Часть 10

Он пришел за ней на рассвете. Без предупреждения. Дверь растворилась в спирали, и он стоял на пороге, залитый тусклым серым светом наступающего утра. На нем был плащ, но маска отсутствовала. Его лицо, испещренное шрамами, казалось особенно бледным и резким в холодных тонах рассвета. — Готовься, — произнес он коротко. Его бархатный голос был лишен эмоций, но в единственном глазу горел странный огонь — смесь торжественности и того самого любопытства, которое она в нем разожгла. Рин, уже одетая, лишь кивнула. Она не спрашивала куда. Это было частью игры — демонстрация доверия, которое она ему не испытывала, но которое была обязана изображать. Он протянул руку. Не для того, чтобы вести ее силой, а как жест, приглашающий войти в его мир. Она сделала шаг, и пространство вокруг них сжалось, завертелось. Ощущение было таким же стремительным и дезориентирующим, как и в первый раз, но теперь она была к нему готова. Она не закрыла глаза, пытаясь уловить хоть что-то — проблеск света, ощущение направления. Все закончилось так же внезапно, как и началось. Они стояли в абсолютной темноте. Воздух был холодным, влажным и пахнем старым камнем, сыростью и чем-то металлическим, электрическим. — Смотри, — сказал Обито, и его голос прозвучал гулко, отражаясь от невидимых стен. Медленно, как будто нехотя, пространство начало освещаться. И не привычным светом ламп или факелов, а призрачным, зеленоватым сиянием, исходившим от самих стен. Они находились в огромной пещере, стены и свод которой состояли из причудливых, переплетенных каменных образований, испещренных прожилками того самого светящегося минерала. Но это было не природное чудо. В центре пещеры, уходя ввысь, к самому своду, стояла гигантская каменная статуя. Ее черты были размыты, нечеловечны, но в ее позе читалась невероятная, древняя мощь. Из ее раскрытых ладоней, из глазниц, струились потоки энергии, которые впитывались в десятки каменных труб, уходящих в стены. Это был не храм. Это был механизм. Чудовищный, живой генератор. — Что это? — прошептала Рин, не в силах отвести взгляд. Ее голос был поглощен гулким гулом, исходившим от статуи. — Фундамент, — отозвался Обито. Он стоял рядом, наблюдая за ее реакцией. — Сердце «Цукуёми». Гедо Мазо. Древнее существо, воронка, через которую будет проходить чакра всего человечества, чтобы обрести новую форму. Он подошел ближе к статуе, его темная фигура казалась ничтожной перед этим колоссом. — Ты говорила о силе, что лишь разрушает. Смотри же на силу, что способна пересоздать. Целый мир, Рин. Целую реальность. Не жалкий кусочек бумаги, как твои рисунки. Его слова должны были звучать торжествующе. Но в них слышалась не гордость творца, а фанатичная убежденность жреца, служащего непостижимому божеству. Рин медленно обошла статую, чувствуя, как от нее исходит почти осязаемое давление. Это была не просто огромная статуя. Она была живой в своем ужасающем, неорганическом смысле. Она дышала мощью, которая была старше самых древних легенд Конохи. — И это… это работает на боли? На страданиях? — спросила она, останавливаясь перед одним из потоков энергии. Он был холодным и безжизненным. — Она работает на энергии, которую производит этот прогнивший мир, — поправил он, подходя к ней так близко, что их плечи почти соприкоснулись. — Боль, страх, ненависть, отчаяние — это топливо. Самое обильное и легкодоступное. Но в новом мире… в мире иллюзий, где у каждого есть то, о чем он мечтает, эта энергия преобразится. Станет чистой. Безграничной. Он повернулся к ней, и в зеленоватом свете его лицо казалось еще более искаженным, почти нечеловеческим. — Ты видишь лишь инструмент. А я вижу машину для производства рая. Рин смотрела на него, а не на статую. Она видела не архитектора будущего, а пленника настоящего. Пленника этой чудовищной машины, этой идеи, которая пожирала его изнутри. — Она прекрасна, — сказала она тихо, и это была не совсем ложь. В этом монструозном творении была своя, леденящая душу эстетика. Эстетика абсолютной, безразличной мощи. — Но разве рай, построенный на костях, может быть истинным? Разве счастье, купленное ценой миллиардов реальных жизней, не будет отравлено с самого начала? Она снова задавала вопрос. Не оспаривая его силу, а оспаривая его мораль. Его философию. Обито нахмурился. Ее вопрос, казалось, не разозлил его, а заставил глубже задуматься. — Жертва необходима, — повторил он свою мантру, но уже без прежней автоматичности. — Это цена эволюции. — Или цена твоего личного искупления? — рискнула она, глядя ему прямо в глаз. — Ты говоришь о мире для всех. Но не для себя ли ты его строишь, Обито? Чтобы заглушить боль, которую никто, кроме тебя, не в силах исцелить? Он замер. Воздух вокруг них сгустился. Гул Гедо Мазо стал громче, превратившись в нарастающий рокот. — Осторожно, Рин, — его голос потерял бархатность, став низким и опасным. — Ты заходишь слишком далеко. — Ты сам привел меня сюда, — не отступала она, ее сердце бешено колотилось. — Ты хотел, чтобы я увидела. Я вижу. Вижу могущество. Но я также вижу… одинокого человека, который пытается заменить весь мир одним единственным, пусть и идеальным, воспоминанием. Потому что боится смотреть в лицо настоящему. Он шагнул к ней, и теперь он был совсем близко, его массивная фигура полностью заслонила от нее светящуюся статую. — Ты ничего не понимаешь! — его голос сорвался на крик, эхом раскатившийся по пещере. В его глазу вспыхнула дикая, неконтролируемая боль. Та самая, которую он так тщательно скрывал. — Ты видела смерть один раз! А я живу в ней каждый день! Этот мир отнял у меня все! И я возьму у него все в ответ! Он схватил ее за плечи, его пальцы впились в кожу почти до боли. Но в этом прикосновении была не только злоба. Была отчаянная, невыносимая потребность быть понятым. И в этот момент Рин не отпрянула. Она подняла руку и положила свою ладонь поверх его руки, сжимавшей ее плечо. Жест был не нежным, а соединяющим. — Я знаю, что тебе больно, — прошептала она, глядя в его искаженное болью лицо. — Но этот путь ведет в никуда. Ты заменишь одну боль на другую, вечную и бессмысленную. Есть другой способ. Он смотрел на нее, его дыхание было тяжелым. Гнев медленно уступал место изумлению, смешанному с глубочайшим недоверием. Никто и никогда не отвечал на его ярость состраданием. Пусть и расчетливым. — Какой? — его голос снова стал тихим, хриплым. — Простить, — сказала Рин. — Не мир. Себя. И жить дальше. Не для того, чтобы забыть, чтобы почтить их память чем-то большим, чем мстительное разрушение. Он резко отпустил ее, отшатнувшись, как от прикосновения раскаленного металла. Его лицо снова стало непроницаемой маской. — Глупости. Слабых. — Он выдохнул. — Ты увидела то, что хотела увидеть. Фундамент. Теперь ты знаешь масштаб. Выбор за тобой. Строить со мной. Или быть растворенной в том топливе, что питает этот механизм. Он развернулся, и пространство снова исказилось. Через мгновение они уже стояли в ее комнате в Амегакуре. Рассветное солнце едва пробивалось сквозь тучи. Он не смотрел на нее. — Обдумай увиденное. И он исчез. Рин осталась стоять одна, все еще чувствуя на плечах жар его пальцев, а в ушах — гул древнего колосса. Она не убедила его. Но она достигла большего — она заставила его показать свою самую большую слабость. Не статую, не план. А незаживающую рану, которая им управляла. И глядя на свой рисунок на стене, она поняла, что белая линия, связывающая две фигуры, стала немного ярче. Теперь она знала, куда нужно направить свой следующий, самый опасный удар. Не в его разум. В его сердце. *** Прошла ночь, но ощущение его прикосновений, его сломленного голоса витало в комнате, как призрак. Рин почти не спала. Каждое движение за стеной, каждый шорох заставлял ее сердце биться чаще. Она ждала чего угодно — новой ярости, холодного отчуждения, даже расправы. Но наступившее утро принесло лишь звенящую тишину. Еду принес Зетсу, бесстрастный и молчаливый, как всегда. Но сегодня, поставив поднос, он на мгновение задержался, его безликая маска будто бы с любопытством повернулась в ее сторону, прежде чем раствориться в полу. Он знает, — промелькнуло у Рин. Знает, что что-то произошло. Что хозяин не в своей тарелке. Она заставила себя есть, хотя еда казалась безвкусной. Ее мысли лихорадочно работали. Она переступила черту. Она тронула то, чего не касался никто и никогда. Теперь нужно было ждать ответной реакции. И готовиться к ней. Но реакция пришла не той стороной, которую она ожидала. Днем, когда серый свет едва пробивался сквозь затянутое тучами небо, дверь открылась. В проеме стоял Обито. Снова без маски. Его лицо было бледным, с темными кругами под глазами, словно он не спал всю ночь. Он выглядел… опустошенным. Но не злым. В его позе не было прежней уверенности, он стоял чуть ссутулившись, его могучие плечи казались менее грозными. — Пойдем, — сказал он просто. Его бархатный голос был тихим, без интонаций. Он не ждал ответа, развернулся и пошел по коридору. Сердце Рин бешено заколотилось. Это была не просьба, но и не приказ. Скорее… приглашение. Опасливое, нерешительное. Она последовала за ним, стараясь дышать ровно. Он привел ее не в тронный зал и не в ту пещеру с Гедо Мазо. Они спустились по узкой, скрытой лестнице в небольшую, почти уютную комнату с низким потолком. Здесь не было никаких признаков величия или мощи. Простой деревянный стол, пара стульев, полка с книгами, кровать в углу. И — что было самым удивительным — камин, в котором потрескивали настоящие дрова, отбрасывая на стены живые, танцующие тени. Здесь пахло дымом, старым деревом и миром. Это было его убежище. Настоящее. Обито стоял у камина, спиной к ней, глядя на пламя. Его темный силуэт казался огромным в маленькой комнате. — Я не спал, — произнес он, не оборачиваясь. — Твои слова… они как черви. Вползают в голову и грызут изнутри. Рин молчала, давая ему говорить. — Ты спрашивала, зачем мне это. Весь этот план. — Он горько усмехнулся. — Я говорил тебе — чтобы создать идеальный мир. Но это для них. Для посторонних. А для себя… — он повернулся, и в его глазах горел тот самый огонь отчаяния, что она видела накануне. — Для себя я делаю это, чтобы заглушить голос. Один-единственный голос, который я слышу снова и снова. Все эти годы. Он сделал шаг к ней. — Это не голос Мадары. Не голос разума. Это она. Ты. Та, прежняя. Ты спрашиваешь меня: «Зачем, Обито? Зачем ты это делаешь?» — он процитировал ее вчерашние слова, и его голос сорвался. — И я не знаю, что ей ответить! Я не знаю! Это был крик души. Исповедь, вырвавшаяся наружу. Он стоял перед ней, могучий и беспомощный одновременно, дрожа от нахлынувших эмоций. Рин поняла, что это самый опасный и самый важный момент. Малейшая ошибка — насмешка, слабость, фальшь — могла все разрушить. Она медленно подошла к нему, остановившись на расстоянии вытянутой руки. — Может быть, — тихо сказала она, глядя прямо в его глаза, — ты должен ответить не ей. А себе. Тому мальчику с ракушками. Что бы он сказал о том, во что ты превратился? Слеза скатилась по его изуродованной щеке и исчезла в складке шрама. Он не пытался ее смахнуть. — Он бы возненавидел меня, — прошептал он. — Он мечтал защищать людей, а я уничтожаю всех. — Он бы не возненавидел, — возразила Рин. Ее собственное сердце сжималось от боли за него. Какой бы чудовищной ни была его дорога, истоки ее лежали в любви. Искаженной, изувеченной, но любви. — Он бы попытался понять и ему было бы больно за тебя. Обито закрыл глаза, его лицо исказилось гримасой страдания. Он пошатнулся, и Рин инстинктивно сделала шаг вперед, подставив плечо, чтобы он мог опереться. Он не оперся, но его рука схватила ее за предплечье, сжимая с такой силой, что было больно. Но в этом прикосновении была не агрессия, а отчаянная потребность в опоре. — Я не знаю, как остановиться, — выдохнул он, его лоб почти касался ее лба. Его дыхание было горячим и прерывистым. — Всегда можно найти выход, — шепнула она. Ее рука легла поверх его, сжимающей ее предплечье. Жест не нежности, а соединения. — Даже если для этого нужно повернуть лавину вспять. Это будет больно. Невыносимо больно. Но это будет честно. Он поднял на нее взгляд. В его слезящихся глазах читалась такая бездна одиночества и тоски, что у Рин перехватило дыхание. — Я так устал, Рин, — прошептал он. — Я так давно не чувствовал ничего, кроме гнева и пустоты. А теперь… теперь все болит. Снова. Он не отпускал ее руку. Они стояли так в тихой комнате, в свете камина, два одиноких человека, связанные страшным прошлым и еще более неопределенным будущим. Враги, ищущие спасения друг в друге. В этот момент Рин поняла, что ее миссия изменилась. Она больше не просто пыталась его обезвредить или спасти мир. Она пыталась спасти того мальчика, который все еще был заперт внутри этого титана скорби. И это было опаснее всего, потому что для этого ей приходилось подпускать его к себе все ближе. Рискуя не только жизнью, но и собственной душой. А он просто стоял, держась за ее руку, как утопающий за соломинку. И в этой молчаливой исповеди было больше близости, чем во всех предыдущих поцелуях. Тишина в комнате с камином была не просто отсутствием звука. Она была живой, плотной субстанцией, наполненной потрескиванием горящих поленьев, шипением смолы и тяжелым, гулким биением двух сердец, будто выбивающих барабанную дробь на разорванном в клочья ритме. Обито все еще держал ее руку, его пальцы — длинные, с грубыми подушечками и шрамами на костяшках — не отпускали ее запястье, но теперь в этой хватке угадывалась не только отчаянная потребность в опоре, но и пробудившееся, пугающее своей интенсивностью осознание физической близости. Близости не призрака и тени, а плоти и крови. Его дыхание, сперва сбивчивое и прерывистое, постепенно выравнивалось, становясь глубже, медленнее, но от этого лишь более весомым в тишине. Каждый его выдох был горячим облаком на ее коже. Он поднял голову, и его единственный глаз, все еще блестящий от невысыхающих слез, изучал ее лицо в мерцающем свете огня с новой, животной интенсивностью. Он видел уже не противника, не символ, не эхо прошлого. Он видел женщину. Живую. Теплую. Находящуюся на расстоянии одного вздоха, одного неверного движения. — Ты говоришь о боли, — его бархатный голос прозвучал ниже, интимнее, вибрируя в замкнутом пространстве комнаты, наполняя его густым, дурманящим звуком. — Но боль бывает разной. Та, что разъедает душу изнутри, как ржавчина… и та, что обжигает нервы, заставляя чувствовать себя живым, даже если это чувство — агония. Его свободная рука медленно, почти с нерешительностью, поднялась. Он не схватил ее, не принудил. Он позволил тыльной стороной пальцев, грубой и холодной, коснуться ее щеки. Легко, как паутина. Затем большой палец, покрытый сетью мелких белых шрамов, провел по высокой скуле, повторил линию скулы, скользнул к подбородку, заставив ее непроизвольно сглотнуть. Это прикосновение было настолько отличным от вчерашней грубой силы, что у Рин закружилась голова. Оно было исследующим, почти благоговейным, полным немого вопроса. — Я так давно не чувствовал ничего настоящего, — его шепот был горячим и прерывистым прямо у ее уха. Его лоб снова коснулся ее лба, но теперь это был не жест отчаяния, а начало какого-то нового, страшного ритуала. — Только вечный холод камня и пустоту, которая звенит в ушах громче любого крика. Его губы, сухие и горячие, коснулись ее виска. Легко, едва ощутимо, словно он боялся, что она рассыплется от более сильного прикосновения. Потом они переместились к ее скуле, оставляя на коже невидимый, пылающий след. Рин закрыла глаза, ее собственное дыхание застряло где-то в горле, превратившись в короткие, поверхностные вздохи. Это была самая изощренная ловушка. Та, в которой ее собственная выстраданная жалость, холодный стратегический расчет и предательское, дремавшее в глубине тело смешивались в гремучую, опасную смесь. — Обито… — имя сорвалось с ее губ слабым, беззвучным выдохом, больше похожим на стон. Протест, в котором не было ни капли силы. — Тс-с-с, — он попросил, не приказал. Его губы нашли ее губы. На этот раз поцелуй не был яростным захватом или наказанием. Он был медленным, до мучительности детальным. Он был похож на поцелуй тонущего человека, который нашел в бушующем море не соломинку, а другого пловца, такого же изможденного и заблудившегося. Его язык кончиком коснулся линии ее губ, требуя, умоляя о входе. И она, к своему ужасу и стыду, почувствовала, как ее собственное тело отзывается предательской волной тепла. Годы одиночества, постоянный страх, груз чужой памяти — все это истощило ее оборону, сделав уязвимой для этой отравленной близости. Его рука наконец отпустила ее запястье, и ладонь скользнула за ее спину, прижимая ее с такой силой, что она ощутила каждый мускул его торса, каждую выпуклость ребер под тонкой тканью его одежды. Другая рука запуталась в ее волосах, но теперь не вырывала их, а сжимала с почтительной, но непререкаемой властностью. Он был огромен, массивнен, и его сила, прежде лишь пугавшая, теперь ощущалась как нечто иное — как всепоглощающая, первобытная реальность, перед которой можно было только склониться. Он оторвался от ее губ, его дыхание обжигало кожу ее шеи. — Ты боишься? — прошептал он, и его губы прикоснулись к чувствительному месту чуть ниже мочки уха, вызвав новую волну мурашек, побежавших по ее спине. — Да, — выдохнула она, и в этом признании была горькая правда. — Я тоже, — признался он, и искренность, прозвучавшая в его сломленном голосе, сжала ее сердце стальными тисками. — Боюсь этого ощущения. Оно страшнее, чем гнев. Страшнее, чем сама смерть. Его руки скользнули вниз, обхватив ее талию, и он легко, почти без усилий, приподнял ее, усадив на край массивного деревянного стола. Стол глухо заскрипел под ее весом. Обито встал между ее раздвинутых ног, его бедра вплотную прижались к ее бедрам, передавая жар своего тела даже сквозь слои ткани. Положение было откровенным, доминирующим, но в его глазах, затуманенных страстью, она не увидела триумфа. Лишь ту же самую жажду, смешанную с животным страхом. Он снова поцеловал ее, и на этот раз в поцелуй ворвалась неудержимая, долго сдерживаемая страсть. Накопленная за годы добровольного затворничества, искалеченная болью, но от того не менее мощная и требовательная. Его руки скользили по ее бокам, ощупывая изгибы ребер через тонкую тунику, затем поднялись выше, ладони накрыли ее грудь, большие пальцы провели по соскам, уже затвердевшим от перевозбуждения. Рин вздрогнула всем телом, и тихий, непроизвольный стон вырвался из ее горла. Она знала, что должна остановить это. Что каждый ее ответный вздох, каждый трепет — это предательство. Предательство Какаши, доверявшего ей. Предательство самой себя. Предательство всего, за что она должна была бороться. Но ее тело, изголодавшееся по простому человеческому теплу, по касанию, по подтверждению того, что она еще жива, отчаянно отзывалось на его прикосновения. Ее руки, словно живые существа, отделенные от разума, поднялись и обвили его мощную шею, пальцы впились в короткие, жесткие волосы на его затылке. Она отвечала на его поцелуй, и в этом ответе была не только ложь и расчет. Обито застонал в ответ — низкий, животный звук, вырвавшийся из самой глубины его существа. Его объятия стали почти болезненно тесными, он прижимал ее к себе, словно пытаясь впитать в себя ее тепло. Его губы спустились с ее губ на шею, оставляя на коже горячие, влажные поцелуи, затем ниже, к ключице, которую он принялся засыпать жгучими прикосновениями, временами слегка прикусывая кожу, вызывая смесь боли и сладкого спазма. Он был неопытен, порывист, его движения выдавали долгие годы абсолютного воздержания и сдерживаемой, копившейся как лава, потребности в близости. — Рин… — он прошептал ее имя, зарывшись лицом в изгиб ее шеи, и в его голосе было столько невыносимой боли, тоски и голода, что у нее потемнело в глазах. — Останься. Не в том мире, что я создам. Здесь. Сейчас. Будь со мной. Это была не манипуляция. Это была мольба. Она откинула голову назад, обнажая горло, ее взгляд утонул в потолке, где плясали и переплетались тени от огня. Она не могла дать ему то, о чем он просил. Не могла обещать вечность в его безумном царстве. Но она могла подарить ему эту ночь. Эту иллюзию соединения, этот миг забытья, который, возможно, станет тем якорем, что удержит его от окончательного прыжка в бездну. Ее руки потянули его лицо к себе для нового поцелуя — на этот раз более уверенного, более инициативного, более отдающегося. Она позволяла ему вести этот опасный танец, но и сама теперь вела, ощупью находя тропу вдоль края пропасти, на дне которой их ждала либо гибель, либо спасение. И в этот миг, чувствуя его жаркое дыхание и слыша бешеный стук его сердца, она уже не могла понять, какая из этих двух перспектив пугала ее больше. Тени от пламени плясали на стенах, как демоны, вырвавшиеся на свободу. Воздух в маленькой комнате стал густым и тягучим, насыщенным запахом дымящихся поленьев, пота и чего-то первобытного, что витало между ними — острый, животный аромат желания и отчаяния. Рин все еще сидела на краю стола, ее бедра зажатые между его мощными, железными ладонями. Каждое прикосновение его пальцев к ее коже через тонкую ткань туники отзывалось горячими волнами, расходящимися по всему телу. Когда его губы вновь нашли ее губы, в этом поцелуе не осталось ни вопроса, ни мольбы. Это было окончательное утверждение. Заявление правоты плоти над разумом, инстинкта над моралью. Обито, словно сбросив последние оковы самообладания, привлек ее к себе с такой силой, что у нее перехватило дыхание. Звук порванной ткани прозвучал неожиданно громко — он не стал медлить, его руки, грубые и покрытые шрамами, скользнули по ее спине, срывая тунику, обнажая кожу для жадных, властных прикосновений. — Я не позволю тебе исчезнуть, — прошептал он прямо в ее губы, и в его низком, бархатном голосе звучала не угроза, а отчаянная, почти животная уверенность тонущего, нашедшего наконец спасительный берег. — Никогда. Ты моя. Он легко, почти без усилий, поднял ее на руки. Ее тело показалось ему невесомым. Он понес ее к массивной, темной кровати, стоявшей в глубине комнаты, и каждый его шаг был полной решимости. Рин не сопротивлялась. Ее разум кричал о предательстве, но ее тело, преданное этой слабостью, отвечало на каждое прикосновение глухой, предательской дрожью, которую она уже не могла контролировать. Когда его шершавая ладонь накрыла ее обнаженную грудь, она резко ахнула, ее спина непроизвольно выгнулась навстречу, и этот стон, полный стыда и неожиданного наслаждения, оглушил ее сильнее любого крика.Обито оскалился на это и провел своим языком мокрую дорожку от ключицы до ее мочки уха, чем вызвал новый стон. Он опустил ее на прохладные простыни, его тень накрыла ее целиком. В полумраке, освещенные лишь дрожащим светом огня, они были похожи на двух древних божеств, готовящихся к кровавому ритуалу. Его пальцы исследовали каждую линию ее тела — ребра, изгиб талии, дрожь в животе — с жадностью первооткрывателя и ревностью собственника. Его губы опустились на ее грудь мокрыми поцелуями и начали спускаясь вниз чередуя поцелуи укусами. Он не просто хотел ее. Он стремился поглотить, впитать в себя, стереть границы между ними. Их соитие не было любовью. Это было сражение на ином, архаичном уровне — битва плоти, в которой не могло быть победителей, лишь взаимное уничтожение и болезненное возрождение. Обито вошел в нее резко, без лишних церемоний, и первый толчок был подобен удару кинжала — больно, унизительно и… живо. Он двигался с яростной, хищной интенсивностью, каждый следующий толчок будто стремился глубже, в самое нутро, влить в нее свою боль, свою ярость, свое всепоглощающее одиночество. Рин, потерявшая связь с реальностью, отвечала ему с той же дикой отдачей. Ее ноги обвились вокруг его мощных бедер, ее пальцы впились в его спину, оставляя красные полосы на старых шрамах. Она кусала его плечо, чтобы заглушить собственные стоны, но они все равно вырывались наружу — хриплые, надломленные звуки, в которых смешивались боль, стыд и запретное, всепоглощающее наслаждение. В этом грубом соединении было что-то очищающее, катарсис, рожденный из взаимного разрушения. В пиковые моменты, когда сознание уплывало, и мир сужался до вспышек за закрытыми веками, он хрипло, с надрывом выкрикивал ее имя — не как ласковый шепот, а как заклинание, как попытку привязать ее к реальности, к его реальности, запечатлеть этот миг в вечности. А она, полностью потеряв контроль, отвечала ему беззвучным, надсадным стоном, в котором тонули все мысли, все обязательства, весь остальной мир. Когда наконец наступила разрядка, он не отпустил ее сразу. Он рухнул на нее всем своим весом, его тяжелое, потное тело пригвоздило ее к матрасу. Они лежали, сплетенные в один клубок из конечностей, и тяжело, часто дышали в унисон. Его лицо было укрыто в изгибе ее шеи, его дыхание обжигало кожу. Он все еще был внутри нее, и это последнее, интимное соединение казалось более значимым, чем все, что было до этого. Постепенно его дыхание выровнялось и стало глубже. Его мускулы расслабились. Тяжелая рука, лежавшая на ее талии, больше не сжимала, а просто лежала, владея, но уже без агрессии. Он заснул, и его лицо, наконец лишенное маски ярости и боли, в свете угасающего огня казалось почти беззащитным, уставшим до полного изнеможения. Первым ощущением при пробуждении был теплый, тяжелый вес на ее талии. Затем — запах. Не озон и пепел, а просто запах кожи, мужского пота, ее собственного тела и чего-то неуловимо глубокого, первозданного, что осталось от их близости. Рин медленно, с трудом разлепила веки, будто поднимая тяжелые шторы. Серый, безрадостный рассвет пробивался сквозь высокое запыленное окно, размывая очертания аскетичной комнаты. Она лежала не в своих покоях, а на широкой, жесткой кровати в его личной спальне. Пространство вокруг было пустынным и суровым: голые каменные стены, массивная мебель из темного, почти черного дерева, никаких лишних деталей. И он. Обито. Он спал на боку, повернувшись к ней, его массивное тело занимало большую часть кровати. Одна рука была закинута за голову, открывая мощную линию подмышки и боков, другая — та самая, что всю ночь держала ее как якорь в бушующем море, — все еще лежала на ее талии, тяжелая, горячая, неоспоримо властная. Без маски и плаща, практически голый, только низ был частично покрыт простыней. Он выглядел моложе и страшнее одновременно. Страшнее — потому что человечнее. Сеть шрамов на его лице и теле в тусклом свете казалась не уродующими отметинами, а картой страданий, частью истории, высеченной на плоти. Его лицо в состоянии покоя потеряло привычную маску ярости и вечной боли, обнажив усталые, но резкие и сильные черты. Он дышал ровно и очень глубоко, его грудная клетка плавно поднималась и опускалась. Рин лежала совершенно неподвижно, наблюдая за ним, как за опасным зверем, впавшим в редкий покой. Ночью, в пылу страсти, отчаяния и стратегических расчетов, все казалось проще, почти оправданным. Теперь же, в холодном, беспристрастном свете утра, на нее всей своей тяжестью обрушилось осознание произошедшего. Жгучий, едкий стыд смешивался со странным, неприличным чувством глубокого физиологического удовлетворения. Ее тело, все еще чувствительное и ноющее в самых сокровенных местах, ясно помнило каждое прикосновение его шершавых рук, каждый его сдавленный стон, каждый жест, которым она сама, вопреки всему, отвечала ему. Она позволила ему войти не только в свое тело, но и в самое защищенное, уязвимое ядро своего существа. Он пошевелился во сне, его рука на ее талии непроизвольно сжалась, сильнее притягивая ее к источнику тепла — к себе. Неосознанный, инстинктивный жест собственности и потребности. Рин замерла, ее сердце заколотилось где-то в горле. Он пробормотал что-то невнятное — не свое имя, не ее, а обрывок фразы, похожей на «…не смей… уходить…». И в этот миг она увидела его не безумным тираном, не трагическим злодеем из легенд. Она увидела бесконечно одинокого человека, отчаянно ищущего каплю тепла в ледяной, выстроенной им же самим пустоте. Осторожно, затаив дыхание, стараясь не нарушить хрупкий мир, она приподнялась на локте. Ее взгляд упал на его грудь, на причудливый, страшный узор шрамов, оставленных обвалом и чуждой, чудовищной хирургией. Почти против своей воли, движимая странным сочувствием и жгучим любопытством, она медленно протянула руку и кончиками пальцев коснулась самого большого и неровного из них — холодного и жесткого на ощупь, как камень. Он вздрогнул всем телом во сне, и она мгновенно отдернула руку, но он не проснулся, лишь его ровное дыхание сбилось на мгновение, а на лице промелькнула тень былой боли. Она смотрела на него и понимала, что игра, каковой она была, закончилась бесповоротно. Она больше не могла притворяться, что просто манипулирует им, играя на его чувствах. Между ними возникла плотская, животная, кровная связь, которую нельзя было отрицать или отменить. Он был ее тюремщиком, ее врагом, архитектором ее кошмара. Но на несколько часов он стал и ее любовником, самым интимным, каким только может быть один человек для другого. И это знание отзывалось в ней глухим, тревожным эхом, предвещая неотвратимые последствия. Вдруг его единственный глаз открылся. Не резко, не сразу, а медленно, тяжело, словно он возвращался из очень далекого и темного места. Его взгляд был затуманенным, неосознающим. Потом зрачок сфокусировался на ней. И на его лице не было ни удивления, ни торжества победителя. Была все та же, знакомая ей теперь, глубокая усталость, но сейчас смешанная с безмолвным, почти детским изумлением. Он смотрел на нее, как будто видел впервые, и в то же время — как будто всегда, с самого начала, знал, что она должна здесь оказаться. Он не убрал руку. Его пальцы лишь слегка пошевелились на ее коже, как бы заново ощупывая реальность ее присутствия, подтверждая ее для себя. — Ты здесь, — произнес он хриплым, пропахшим дымом и сном голосом. Это была не констатация факта. Это был вопрос, полный неверия. Почти молитва, вырвавшаяся наружу помимо его воли. Рин не знала, что ответить. Любая ложь в этот миг показалась бы чудовищным кощунством. Любая правда — окончательным и бесповоротным предательством всего и всех. Она просто молча кивнула, опустив глаза, чувствуя, как горит ее лицо. Он медленно приподнялся, опираясь на локоть. Его тело, огромное и мускулистое, отбрасывало на нее широкую тень, поглощая скудный утренний свет. Он смотрел на ее губы, запекшиеся от вчерашних поцелуев, на ее шею, испещренную следами его зубов, на ее плечи, обнаженные под спутанными простынями, с тем же жадным, изучающим взглядом, что и ночью, но теперь в нем читалась и неуверенность. Рин с медленно подняла руку и запустила ее в его волосы, поглаживая и оттягивая волосы. Обито прикрыл глаза, подставляясь под ее ласку. — Я думал… ты исчезнешь с рассветом, — прошептал он, и в его голосе прозвучала уязвимость, которую он уже не мог скрыть. — Как мираж. Как сон, который слишком жесток, чтобы быть правдой. — Я не сон, Обито, — тихо, но четко ответила она, заставляя себя встретиться с его взглядом. — Я здесь. Его рука снова поднялась к ее лицу. На этот раз прикосновение было твердым, уверенным, полным нового, обретенного за ночь права собственности. Он провел большим пальцем по ее опухшей нижней губе, и этот жест был одновременно ласковым и властным. — Что теперь? — спросил он, и в его бархатном басе не было прежней угрозы. Слышалась лишь та самая, обнаженная неуверенность, что она в нем пробудила. — Ты добилась своего? Узнала последнюю, самую главную слабость Учихи Обито? Рин не отводила взгляда, но убрала руку с гладившую его др сих пор.В ее зеленых глазах бушевала целая буря — стыд, страх, горечь и что-то еще, похожее на жалость. Но ее голос, когда она заговорила, был удивительно спокоен. — Я узнала, что у тебя все еще бьется сердце. И что оно не окаменело до конца. Разве это — слабость? Или это единственное, что еще делает тебя человеком, а не орудием разрушения? Он задержал на ней взгляд, его лицо на мгновение стало совершенно непроницаемым, маской из плоти и кости. Затем что-то в нем дрогнуло. Он резко, почти грубо, наклонился и снова поцеловал ее. Но этот поцелуй был иным — не вчерашней яростной мольбой и не ночной слепой страстью. В нем была горькая, отчаянная решимость. Как будто он пытался запечатать этой печатью их ночь, это утро, эту новую, хрупкую и опасную близость, чтобы они навсегда остались реальностью, которую уже нельзя было оспорить или отнять. Когда он оторвался, его дыхание было прерывистым. В глубине его единственного глаза снова появилась знакомая стальная твердость, но теперь она была иной. Она включала в себя ее. Как факт. Как данность. — Теперь ты часть этого, — сказал он, и его голос вновь обрел ту бархатную, неумолимую мощь, но с новым, неизгладимым оттенком — признания. — Часть меня. Не пытайся убежать. Не пытайся обмануть. Последствия будут уже не только для тебя одной. Понятно? Он не ждал ответа. Он поднялся с кровати, его мощная фигура на мгновение полностью заслонила бледный свет от окна. Он одевался быстро, с привычной, почти ритуальной точностью, не глядя на нее. Но Рин знала — все изменилось навсегда. Стена, разделявшая тюремщика и пленника, рухнула, и на ее месте возникла новая, куда более опасная и прочная связь — связь плоти, крови, взаимного открытия и общей, непростительной вины. Он вышел, не оглянувшись, оставив ее одну в его постели, с запахом его тела на своей коже, с памятью о его тепле и с тяжелым, как свинец, знанием, что точка невозврата осталась далеко позади. Теперь ей предстояло идти вперед по острию ножа, балансируя между спасением мира и спасением той одинокой, искалеченной искры человечности, которую она, к своему ужасу, обнаружила в сердце своего главного врага. И цена малейшей ошибки стала поистине невыносимой. Тишина, в которой он ее оставил, была иного качества. Она не была пустой или угрожающей. Она была густой, насыщенной, как воздух после грозы, наполненной отзвуками их дыхания, памятью о прикосновениях и тяжелым осадком произошедшего. Рин не двигалась, прислушиваясь к удаляющимся шагам за дверью. Они звучали не как уверенная поступь хозяина цитадели, а как шаги человека, пытающегося вернуть себе утраченный контроль над собственной походкой. Она медленно села на кровати. Простыни были холодными там, где его тела уже не было. Ее собственная кожа горела. Она подняла руки перед лицом. Пальцы все еще дрожали. Она попыталась вызвать в памяти образ Какаши — его сдержанную улыбку, теплоту его руки в своей, тихие слова утешения. Но образ был размытым, далеким, как старая фотография, выцветшая на солнце. На его месте вставало другое лицо — изуродованное шрамами, с одним глазом, полным такой бездонной боли, что перед ней меркла любая ярость. «Ты часть этого. Часть меня». Его слова висели в воздухе, не как угроза, а как констатация нового, неоспоримого закона физики. Он был прав. Теперь они были связаны на уровне, который не мог быть разорван простым побегом. Она заставила себя встать. Ноги подкосились, но она удержалась, ухватившись за массивную спинку кровати. Ее взгляд упал на простынь, где среди белого выделялись несколько красных пятен. Рин стыдливо отвела глаза, ища чем прикрыться.Ее одежда лежала на полу, измятой, порванной кучей. Надевая ее, она чувствовала на коже невидимые следы его пальцев. Каждый шов, каждая складка ткани напоминали о ночи. Это было унизительно. Внезапно дверь открылась без стука. Рин вздрогнула, инстинктивно прикрывшись, ожидая снова увидеть его. Но в проеме стоял Зетсу. Его белая, безликая фигура казалась особенно отталкивающей на фоне уютной, «человеческой» обстановки комнаты. — Хозяин приказал обеспечить тебя всем необходимым, — прозвучал безэмоциональный, древесный голос прямо в ее сознании. — И проводить в твои покои. В фразе сквозило нечто новое. Не просто исполнение приказа. В ней была тень… почтительности? Или, скорее, признания нового статуса. Зетсу не смотрел на нее как на вещь. Теперь он смотрел как на часть имущества хозяина. Ценного имущества. — Я сама найду дорогу, — попыталась она парировать, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Приказ неизменен, — последовал немедленный ответ. Зетсу не двигался, блокируя выход. Рин поняла, что это первая проверка. Первое следствие «нового положения». Ее свобода передвижения, и без того иллюзорная, теперь была окончательно упразднена. Он не выпускал ее из поля зрения. Не из-за страха, что она сбежит. А из-за страха ее потерять. Или, что было более вероятно, чтобы продемонстрировать свою власть в новой парадигме. Молча, с гордо поднятой головой, она прошла мимо белого существа. Его безглазая маска повернулась, следя за ней. Их путь по коридорам был другим. Раньше она чувствовала себя невидимкой, за которой наблюдают. Теперь ее присутствие было официально признано. Другие Зетсу, попадавшиеся навстречу, замирали и слегка склоняли головы. Не перед ней. Перед тем, чьей собственностью она теперь явно являлась. Войдя в свои покои, она обнаружила, что они изменились. Исчезла нарочитая аскетичность. На низком столике стояла ваза со свежими, незнакомыми ей цветами призрачно-белого цвета, пахнущими озоном и холодом. Рядом лежала стопка новой одежды — не простая темная туника, а платья из тонкой, мягкой ткани, сдержанных, но явно дорогих расцветок, больше похожих на юкату. На подоконнике стоял мольберт, а рядом — расширенный набор красок и кистей, кроме этого там стояла небольшая стопка книг. Он обустраивал ей клетку. Делал ее более комфортной. Более соответствующей ее новому статусу — не пленницы, а фаворитки. Рин подошла к окну. Дождь не утихал. Она смотрела на серые трубы и туман, и впервые за все время плена ее не охватила тоска по дому. Ее охватил страх. Не перед ним. Перед самой собой. Перед той частью себя, которая смотрела на эти подарки не с отвращением, а с холодным, практическим интересом. Эта часть анализировала: «Более мягкая одежда — значит, он заботится о моем комфорте. Краски — значит, ценит мое согласие на диалог. Это — рычаги влияния». Она отвернулась от окна и подошла к мольберту. Чистый, белый лист бумаги смотрел на нее вызовом. Он требовал, чтобы она нарисовала «новый мир». Тот, что «они создадут вместе». Вместо этого она взяла уголь. И снова, как и тогда, начала выводить на бумаге не образы, а чувства. Но на этот раз это был не хаос. Это была сложная, переплетенная структура, похожая на нервные узлы или корневую систему ядовитого растения. В центре, там, где сходились все линии, она оставила пустоту. Незакрашенное белое пятно. Себя. Его отсутствие в ее внутреннем мире? Или его присутствие, которое невозможно изобразить? *** Он не появлялся весь день. Это ее нервировало и давало пространство для сомнений, для страха, для того, чтобы ее мысли начали работать против нее самой. Может, он разочаровался? Может, его жалость и слабость прошли, и он снова стал прежним Обито? Или, что было страшнее, может, он сейчас где-то, переосмысливая произошедшее, и его решение будет окончательным и бесповоротным? Вечером принесли ужин. Не простой паек, а изысканные блюда, поданное на тонком фарфоре. С ним была записка. Не на бумаге, а выжженная на небольшой деревянной табличке, как древнее послание. «Твои слова продолжают грызть. Как и твое молчание. Я нахожусь у Гедо Мазо. Фундамент требует внимания. Не пытайся подойти. Охрана получила соответствующие прикасы. — О.» Послание было двойным. С одной стороны, он признавал ее влияние («слова грызут»). С другой — четко обозначал границы. Он был у дела. У своего великого замысла. А она была отстранена. Ей напоминали, что, несмотря на близость, она остается на периферии его настоящей жизни. Рин почти не прикоснулась к еде. Она подошла к двери и осторожно толкнула ее. Раньше она никогда не была заперта. Теперь массивная дверь не поддалась. Никакого щелчка замка — просто неподвижность, как будто дверь стала частью стены. Техника пространственного искажения. Он физически запечатал ее в этих покоях. Не из злости. Из «заботы». Чтобы она «не навредила себе». Или чтобы не вмешалась в его планы. Внезапная ярость, горячая и очищающая, вспыхнула в ней. Она схватила вазу с цветами и швырнула ее об стену. Хрусталь разлетелся с удовлетворяющим звоном, вода и лепестки брызнули по рисунку углем, размывая и без того мрачные линии. Она начала методично осматривать комнату. Стены, пол, потолок. Рин искала слабые места, аномалии в потоке чакры. Как медик, она чувствовала энергию. Его печать была могущественной, но ничто не было совершенно. Всегда есть трещина. Спустя час она нашла ее. Возле самого пола, в углу, где каменные плиты сходились не идеально ровно, ощущался едва заметный «сквозняк» чакры. Печать здесь была тоньше. Возможно, это была не ошибка, а преднамеренный «клапан» для циркуляции энергии. У нее не было инструментов. И не было возможности создать их.Ее собственная чакра была неуправляемой лавой — слишком многочисленной и грубой для тонкой работы. Любая попытка высвободить даже крошечную ее часть для точного рисунка могла привести к чудовищному выбросу, который он почувствует мгновенно. Исобу, даже затаившийся, делал ее силовой подход к любым техникам, требующим контроля, невозможным. Она была лишена своего главного оружия — изящного контроля медика-ниндзя. Отчаяние накатило с новой силой. Она была беспомощна. По-настоящему. Он мог держать ее здесь вечно, и у нее не было бы никакого способа даже оставить незаметный знак, не то что сопротивляться. В ярости она сжала кулак и, влив туда чакру, с силой ударила костяшками пальцев о камень в том месте, где чувствовалась слабина в печати. Боль пронзила руку, но камень остался невредимым, словно вся чакра впиталась в стену. Она опустилась на пол, прислонившись лбом к холодному камню. Слезы жгли глаза. Беспомощность была унизительнее любого насилия. Но затем ее взгляд упал на осколки разбитой вазы. На острый, длинный осколок хрусталя. Она не могла использовать чакру. Но она могла использовать то, что имела. Руки. Упрямство. И готовность к саморазрушению. Она подползла и взяла осколок. Он больно впился в ладонь. Хорошо. Боль помогала думать. Она не стала пытаться вырезать сложный узор. Это было бесполезно. Вместо этого она с яростью принялась царапать осколком по месту соединения плит. Не символы, не печати. Просто глубокие, беспорядочные борозды. Акт вандализма. Немое, физическое «нет». Ее кровь смешивалась с пылью и крошкой камня. Это был жалкий, примитивный бунт. Но это было все, что она могла сделать. Утвердить свое присутствие самым базовым способом — оставив шрам на стене своей тюрьмы. Она работала, пока пальцы не онемели, а из порезов на ладони не перестала сочиться кровь. Когда она закончила, на стене красовались лишь грубые, неглубокие царапины. Для постороннего глаза — следы отчаяния сумасшедшей. Для нее — акт сохранения воли. Жалкий, но ее. Она отползла от стены, выдохнув. Сердце бешено колотилось. Теперь она ждала. Заметит ли он такие мелочи? Придет ли? Но следующее вторжение было иного рода. Прямо из стены перед ней, словно из воды, вышел Зетсу. Но не белый и безликий. Его плоть была темной, почти черной, а в глазах горел зловещий интеллект. — Царапать стены, как загнанный зверь. Жалкое зрелище, — прозвучал в ее голове голос, который она никогда не слышала. Он был гладким, как масло, и ядовитым, как змеиный яд. Черный Зетсу. Более продвинутый. Более опасный. Его взгляд скользнул по ее окровавленной руке. — Убирайся, — прошептала Рин, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Обито-сама занят великими делами, — продолжил Зетсу, игнорируя ее. Его взгляд скользнул по разбитой вазе, по испорченному рисунку на стене. — А его новая… игрушка… скучает и портит имущество. И калечит себя. Может, тебе нужна не клетка, а смирительная рубашка? Он сделал шаг к ней. От него исходила угроза другого порядка. Это не была слепая преданность хозяину. Это было личное любопытство, смешанное с презрением. — Он приказал не беспокоить меня, — сказала Рин, стараясь звучать уверенно. — Он многого не знает, — усмехнулся Зетсу мысленно. — Он ослеплен своим маленьким человеческим чувством. Но мы-то видим. Мы видим твою беспомощность. Игрушки, которые не умеют себя вести ломают. Или выбрасывают. Внезапно дверь в комнату растворилась. В проеме стоял Обито. Он был в своем плаще, маска скрывала лицо, но по его позе, по тому, как он замер на пороге, было ясно — он чувствовал угрозу. Чувствовал присутствие Черного Зетсу. — Что ты здесь делаешь? — его голос был тихим, но в нем зазвенела сталь. Воздух в комнате сгустился. Черный Зетсу повернулся к нему с показной почтительностью. — Просто проверял, все ли в порядке с гостьей, Обито-сама. Она казалась… взволнованной. И нанесла себе повреждения. — Убирайся, — произнес Обито. И в этом одном слове была такая концентрация силы, что даже Черный Зетсу отступил на шаг. — И запомни. Никто не имеет права входить сюда без моего личного приказа. Никто. Черный Зетсу молча кивнул и растворился в стене, как будто его и не было. Обито повернулся к Рин. Он не подходил ближе. — Твоя рука. Она инстинктивно сжала окровавленную ладонь. Он медленно снял маску. Его лицо было уставшим, но взгляд — острым, изучающим. Он окинул взглядом комнату: разбитую вазу, испорченный рисунок, кровавые подтеки на камне. — Отчаяние? — спросил он без осуждения. Скорее, с оттенком чего-то, похожего на разочарование. — Яснось, — ответила она, глядя ему в глаза, ее голос дрогнул. — Что я ничего не могу. Ты оставил мне только возможность царапаться. Как мышь в банке. На его лице промелькнула тень. Он подошел ближе, остановившись в шаге от нее. От него пахло озоном и холодом пустоты. Он взял ее за запястье — не грубо, но твердо. Она попыталась вырваться, но его хватка была железной. Он разжал ее пальцы, обнажая порезы. — Ты хочешь силы? — спросил он тихо. — Чтобы сломать это? Она у тебя есть. Гораздо больше, чем ты думаешь. Но ты отказываешься ею пользоваться. Отказываешься видеть ее. — Эта сила не моя! — выдохнула она. — И она не для тонкой работы. Только для разрушения. — Мир, который нужно построить, сначала нужно разрушить, — парировал он. — Ты цепляешься за инструменты, которые больше тебе не принадлежат. Медицинские техники… Это прошлое. Прими то, что ты есть сейчас. И тогда ты перестанешь царапать стены и начнешь их ломать. Его слова были опаснее любой угрозы. Он предлагал ей не просто сдаться. Он предлагал принять свою новую природу. Принять Исобу. Он отпустил ее руку. — Я пришлю тебе мазь. И чистые бинты. Он не стал ждать ответа. Надев маску, он развернулся и ушел. Дверь за ним исчезла, снова став частью стены. —Они мне не нужны, и так заживет… Рин осталась одна, сжимая окровавленную ладонь. Дрожь в коленях вернулась. Его появление не принесло облегчения. Ее жалкие царапины на стене теперь казались не символом сопротивления, а памятником ее беспомощности. *** Рин сидела на полу, прислонившись к стене с грубыми царапинами, и смотрела на свою перевязанную руку. Чистая белая ткань ярко контрастировала с грязью и кровью на камне. Он прислал мазь и бинты с тем же безликим Зетсу. Процедура была быстрой, безэмоциональной. Теперь, в полном одиночестве, ее мысли начали прокручивать произошедшее с холодной, безжалостной ясностью, от которой стыла кровь. Его слова были не просто угрозой или манипуляцией. Они были ключом. «Прими то, что ты есть сейчас». Но что она есть сейчас? В его глазах — что-то ценное. Заложница? Символ? Женщина? Но этот вопрос наталкивался на ледяную, неоспоримую стену факта, перечеркивающую все их сложные игры, всю эту опасную близость, все его признания и моменты слабости. Его план — «Цукуёми» — требует извлечения всех хвостатых зверей. Всех джинчурики. Это была аксиома. Незыблемый фундамент его безумия. Гедо Мазо, тот самый колосс, что она видела, был не просто символом. Он был машиной для поглощения. И для работы ему нужно топливо. Девять хвостатых зверей. А она была сосудом для Треххвостого. Вся его философия, все разговоры о «новом мире», о «месте рядом с ним», о их «связи» — все это висело в воздухе, как мыльный пузырь, который должен был лопнуть при первом же соприкосновении с железной логикой его же собственного замысла. Чтобы запустить Цукуёми, ему в конечном счете придется убить ее. Мысль была настолько чудовищной и неизбежной, что у нее перехватило дыхание. Она схватилась за перевязанную руку, пытаясь физической болью заглушить боль ментальную. Значит, все это — и похищение, и допросы, и эти странные, полные жажды и отчаяния поцелуи, и та ночь… все это было лишь отсрочкой? Сложной, изощренной формой откладывания неизбежного? Он украл ее, чтобы… что? Насладиться ее компанией перед казнью? Попытаться переубедить, чтобы она добровольно пошла на эшафот? Ее разум лихорадочно работал, выстраивая и тут же опровождая версии. Версия первая: он лжет. Все его чувства — искусная ложь, чтобы усыпить ее бдительность, сделать покорной, когда придет час. Самая простая и самая страшная версия. Версия вторая: он безумен настолько, что верит в невозможное. Что он каким-то образом сможет включить Цукуёми, сохранив ее. Что в его «идеальном мире» она будет существовать как призрак, как иллюзия. Но это противоречило самой сути плана. Версия третья, самая опасная: он сам не знает, что его личная, человеческая потребность в ней вступила в непримиримый конфликт с его титаническим, бесчеловечным планом. И этот конфликт разрывает его изнутри, заставляя метаться между жестокостью и странной заботой, между объятиями и запиранием в клетке. И именно эта третья версия делала ее положение одновременно смертельно опасным и потенциально имеющим шанс. Он — ахиллесова пята своего собственного плана. И она, сама того не желая, стала тем камнем, о который он споткнулся. Но что она может с этим сделать? Как использовать эту трещину? Она посмотрела на свою повязку. Он говорил о силе, но ее собственная сила была бесполезной здесь, в этой клетке, против его власти. Ее мастерство как медика, ее способности ниндзя и даже ее знания из прошлого мира— все это оказалось нерелевантным в противостоянии с ним. Она была заложницей, но и он был заложником — заложником своих внезапно пробудившихся чувств. Он попал в ловушку собственного изобретения. Что же ей с ним делать? 1. Убить его? Физически невозможно. Даже если бы у нее было оружие, его мастерство и сила Камуи делали его практически неуязвимым. 2. Попытаться бежать? Бесполезно в его вотчине, под постоянным наблюдением. 3. Переубедить? Она уже пыталась. Его убеждения — это краеугольный камень его существования. Сломать их — значит сломать его, и нет гарантии, что на обломках возникнет что-то здоровое. 4. Играть дальше? Углублять их связь. Делать себя еще более ценной в его глазах. Стать настолько неотъемлемой частью его мира, чтобы мысль о ее потере стала для него невыносимой. Заставить его выбрать ее вместо Цукуёми. Последний вариант был самым опасным. Он требовал от нее полного погружения в роль. Не просто пленницы, не просто любовницы, а… партнера? Единомышленника? Ей пришлось бы лгать так искусно, чтобы почти верить в эту ложь самой. Рискуя окончательно потерять себя в этом лабиринте отражений. А если он все-таки выберет план? Тогда ее падение будет еще глубже, а предательство — еще горше. Она подошла к мольберту и взяла в руки уголь. Ее перевязанная ладонь болела, но боль была сосредоточенной, ясной. Она начала рисовать. На этот раз она изобразила его. Не тирана в маске, а того человека из комнаты с камином. Его израненное лицо, его единственный глаз, в котором смешались боль, решимость и та самая, съедающая его изнутри неуверенность. А рядом с ним — себя. Но не как жертву. А как тень. Как неотъемлемую часть его силуэта. Их фигуры переплетались, как корни ядовитого дерева, уходящие в одну почву. Она не рисовала будущее. Она рисовала диагноз. Болезнь под названием «Обито». И свое место в этой болезни. Затем она взяла белую пастель и провела тонкую, едва заметную линию у своего горла на рисунке. Как лезвие гильотины. Напоминание себе. И, возможно, невидимое послание ему, если он когда-нибудь увидит этот рисунок. Его план ведет к моей смерти, Обито. Не забывай об этом. Каждый твой взгляд, каждое прикосновение — это отсчет времени до моего конца. И до твоего морального самоубийства. Она отложила уголь. Решение не было принято. Оно лишь начало формироваться — тяжелое, как камень, и опасное, как бритва. Она не знала, сможет ли она его убить. Но она поняла, что может сделать нечто иное. Она могла заставить его сомневаться. Она могла стать той трещиной, что разрастется в его душе и разобьет его монолитную уверенность вдребезги. И если для этого придется обнять его, прижать к себе и шептать слова, в которых будет горькая доля правды, то она это сделает. Потому что это был единственный шанс не только для нее, но и для него. Спасти его от него самого и мир, даже если это будет стоить ей души. И в гнетущей тишине комнаты это молчаливое решение казалось единственным звуком, нарушающим покой обреченной башни. *** Прошло несколько дней. Рин жила в подвешенном состоянии, словно в предчувствии бури. Ее дни были одинаковыми: она просыпалась, смотрела на свой рисунок-напоминание, завтракала в тишине и ждала. Ждала его появления, ждала развязки, ждала хоть какого-то знака, который сдвинет эту смертоносную игру с мертвой точки. Она больше не царапала стены. Вместо этого она начала тренироваться. Медленно, осторожно, прислушиваясь к каждому движению. Не чакру — ту ей было не обуздать. Свое тело. Она отрабатывала стойки, простейшие приемы, которые когда-то знала как шиноби. Это было бесполезно против него, но это давало иллюзию контроля. Или, по крайней мере, напоминало, что она не просто пассивная жертва. На третий день он пришел. Не ночью, как прежде, а днем. Серый свет залива комнату, делая его фигуру в плаще менее призрачной и более реальной. Маска была на месте. — Гулять, — сказал он коротко, без предисловий. Это был не предложение. Приказ. Рин молча кивнула. Она встала, чувствуя, как напряглись мышцы. Что это? Новая тактика? Вывод на казнь? Или нечто иное? Он развернулся и вышел в коридор. Она последовала за ним. Зетсу, дежуривший у двери, бесшумно растворился. Они шли по бесконечным коридорам, и шаги эхом отдавались от каменных стен. Он не смотрел на нее, не пытался заговорить. Он просто вел. Он привел ее не в тронный зал и не к выходу. Они спустились по узкой винтовой лестнице вниз, в место, которое она не видела раньше. Это был огромный подземный порт. Вода, черная и маслянистая, тихо плескалась о каменные причалы. В воздухе висели запахи сырости, ржавого металла и чего-то химического. Вдалеке угадывались очертания подводных лодок — тех самых, что когда-то атаковали Коноху. — Ты никогда не видел мой город по-настоящему, — его голос из-под маски прозвучал гулко в подземном пространстве. — Только из окна. Я покажу тебе, что я строю. Не иллюзию. Не храм. А реальную силу. Он подошел к краю причала. — Амегакуре была нищей, разоренной деревней, зажаткой между великими державами. Сейчас она — сердце сети, которая опутает весь мир. Экономически, информационно, военно. «Цукуёми» — это финал. Венец. Но чтобы его возвести, нужен прочный фундамент. Из крови, пота и стали. Рин смотрела на черную воду. Он показывал ей свою мощь. Не метафизическую, а вполне осязаемую. Заводы, верфи, армию Зетсу. Он пытался впечатлить ее? Или убедить самого себя в правильности выбранного пути? — И все это — ради того, чтобы в конце все уничтожить? — тихо спросила она. — Ради одного мгновения в иллюзии? — Ради вечности, — поправил он. — Ради того, чтобы больше никто не прошел через то, через что прошел я. Чтобы такие, как мы, не стали разменной монетой в играх сильных мира сего. «Такие, как мы». Фраза повисла в воздухе. Он снова включал ее в свой нарратив. Делал соучастницей. — Ты идеализируешь боль, Обито, — сказала она, поворачиваясь к нему. Ее голос был ровным, но внутри все сжалось. Это был момент. Шанс. — Ты возвел ее в абсолют и решил, что весь мир должен разделить твою агонию. Маска повернулась к ней. Она чувствовала его взгляд даже сквозь единственную щель. — А что предлагаешь ты? — в его голосе прозвучал невысказанный вызов. — Простить и забыть? Как они? — Нет, — резко ответила Рин. Она сделала шаг к нему, нарушая дистанцию. — Я предлагаю помнить. Помнить каждого, кто погиб. И использовать ее не как оправдание для нового насилия, а как топливо, чтобы строить мир, где это не повторится. Настоящий мир. А не сон. Он замер. Ее слова, казалось, нашли свою цель. Но вместо ответа он резко схватил ее за руку. Его хватка была твердой, но не болезненной. — Пойдем, — снова сказал он, и его голос снова стал непроницаемым. — Я покажу тебе кое-что еще. Он повел ее дальше, вдоль причала, к небольшой, неприметной двери. За ней оказался узкий проход, ведущий в комнату, похожую на лабораторию. Но это была не лаборатория Зетсу. Здесь пахло лекарствами и… жизнью. В комнате стояли кровати. На них лежали люди. Дети. Их тела были изувечены, некоторые были без конечностей, с ужасными ожогами. Но они были живы. За ними ухаживали молчаливые, но, казалось, обычные медсестры. Не Зетсу. Рин застыла на пороге, сердце ее упало. — Что… что это? — Отбросы войны, — прозвучал за ее спиной его голос. — Дети, покалеченные в конфликтах, которые развязывают Каге в своих кабинетах. Коноха, Страна Камня, Страна Воды… все они. Их бросили бы умирать. Я даю им кров. Пищу. Уход. Он подошел к одной из кроватей, где лежала девочка с бледным лицом и пустыми глазницами. — Их боль — это реальность этого мира. Той самой реальности, которую ты так защищаешь. Рин смотрела на детей. Ее профессионализм медика мгновенно оценил состояние некоторых — безнадежное. Но они были живы. За ними ухаживали. Это был не показушный жест. Это была системная, дорогостоящая работа. — Зачем? — прошептала она, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Зачем тебе это, если ты собираешься все стереть? Обито повернулся к ней. Он снял маску. Его лицо было серьезным, но в глазах не было безумия. Была усталая, страшная ясность. — Потому что это напоминание, — сказал он тихо. — Мне. И тебе. Пока я их содержу, я не становлюсь тем монстром, каким меня рисуют. Я вижу цену каждой жизни. И именно поэтому мой план — единственный выход. Потому что в мире, который я создам, таких комнат не будет. Не будет вообще боли. Это был удар ниже пояса. Самый изощренный и жестокий аргумент, который он мог привести. Он не отрицал зло мира. Он собирал его плоды и показывал ей. И использовал это как доказательство своей правоты. Рин чувствовала, как ее собственная философия трещит по швам. Как можно защищать мир, порождающий такое? Что она могла противопоставить этой комнате страданий? Слова о надежде казались плоской и циничной ложью. Она подошла к кровати девочки. Та не реагировала. Рин осторожно, почти инстинктивно, положила руку ей на лоб. Девочка вздрогнула, но не отстранилась. Ее дыхание было поверхностным. — Видишь? — прозвучал над самым ее ухом голос Обито. Он стоял сзади, его грудь почти касалась ее спины. — Ты не можешь этого исцелить. Никто не может. Можно лишь дать обезболивающее. А можно — вырезать болезнь раз и навсегда. Его руки легли на ее плечи. На этот раз это не было хваткой. Это было тяжестью. Разделенной ответственностью. Разделенным ужасом. — Я не прошу тебя забыть о их боли, Рин, — прошептал он. — Я прошу тебя помочь мне положить ей конец. Раз и навсегда. В этот момент Рин поняла, что проиграла этот раунд. Она не нашлась что ответить. Ее молчание было красноречивее любых слов. Он показал ей ад на земле и предложил себя в качестве единственного спасителя. Он повернул ее к себе. Его взгляд был интенсивным, полным той самой фанатичной убежденности, которая теперь казалась почти разумной. — Не бойся, — сказал он, и его палец провел по ее щеке. — Ты не умрешь. Ты будешь жить вечно. В мире, где нет этих страданий. В мире, который мы создадим вместе. Он не целовал ее. Он просто смотрел, позволяя ужасу и надежде смешаться в ее душе в ядовитый коктейль. Потом он снова надел маску и повел ее обратно. Они шли молча. Рин не оглядывалась на комнату с детьми. Образ их изувеченных тел жег ее изнутри. Вернувшись в свои покои, она подошла к мольберту и сорвала с него рисунок с двумя фигурами. Он был ей больше не нужен. Он был наивным. Теперь у нее был новый, куда более страшный рисунок в памяти. И она не знала, как его стереть. Обито не просто манипулировал ее чувствами. Он атаковал ее на ее же территории — на территории сострадания. И он побеждал. Она осталась стоять у окна, глядя на вечный дождь. И впервые за все время плена мысль о «Цукуёми» не казалась ей чистым безумием. Она казалась чудовищным, но логичным выводом из чудовищного мира. И это осознание было страшнее любого прикосновения Обито. Потому что это было ее собственное.