришь, еще можно во мне найти? Его рука с черной перчаткой медленно поднялась, чтобы коснуться ее щеки. Рин отпрянула, как от удара током. — Не прикасайся ко мне. — Почему? — его голос стал тише, интимнее, полным ядовитой нежности. — Боишься вспомнить? Боишься, что под всеми этими шрамами и болью ты узнаешь то, к чему когда-то прикасалась с совсем другими чувствами? Он сделал шаг вперед, вынуждая ее отступить к окну. Спиной она чувствовала холод стекла, а перед собой — исходящий от него жар подавленной ярости и чего-то еще… чего-то голодного и искаженного. — Ты говорила о морали того мальчика. Его мораль была слабостью. Она привела его к тому, что он увидел тебя, пронзенную молнией своего лучшего друга. Я же не буду слаб. Я не позволю этому миру снова ранить то, что считаю своим. — Я не твоя! — выдохнула она, и ее голос сорвался. Внезапно его рука метнулась вперед. Но не чтобы ударить. Он схватил ее за запястье. Жестко. Его пальцы в перчатке впились в ее кожу, но не причиняя настоящей боли — лишь демонстрируя силу, которой он мог бы воспользоваться. Шаринган в его глазе вспыхнул кровавым светом. — А чья же? — прошипел он, приближая свое лицо к ее лицу так, что она чувствовала его дыхание. — Какаши? Того, кто тебя убил? Того, чьи губы всего несколько часов назад были на твоих? Я видел это. Я всегда видел, как ты на него смотрела.И знаешь что? В мире иллюзий, который я создам, этого никогда не случится. Там не будет его предательства. Не будет его поцелуев, пахнущих ложью и смертью. Там будет только та реальность, где он опоздал, а я — нет. Его слова были острым лезвием, вонзившимся в самое больное место. Они были не просто угрозой. Они были исповедью. Искаженной, больной, но исповедью человека, который до сих заперт в прошлом. Рин перестала сопротивляться, глядя ему в глаз. В его глубине, за морем ненависти и безумия, она увидела это — отблеск того самого мальчика, который смотрел на нее с обожанием, смешанным со страхом. — Ты прав, — прошептала она, и ее внезапное спокойствие, казалось, озадачило его. — Я помню свое обещание. «Лечить твои раны». Но я не могу вылечить рану, которую ты сам превратил в свою суть, Обито. Ты не хочешь исцеления. Ты хочешь, чтобы весь мир заразился твоей болью. Ее свободная рука медленно поднялась и легла ему на грудь, туда, где под тканью водолазки угадывались шрамы. Он замер, его хватка на ее запястье ослабла. — Ты украл меня не для того, чтобы переубедить. Ты украл меня, потому что не можешь смириться с тем, что я жива и выбрала не тебя. Это ревность. Самая темная и самая человечная из всех эмоций. На мгновение в его глазах мелькнула настоящая, неприкрытая ярость. Ярость от того, что ее видят насквозь. Он резко отпустил ее запястье и отшатнулся, словно ее прикосновение обожгло его. — Ошибаешься, — его голос снова стал ледяным и отстраненным. — Я не человек. Я — судьба. А ты мой главный аргумент. Он развернулся и ушел, на этот раз хлопнув дверью. Грохот эхом разнесся по залу. Рин осталась стоять у окна, теребя покрасневшее запястье. Дождь за стеклом сливался в сплошную стену. Она проиграла эту небольшую битву, позволив ему вывести себя из равновесия. Но в этой битве она увидела нечто важное. Его контроль не был абсолютным. Ее слова, ее воспоминания, ее само существование — все это било в одну и ту же трещину в его броне. И она будет бить в нее снова и снова. Не кунаем. Не гневом. А той самой правдой, которую он так стремился похоронить. Правдой о том, что даже в самом темном сердце все еще тлеет искра того, что оно когда-то называло любовью. И эта искра может либо осветить путь к спасению, либо спалить все дотла. Она была здесь, чтобы направить ее в нужную сторону. Как бы страшно и опасно это ни было.