Часть 11

Рин проснулась от ощущения, которого не знала с момента похищения. В воздухе витал не запах сырости, пыли и озона, а тонкий, обволакивающий аромат свежезаваренного чая. Слабый, но отчетливый. Она лежала с закрытыми глазами, пытаясь понять, не мираж ли это, порожденный истосковавшимся по чему-то настоящему сознанием. Но нет — аромат был устойчивым, с терпкими нотками полыни и легкой цветочной сладостью, знакомой до боли. Это был тот самый чай, что пили в Конохе в холодные вечера. Она медленно села на кровати. На прикроватном столике, которого вчера еще не было, стоял небольшой дзяван из темной, шероховатой глины. От него поднимался легкий, дразнящий пар. Рядом, аккуратно сложенная, лежала мягкая накидка из стриженой овечьей шерсти, нежно-кремового оттенка. Качество ткани было безупречным. Сердце ее сжалось от противоречивых чувств. Это было так… нормально. Так по-домашнему. И от этой кажущейся нормальности становилось не просто тревожно, а жутко. Каждый предмет был идеально выверенным ударом по ее ностальгии, по ее тоске по простым вещам. Она взяла дзяван дрожащими пальцами. Чай был горячим, обжигающим губы. Вкус был точным — не слишком крепкий, без сахара, именно таким, каким она любила. Вопрос «откуда он знает?» повис в воздухе, но ответ был очевиден и пугал своей обстоятельностью. Он наблюдал. Всегда. Он помнил такие мелочи, о которых она, возможно, и сама забыла. Это была не забота. Это была демонстрация тотальной осведомленности, его власти над каждым аспектом ее существования, включая вкусовые предпочтения. Когда она допила чай, дверь бесшумно открылась. В проеме стоял Обито. На нем не было ни плаща, ни маски, только простые темные штаны и свободная льняная рубашка с расстегнутым воротом, открывавшим верхнюю часть груди и шрамы. В его руках он держал небольшой керамический горшок. В нем росло невысокое растение с сердцевидными листьями и несколькими хрупкими, поникшими цветами нежного лилового оттенка. Цикламены. Редкие горные цветы, которые росли в тенистых лесах у подножия скал неподалеку от Конохи. Их почти невозможно было вырастить в помещении. Он молча пересек комнату и поставил горшок на широкий подоконник, рядом с мольбертом. Хрупкие цветы казались кричаще живым, нелепым пятном на фоне серого, мертвого камня и бесконечного дождя за стеклом. — Они не выносят духоты и прямого солнца, — произнес он, глядя на цветы, а не на нее. Его голос был низким, без привычной металлической нотки. — Им нужен прохладный воздух и рассеянный свет. Проживут недолго. Но пока цветут… — он повернул голову, и его единственный глаз встретился с ее взглядом, — они напоминают, что жизнь способна прорасти даже сквозь самую твердую породу. Рин молчала, сжимая в руках пустой дзяван. Эти жесты, эти слова были настолько чужды образу безжалостного тирана, что ее внутренняя тревога только нарастала. Что стояло за этой внезапной, неуклюжей галантностью? Новая, более изощренная ловушка? Проверка ее бдительности? — Спасибо, — наконец выдавила она, и ее собственный голос прозвучал хрипло и неестественно. Она все еще пыталась понять правила новой, странной игры, в которую он начал играть. Он медленно подошел к кровати, его взгляд скользнул по накидке, по пустой чашке. — Ты говорила, что хочешь начать искать ответы. Здесь. Со мной. — Он сделал паузу, словно подбирая слова, давая ей прочувствовать всю тяжесть этого признания. — Я… не обладаю таким даром. Не умею создавать то, что ты называешь «настоящим». Но я могу предоставить тебе… материалы. Инструменты для поиска. Если это вообще возможно. Он мотнул головой в сторону цветка, чашки, накидки. Вот они, его «инструменты». Неловкие, неумелые, вымученные попытки сымитировать то, что он когда-то, возможно, видел со стороны, но никогда не испытывал сам. Жесты, лишенные естественности, но наполненные странной, искренней напряженностью. — Зачем все это, Обито? — спросила она, не в силах больше сдерживаться. Голос ее дрогнул. — Чтобы сделать клетку уютнее? Чтобы мне было мягче и теплее ждать того момента, когда ты все же решишься претворить свой план в жизнь? Чтобы предательство было слаще? Его лицо на мгновение окаменело, по нему пробежала тень прежней, леденящей ярости. Но она тут же сменилась чем-то более сложным — усталой обреченностью. Он сделал последний шаг, оказавшись так близко, что она почувствовала исходящее от него тепло. Его рука поднялась, и тыльная сторона пальцев медленно, почти с нерешительностью, коснулась ее щеки. Прикосновение было шершавым, но на удивление нежным. — Чтобы ты помнила, — прошептал он, и его дыхание смешалось с ароматом чая, все еще витавшим в воздухе, — что даже в самом сердце ада, созданного мной, могут существовать моменты… странного, уродливого подобия прекрасного. И что этот ад я выстроил не только из одной ненависти. Но и из-за того, что когда-то, очень давно, отчаянно хотел, чтобы нечто настоящее и прекрасное длилось вечно. Его слова были одновременно признанием, оправданием и угрозой. Он протягивал ей крошечную веточку, но напоминал, что выросла она на почве, удобренной пеплом и костями. — Мне не нужны твои суррогаты, Обито, — сказала Рин, но протест в ее голосе уже не был таким твердым. В нем слышалась усталость, смешанная с чем-то похожим на жалость. — Я просила тебя о настоящем. Как тогда, в комнате с камином, когда ты был просто человеком со своей болью без этих масок и тираний. Он нахмурился, его пальцы мягко, но неумолимо сжали ее подбородок, заставляя ее смотреть ему в глаза. — Настоящее — это боль, Рин. Та самая, что разъедает изнутри. Ты действительно готова смотреть на нее каждый день? Готова ли дотрагиваться до нее? — А ты готов перестать прятать ее за великими замыслами? — парировала она, не отводя взгляда. Вместо ответа он наклонился, и его губы коснулись ее губ. Этот поцелуй был иным. В нем не было ни ярости их первой ночи, ни отчаянной исследующей нежности прошлой встречи. Он был медленным, глубоким, почти горьким. В нем была вся горечь его существования и та исковерканная, невысказанная нежность, на которую он еще был способен. Когда он отстранился, в его руке оказался небольшой предмет. Он вложил его ей в ладонь и сжал ее пальцы своими, сильными и шершавыми. Это был гребень для волос, инкрустированный темно-зеленым и фиолетовым драгоценным камнем в форме орхидеи. — Я не умею делать это иначе, — прозвучал его сдавленный голос. Он смотрел на их сцепленные руки. — Мои знаки внимания… они всегда будут отдавать дымом и пеплом. Потому что я сам — это пепел того, кем я мог бы стать. Но это… это все, что у меня есть для тебя. Все, что я могу дать. Он разжал ее пальцы, выпустил ее руку, развернулся и вышел. Дверь закрылась за ним беззвучно. Рин осталась сидеть на кровати, сжимая в ладони холодный металл заколки. Он был прав. Его забота была ядовитой. Каждый жест, каждый подарок был не просто вещью, а символом, наполненным горьким смыслом. Чай, напоминающий о доме, который он хотел стереть с лица земли. Теплая накидка, согревающая в каменной тюрьме. Цветы, привезенные с родины, которую он предал. Заколка — вещественное доказательство ее плена, ее украденной жизни. Но самым страшным было не это. Самым страшным было то, что где-то в глубине души, предательски и тихо, что-то в ней откликалось на эти ядовитые дары. Ей было тепло под мягкой шерстью. Она с наслаждением вспоминала вкус чая на языке. Ей было до физической боли горько от прикосновения к заколке — но это была боль, связанная с жизнью, с памятью, а не с оцепенением и отчаянием. Она подошла к подоконнику и дотронулась до хрупкого, бархатистого лепестка цикламена. Он пытался. Ужасно, неумело, извращенно, но он пытался выйти за границы своей роли творца апокалипсиса. И в этой неуклюжей, отчаянной попытке было что-то, что разбивало ее сердце сильнее, чем любая жестокость или угроза. Она смотрела на нежный, упрямо тянущийся к серому свету цветок, и по ее щекам медленно текли слезы. Не от страха или боли. А от осознания чудовищной, неразрешимой сложности той связи, что сплела их судьбы в один тугой, болезненный узел. И от леденящего душу предчувствия той цены, которую ей придется заплатить, когда наступит момент окончательного выбора. *** Ночь была беспросветной, словно сама тьма за стенами Амегакуре сгустилась и просочилась в комнату. Рин не спала, прислушиваясь к привычной тишине, нарушаемой лишь мерным стуком дождя. Воздух все еще хранил призрачные нотки чая и слабый аромат цикламенов, создавая обманчивое ощущение уюта, которое лишь подчеркивало тяжесть происходящего. Пространство в ногах кровати исказилось беззвучным вихрем. Он появился из ничего, как всегда. Но на сей раз его появление не было стремительным или угрожающим. Он просто стоял там, в полной темноте, и дышал чуть громже, чем обычно. От него пахло ветром, мокрым камнем и чем-то едким, словно он только что провел часы у подземного сердца Гедо Мазо. — Не спишь, — его голос прозвучал не как вопрос, а как констатация. В нем слышалась усталость, тяжелая, как свинец. Рин не ответила. Она лишь приподнялась на локте, всматриваясь в его смутный силуэт. Он медленно приблизился. В слабом свете, пробивавшемся сквозь занавешенное окно, она увидела его лицо. Оно было бледным, а под единственным глазом залегла темная тень. В его позе читалась не просто усталость, а глубочайшее опустошение, граничащее с изнеможением. Он не сказал больше ни слова. Он просто сел на край кровати, спиной к ней, и опустил голову в ладони. Его широкие плечи были ссутулены. Это была поза полного поражения. Рин медленно, давая ему время отпрянуть, прикоснулась к его спине. Ладонь легла между лопатками, ощущая напряжение каждой мышцы. Он вздрогнул, но не отстранился. Наоборот, его тело, казалось, бессознательно потянулось к этому прикосновению. — Что случилось? — тихо спросила она. — Ничего, — глухой ответ. — Все. Он… требует большего. Всегда большего. — Он имел в виду Гедо Мазо. План. Его наваждение. — Иногда кажется, что это не я управляю им, а он мной. Это было самое откровенное признание, которое она от него слышала. Рин не стала говорить. Она просто двигалась ближе, обняла его сзади, прижалась щекой к его спине. Он был напряжен, как струна. Она чувствовала, как бьется его сердце — часто и неровно. Он резко развернулся. Его глаза в полумраке горели лихорадочным блеском. — Я не могу это остановить, Рин, — прошептал он, и его руки вцепились в ее плечи, но не грубо, а с отчаянной потребностью в опоре. И тогда она поцеловала его. Не для того, чтобы утешить или манипулировать. А потому что в этот момент это был единственный язык, на котором они могли говорить. Язык плоти, более честный, чем любые слова. Ее поцелуй был нежным, но настойчивым. Он отвечал сначала с яростной жадностью, словно пытался впитать в себя ее жизнь, ее спокойствие. Его руки грубо рванули ткань ее платья, но тут же замерли, ощутив кожу под пальцами. Он оторвался, его дыхание было прерывистым. — Я не хочу причинять тебе боль, — выдохнул он, и в его голосе была неподдельная мука. — Ты не причиняешь, — солгала она, зная, что это неправда. Все их существование было болью. Но сейчас это была боль, которую она выбирала сама. Она снова потянула его к себе, и на этот раз ее поцелуй был более властным. Это стало сигналом. Его сдержанность рухнула. Его губы стали жаждущими, руки — требовательными. Он срывал с нее одежду, и она помогала ему, их движения были неловкими, поспешными. В полумраке комнаты их тела сливались в едином порыве — не страсти, а отчаянной попытки забыться. — Смотри на меня, — прошептала она, обвивая его шею руками. — Обито, смотри на меня. *** Постепенно его дыхание выровнялось. Он медленно приподнялся, его взгляд был затуманенным. Он смотрел на нее, на ее растрепанные волосы, на синяки, уже проступавшие на ее коже, и в его глазах не было триумфа. Была лишь бесконечная усталость и что-то похожее на стыд. Рин подняла руку и коснулась его щеки. — Теперь ты здесь, — прошептала она. — Не там. Здесь. Он закрыл глаз, ее прикосновение, казалось, причиняло ему физическую боль. И в этой тишине, в хрупком затишье после бури, Рин поняла, что этот момент — ее единственный шанс. Шанс, который больше не повторится. — Обито, — прошептала она, ее губы коснулись его виска. Он не ответил, но она почувствовала, как он замер. — Давай уйдем, — выдохнула она, и слова повисли в воздухе, казались нереальными, безумными. — Просто… уйдем. Сегодня. Сейчас. Он медленно приподнялся, опершись на локоть. В полумраке его лицо было нечитаемым, но глаз был прикован к ней. — Что? — его голос был хриплым от неверия. — Ты сказал, что не можешь это остановить, — говорила она быстро, тихо, ловя его взгляд. — Значит, единственный выход — уйти. Оставить все это. Гедо Мазо, Акацуки, «Цукуёми»… все. Он смотрел на нее, словно она говорила на незнакомом языке. — Куда? — наконец выдавил он. — И как? — Неважно куда! — в ее голосе зазвучала отчаянная убежденность. Она села, схватив его за руку. — На край света. В какую-нибудь забытую деревушку. Ты же можешь перемещаться куда угодно! Мы можем исчезнуть. Мы будем никем. Просто… мужчиной и женщиной. Без прошлого. Без миссий. Без этого ада. Он продолжал смотреть на нее с тем же непониманием. — Ты предлагаешь мне сбежать? Прятаться? Жить обычной жизнью? — Да, — в ее глазах блеснули слезы. Она понимала, насколько это звучало абсурдно. Но это был единственный выход, который она могла предложить. Убить его она не могла. Переубедить — не получалось. Остаться и наблюдать, как он губит себя и мир — было невыносимо. — Это единственное, что может тебя спасти, Обито! Ничто другое не остановит тебя! Ни я, ни твои сомнения! Только разрыв. Чистый лист. Он отстранился, поднялся с кровати и отошел к окну. Его силуэт на фоне серой полосы рассвета казался огромным и призрачным. Он стоял, опустив голову, его плечи напряглись. — Ты не понимаешь, — его голос прозвучал приглушенно. — Они найдут нас. Все, кому я причинил боль. И… он найдет. Мадара или то, что от него осталось. — Тогда давай умрем! — выкрикнула Рин, тоже вставая. Голос ее сорвался. — Но умрем как люди а воле, а не как затворники в этом каменном гробу, который ты называешь царством! Лучше короткая жизнь в настоящем мире, чем вечность в твоей иллюзии! Он резко обернулся. Его лицо исказила гримаса боли и гнева. — А дети? Те, что внизу? А все остальные, кто страдает? Я просто должен бросить их? Забыть? Это и есть твое «спасение»? Эгоизм? Слезы текли по ее щекам, но она не обращала на них внимания. — Иногда спасти можно только одного человека, начни с себя. Спаси себя, Обито! Потому что если ты не спасешься, ты не спасешь никого! Ты уничтожишь всех! Они стояли лицом к лицу, тяжело дыша. В его глазах бушевала буря. Она видела борьбу — дикое, инстинктивное желание принять ее предложение, ухватиться за этот соломинку, и всепоглощающий страх, чувство долга и гордыню, которые вцепились в него мертвой хваткой. — Я не могу, — наконец выдохнул он, и в этих словах была смертельная усталость. — Это все, что от меня осталось. — Это неправда, — прошептала Рин, кладя ладонь ему на грудь, прямо над сердцем. Он закрыл глаз, его рука накрыла ее ладонь. Он дрожал. Обито медленно отрицательно помотал головой. Рин поняла, что проиграла. Стена была слишком высокой, а корни его безумия ушли слишком глубоко. Его искушение забвением, которое она предложила, было слабее привычного ему ада. Она медленно отошла, подняла с пола свою одежду. Она одевалась, чувствуя его взгляд на себе. Он не двигался, стоя у окна, словно превратившись в статую собственного отчаяния. Она вышла в коридор. Дверь закрылась за ней, но на этот раз она не исчезла. Она была просто дверью. Рин прислонилась к холодной каменной стене, сжимая кулаки. Она не плакала. Она чувствовала лишь леденящую пустоту. Она предложила ему единственное спасение, на которое была способна. И он отказался. Теперь она знала — пути назад нет. Оставался только один вариант. Тот, о котором она думала с самого начала, но боялась себе признаться. Чтобы остановить лавину, иногда нужно не уходить с ее пути, а вызвать контролируемый взрыв. Обрушить склон. Но для этого ей придется подойти к краю пропасти еще ближе. Стать не просто его тенью, а его самым страшным кошмаром. Той, кто доведет его до предела, чтобы он либо сломался окончательно, либо нашел в себе силы родиться заново. *** Воздух в штабе разведки Конохи был спертым и густым, пахшим пылью старых свитков, чернилами и скрытым напряжением. Какаши стоял перед огромной картой мира, покрытой сетью разноцветных булавок и нитей. Его палец, одетый в перчатку, медленно водил по региону, где сходились границы Страны Дождя, Страны Травы и Страны Земли. «Амегакуре». Эпицентр тьмы. Место, куда она была утянута. Прошло две недели. Четырнадцать дней, каждый из которых проживался как один долгий, нескончаемый момент между вдохом и выдохом. Внешне Какаши был образцом собранности. Его доклады Хокаге были лаконичны и полны фактов, его инструкции команде — четки. Но внутри все было иначе. Его мир сузился до двух состояний: лихорадочной активности и гулкой, давящей пустоты. Сон стал редким и беспокойным гостем. Когда ему удавалось забыться на час-другой, его преследовали одни и те же образы. Искаженное пространство, в котором растворялась ее рука. Ее широко раскрытые глаза, полные не страха, а чего-то худшего — принятия. И сквозь это — старый кошмар: туман моста Канаби, хруст костей под его собственной рукой, взгляд Рин, угасающий в его глазу. Теперь эти два кошмара слились в один, бесконечный цикл вины. Он просыпался с одним и тем же ощущением — ледяной пустоты в груди и вкусом пепла на языке. Его тело, всегда легкое и послушное, теперь казалось тяжелым, налитым свинцом усталости. Тренировки с командой 7 стали для него одновременно наказанием и якорем. Он гонял их до седьмого пота, до полного изнеможения, отрабатывая тактики против невидимого, телепортирующегося противника. Он был безжалостен, требуя невозможной скорости, сверхъестественной бдительности. — Сенсей, да мы уже падаем! — взмолился как-то Наруто, пошатываясь на ногах после десятого провала в попытке окружить «невидимого врага». — В настоящем бою тебе не дадут передышки, Наруто, — голос Какаши прозвучал плоским, лишенным привычной иронии металлом. — Враг не будет ждать, пока ты отдышишься. Он ударит, когда ты наиболее уязвим. Снова. Он ловил на себе взгляд Саске. Учиха молча наблюдал, его черные глаза, казалось, видели сквозь маску невозмутимости. Саске чувствовал перемену. Чувствовал ту ярость, что клокотала под спокойной оболочкой. И в своем собственном одержимом стремлении к силе он, возможно, понимал это лучше других. Сакура пыталась до него достучаться осторожно, предлагая еду или спрашивая, не нужна ли помощь с отчетами. Он отмахивался, прячась за формальностями. Ее забота, искренняя и человечная, вызывала в нем странное раздражение. Он был не достоин заботы. Он был достоин только одного — найти ее. Или умереть, пытаясь. Работа с Шикаку и Иноичи была подобна медленной, методичной пытке. Они просеивали горы информации: отчеты о странных погодных аномалиях, слухи о «призраках» в плащах с красными облаками, данные о перемещениях шиноби-отступников. Каждая зацепка, каждая ниточка тщательно проверялась и в 99% случаев обрывалась, упираясь в тупик. — Здесь, — как-то утром Шикаку ткнул пальцем в точку на карте к северу от Амегакуре. — Местные охотники сообщают о «шепчущих деревьях». Побочный эффект мощного гендзюцу или чакрального загрязнения. Какаши чуть не вырвался туда немедленно. Но это могла быть ловушка. Или ничего не значащий природный феномен. Они отправили ближайшего к этому месту разведчика, в весточке от него не было никакой зацепки. Еще один тупик. Каждый такой провал отзывался в Какаши физической болью. Он ловил себя на том, что его рука непроизвольно тянется к повязке, под которой скрывался Шаринган. Проклятый глаз, подарок погибшего друга, который он не смог использовать, чтобы спасти другого. Ирония была горькой, как желчь. Одиночество стало его единственным спутником. Он избегал особняка Хатаке, где каждый уголок напоминал о ней: запах того самой еды, который все еще витал на кухне, ее вещи, ее смех, эхом отдававшийся в тишине. Вместо этого он ночевал на крышах, в штабе, в лесу — везде, где не было ее призрака. Однажды ночью, патрулируя окраины, он наткнулся на Наруто. Мальчик сидел на ограждении тренировочного поля, глядя на освещенные окна деревни. — Не спится? — спросил Какаши, появляясь рядом с ним бесшумно, как тень. Наруто вздрогнул. — А тебе? — Он посмотрел на Какаши, и его синие глаза в лунном свете были серьезными. — Сенсей… мы ее найдем, да? Вопрос висел в воздухе, полный детской, упрямой веры. Веры, которой у Какаши не осталось. У него осталась только одержимость. — Мы будем искать, пока не найдем, Наруто, — ответил он, и это была не ложь. Это было обещание, выжженное в его душе. — Он… тот тип… Он сильный? — тихо спросил Наруто. — Да, — ответил Какаши, глядя в темноту. — Очень. Сильнее, чем любой, с кем ты сталкивался. — Но мы сильнее! Вместе! — Наруто сжал кулаки. — Мы команда! И мы не бросим своих! Слова Наруто, такие простые и прямолинейные, вызвали в Какаши новую волну вины. Он думал как одиночка. Как орудие мести. А Наруто думал о команде. Она была его семьей. И он подвел их обоих. Перелом наступил на семнадцатый день. Джирайя, пропавший на неделю в глубинах своего шпионского сети, ввалился в кабинет Шикаку поздно вечером. Он выглядел изможденным, но его глаза горели. — Нашел, — хрипло произнес он, бросая на стол смятый клочок бумаги. — Не самого паука. Но паутину. Крошечный клочок. Это был отчет торговца из портового городка в Стране Водов. Он описывал корабль, который заходил для пополнения запасов. Ничего особенного, кроме одного: на палубе стояла фигура в темном плаще и маске на половину лица, торговца поразили глаза этого человека — один был прикрыт, а другой… «Словно треснувшее зеркало, в котором пульсировал кровавый свет». — Это не он, — тут же сказал Какаши, его голос напрягся. — У того, кто забрал Рин, маска была цельной. — Согласен, — кивнул Джирайя. — Но это Акацуки. И корабль шел не из Амегакуре. Он шел на юг. К архипелагу, который на старых картах обозначен как «Пустые острова». Ничего нет, кроме скал да старых легенд о демонах. — Легенды — это часто искаженная правда, — мрачно заметил Шикаку, уже разворачивая карту региона. — Идеальное место для тыловой базы. Или для чего-то другого. Какаши смотрел на точку на карте, отмеченную Джирайей. Его сердце забилось с новой, лихорадочной частотой. Это была не уверенность. Это была искра. Первая реальная искра за все эти недели. — Когда? — спросил он, и его голос прозвучал резко, почти грубо. — Корабль был там три дня назад, — сказал Джирайя. — Ветер и течения… если они все еще там, у нас есть окно. Маленькое. Решение было принято мгновенно. Они не могли ждать санкции Совета. Это была точечная, стремительная вылазка. Какаши, Джирайя и Асума для прикрытия. Минимум людей, максимум скорости. Ночь перед вылетом Какаши провел, проверяя снаряжение. Его движения были выверенными, автоматическими. Он чистил кунаи, проверял печати на перчатках, укладывал взрывные свитки. Но его разум был там. Он думал о ее глазах. О том, как она смотрела на него в последний момент — не с упреком, а с пониманием. Как будто она знала, что он не успеет. Эта мысль жгла сильнее, чем гнев. Он вышел на балкон штаба. Над Конохой плыла луна, окутывая деревню серебристым светом. Где-то там, за сотни километров, она была в плену у того, кто когда-то был его другом. У призрака, украденного могилой и болью. Его рука снова потянулась к повязке. На этот раз он не остановил себя. Он провел пальцами по ткани, под которой скрывался Шаринган. Глаз Обито. Глаз, который видел, как он убивает Рин. Глаз, который теперь, возможно, смотрел на нее где-то в темноте. «Я иду за тобой, — мысленно пообещал он, глядя на юг, туда, где лежали Пустые острова. — И на этот раз я не опоздаю. Или мы оба не вернемся». В его единственном видимом глазу не было ни надежды, ни страха. Только холодная, как лезвие куная, решимость. Пустота внутри него нашла свою цель. И она была безжалостной. *** Пустые острова с высоты полета Джирайи на гигантской жабе выглядели именно так, как назывались — бесплодный, изрезанный архипелаг из черного базальта, о который с грохотом разбивались свинцовые волны океана. Воздух был насыщен соленой влагой и предчувствием бури. Не место для жизни. Идеальное место, чтобы спрятать смерть. Какаши стоял на спине земноводного, его взгляд, острый и безжалостный, как у ястреба, сканировал каждый метр скал внизу. Его тело, обычно расслабленное, было напряжено до предела, каждая мышца готова к мгновенному взрыву действия. Тревога, которую он носил в себе все эти недели, теперь сфокусировалась в тугой, горячий клубок в солнечном сплетении. Он почти чувствовал ее — слабый, отдаленный резонанс в собственной чакре, искаженный присутствием хвостатого. Или ему это только казалось? Отчаяние часто рождает фантомы. — Там, — голос Асумы прозвучал приглушенно, заглушаемый ветром. Он указывал на узкую, скрытую от прямого взгляда расщелину между двумя скалами. Над ней воздух слегка мерцал, как над раскаленным камнем. Гендзюцу. Не мощное, но искусное — маскировочный барьер, отводящий взгляд. — Осторожно, — предупредил Джирайя, приземляясь на воду в нескольких сотнях метров от берега. Его лицо было серьезным. — Печать пахнет… чужим. Не шиноби. Не человеком. Этот запах — сладковатый, гнилостный, с примесью озона — ударил в ноздри Какаши, как только они пролезли через расщелину. Запах, который он запомнил в той роковой пещере. Запах белых существ. Его рука непроизвольно потянулась к рукояти куная. Внутри скалы открывался искусственный тоннель, уходящий глубоко вниз. Стены были гладкими, словно выплавленными гигантским жаром, а в воздухе висела гнетущая, неестественная тишина. Они двигались бесшумно, как призраки. Джирайя шел впереди, его чувствительность к чакре была их главным радаром. Асума прикрывал тыл. С каждым шагом тревога Какаши не росла, а наоборот, затихала, сменяясь ледяной, абсолютной концентрацией. Мир сузился до кончика его куная, до следующего шага, до ритма дыхания. Он был в своей стихии. Охотник в логове зверя. Тоннель вывел их в обширную пещеру. И тут Джирайя резко поднял руку, замирая. Какаши застыл за его спиной, его взгляд уловил движение в глубине. Это была не ловушка. Не засада. Это была лаборатория. Ряды прозрачных цилиндров, наполненных мутной жидкостью, тянулись в полумраке. Внутри них плавали белесые, бесформенные зародыши тех самых белых существ. Одни были едва сформированы, другие — почти завершены, их безликие маски застыли в немом крике. От цилиндров отходили трубки, по которым пульсировала странная, зеленая энергия, источник которой был неясен. Воздух был густым от запаха химикатов и гниющей плоти. — Опять эти твари, — прошептал Асума, сжимая рукояти своих кастетов. Его обычно спокойное лицо исказилось отвращением. — Это фабрика. Они их здесь выращивают. Какаши игнорировал жуткие инкубаторы. Его взгляд выхватил в дальнем конце пещеры нечто иное. Стол. На нем — хаотичное нагромождение приборов, стеклянных колб и… вещей. Личных вещей. Он подошел ближе, сердце заколотилось с новой, лихорадочной частотой. Там лежала потрепанная тетрадь в синей обложке — стандартная, для студентов Академии. Рядом — сломанная заколка для волос, какие носили мед-ниндзя. И фотография. Пожелтевшая, с выцветшими красками. Команда Минато. Какаши протянул руку, его пальцы в перчатке дрогнули, прежде чем взять снимок. Он смотрел на свое серьезное, даже раздраженное лицо тринадцатилетнего мальчишки. На сияющего Минато-сенсея. На Обито, корчащего рожу. И на Рин, смотрящую на него, Какаши, с той самой смесью восхищения и неуверенности. Почему это здесь? Трофей? Напоминание? Или… часть какого-то чудовищного ритуала? — Какаши, — голос Джирайи прозвучал прямо у него за спиной, заставив вздрогнуть. — Смотри. Саннин указывал на один из цилиндров. Он был больше других. И это не был белый призрак. Это было человеческое тело, изможденное, бледное, опутанное трубками. Лицо было скрыто тенью, но Какаши узнал очертания. Его дыхание перехватило. — Я знаю его. Это шиноби из Разведывательного отряда. Он пропал без вести полгода назад. Считался погибшим. — Не погибшим, — мрачно констатировал Джирайя. — Донором. Источником биоматериала. Они не просто создают этих тварей из ничего. Они используют живую основу. Внезапно один из мониторов на столе мерцанием привлек внимание Какаши. На нем, застывшая, была карта с маршрутом. Торговый путь из Страны Вод в небольшой, ничем не примечательный порт в Стране Железа. Даты поставок. И пометка, сделанная угловатым, незнакомым почерком: «Контейнер 4. Приоритет: живой груз. Полная изоляция.» Дата последней отправки была три дня назад. «Живой груз». Слово ударило в сознание Какаши с силой физического удара. Он отшатнулся от стола, его взгляд метнулся к Джирайе. — Они ее перемещают. Не здесь. Они везут ее куда-то по морю. Сейчас. В его голосе не было вопроса. Только ледяная уверенность. Все складывалось в ужасающую картину. Эта лаборатория была перевалочным пунктом. Или устаревшей. Они опоздали. Снова. — Портовый городок в трех часах ходу отсюда, если на пределе, — мгновенно сориентировался Асума, уже глядя на карту. — Мы можем успеть перехватить корабль. Джирайя смотрел на Какаши, его взгляд был тяжелым. — Это может быть ловушка, Какаши. Они знают, что мы ищем. Они могли намеренно оставить этот след. — Неважно, — Какаши уже разворачивался, его кулаки были сжаты. Все его существо, вся его воля была сфокусирована на одной цели. Он видел это — стальной контейнер, темноту, ее испуганное лицо. — Я не позволю им увезти ее дальше. Он выбежал из пещеры, даже не оглянувшись. Асума и Джирайя бросились за ним. Они мчались по тоннелю, их шаги гулко отдавались в каменных стенах. Какаши не чувствовал усталости, не чувствовал ничего, кроме жгучей потребности двигаться, догнать, забрать. Когда они вырвались на открытый воздух, их встретил косой, холодный дождь. Джирайя уже складывал печати, призывая своего гигантского земноводного. Какаши стоял на краю скалы, его промокший плащ прилип к телу, вода стекала с его маски. Он смотрел в сторону невидимого порта, в серую, бушующую даль океана. Внутри него бушевала буря — смесь ярости, надежды и смертельного страха. «Держись, Рин, — мысленно повторял он, вцепляясь взглядом в горизонт. — Я уже близко. На этот раз я точно близко.» Он не знал, что ждет его в том порту. Новую засаду. Пустой причал. Или контейнер с ее бездыханным телом. Но он знал одно: он будет там. И либо он спасет ее, либо это место станет могилой для них обоих. Другого пути его разум уже не принимал. Пустота внутри нашла свой фокус, и теперь она вела его вперед, как острие копья, не оставляя места для сомнений или отступления. Отличное уточнение! Оно кардинально меняет эмоциональный настрой сцены и добавляет слои стратегии. Вот исправленная глава, где Какаши ведет свою собственную игру. --- Глава 12: Острие копья Три фигуры, промокшие до костей, застыли на крыше самого высокого склада. Какаши стоял неподвижно, его взгляд, лишенный безумной ярости прошлых недель, был теперь холодным и расчетливым. Он видел не ловушку, а игровое поле. — Там, — Джирайя чуть склонил голову в сторону «Морского призрака». — Печать скрытия. Мощная. И ни одной живой души, кроме экипажа. Все Зетсу. И один… другой. Тот, с треснувшим глазом. — Он там, — произнес Какаши, и в его голосе не было сомнения. Но это было не слепое убеждение, а вывод, сделанный на основе горького знания. — Мышьоловка, — констатировал Асума, закуривая сигарету. — Ждут штурма. — Значит, дадим им то, что они ждут, — тихо сказал Какаши. Его разум работал с ледяной ясностью. — Но на наших условиях. Джирайя, туман. Асума, периметр. Я иду один. — Один? — Асума нахмурился. — Они ждут отчаявшегося дурака, который ринется внутрь сломя голову, — объяснил Какаши, не отводя взгляда от корабля. — Они получат его. Но я не буду искать Рин. Я буду искать правду. В его голосе прозвучала сталь. Правда, которую он выстрадал за эти недели. Правда о том, что Обито жив. И этот спектакль с похищением — часть его больной игры. Когда туман Джирайи окутал порт, Какаши растворился в нем. Его движения были беззвучны, его чакра сжата в точку. Он проскользнул в брешь в печати, которую предсказал Джирайя, и оказался в гулкой, мертвой утробе корабля. Он не спешил. Его Шаринган, холодный и аналитический, сканировал каждую щель, каждую печать. Он нашел пару Зетсу в машинном отделении и обошел их. Его цель была в трюме. Туда бы они поместили «главный приз». Спускаясь в трюм, он уже знал, что найдет. Воздух здесь был густым от энергии искажения — грубой, неумелой работы с пространством, не идущей ни в какое сравнение с элегантным ужасом Камуи. Это был фокус. Дешевый трюк. Он вышел на открытое пространство. Массивный стальной контейнер. И перед ним — фигура в плаще Акацуки с треснувшим, светящимся глазом. — Я знал, что ты придешь, Хатаке, — скрипучий голос прозвучал из-под капюшона. — Он сказал, что ты не удержишься. Какаши остановился в нескольких шагах, его поза была расслабленной, почти небрежной. — Он всегда любил театр. Жаль, что режиссер из него никудышный. Хранитель замер на мгновение, затем скрипуче рассмеялся. — Наивно думать, что ты что-то понимаешь. — О, я понимаю, — парировал Какаши. Его голос был ровным, но в нем вибрировала скрытая угроза. — Я понимаю, что он боится. Боится показать мне ее по-настоящему. Поэтому он присылает подделки. Сначала намеки в лаборатории, теперь это. Он заставляет тебя рисковать своей шкурой, пока сам прячется в тени. Верно, «хранитель»? Он сделал ударение на последнем слове, вкладывая в него всю возможную презрительность. Лицо хранителя, освещенное больным светом его глаза, исказилось от злобы. — Ты ничего не знаешь о его силе! — Я знаю, что он послал тебя на убой, — холодно констатировал Какаши. — Чтобы ты отвлек меня, пока он делает свою грязную работу. Откроешь контейнер сам, или мне придется испортить твой сюрприз? С криком ярости хранитель взмахнул рукой. Печать на контейнере погасла, и дверь с скрежетом отъехала. Какаши не бросился вперед. Он остался на месте, его Шаринган пристально изучал содержимое. Рин. Она сидела там, бледная, в чужом платье. Ее глаза смотрели на него с немой мольбой. Это была идеальная копия. Та же усталость, то же принятие. Но Шаринган видел то, что не мог увидеть обычный глаз. Он видел структуру чакры. И она была неправильной. Мертвенной, пластичной, липкой. Чакра Зетсу, замаскированная под человеческую. В его груди что-то похолодело, но это не было разочарование. Это было подтверждение. Так, значит, он все еще боится. Боится настоящей встречи. — Ну что, Хатаке? — скрипел хранитель. — Не хочешь забрать свою старую подружку? Какаши медленно повернул голову к нему, его единственный видимый глаз сузился. — Передай ему, — сказал он тихо, но так, что каждое слово било, как хлыст. — Передай Обито, что я не настолько глуп, чтобы вестись на его дешевые подделки. Если он хочет поиграть, пусть выйдет сам. А не прячется за своими куклами и шутами. Искаженное лицо хранителя перекосилось от бессильной ярости. — Она настоящая! Он… — Она — кусок белой гнили, — Какаши перебил его, его голос стал резким, как лезвие. — И ты сейчас это подтвердишь. Он не стал использовать «Чидори». Он не стал тратить силы. Он просто метнул кунай. Быстро. Точно. Прямо в грудь фигуры, сидевшей в контейнере. Клинок с глухим стуком вошел в плоть. Но не было крови. Не было крика. Был лишь тихий, влажный хлюпающий звук. Фигура «Рин» задрожала, ее черты поплыли, как расплавленный воск, обнажая underneath белесую, безликую массу. Существо издало короткий, булькающий вопль и начало медленно оседать, превращаясь в лужу слизистой органики. Какаши не моргнул глазом. Он смотрел на это с холодным, безразличным лицом следователя, констатирующего факт. — Я… я убью тебя! — завопил хранитель, и его тело начало светиться ядовито-зеленым светом. Он рванулся к Какаши, пространство вокруг него искажаясь от неконтролируемой энергии. Какаши был готов. Он видел это движение еще до того, как оно началось. Он не стал уворачиваться. Он встретил атаку в лоб. Его рука, пронизанная сконцентрированной чакрой (но не «Чидори», это было бы расточительно), пронзила искаженное пространство и вонзилась в горло хранителя. — Где он? — спросил Какаши, его голос был тихим шепотом прямо у уха умирающего. — Настоящая база. Не эта бутафория. Хранитель захрипел, зелёный свет погас в его глазах, уступая место пустоте. — …никогда… не найдешь… Он… везде… Тело обмякло. Какаши отпустил его, и оно грузно рухнуло на пол. В этот момент с грохотом распахнулся люк. В проеме стояли Джирайя и Асума. — Какаши! Все в порядке? Мы почувствовали всплеск… Асума замолк, его взгляд упал на расплывающуюся лужу, которая минуту назад была «Рин», и на тело хранителя. Какаши медленно вытер перчатку о бедро. — Все в порядке. Представление окончено. Главный актер так и не появился. Джирайя спустился вниз, внимательно осматривая контейнер и остатки печати. — Клон Зетсу. Искаженный, чтобы имитировать ее чакру. Искусно, но… все же подделка. Ты знал. Это не было вопросом. Какаши кивнул, его взгляд был мрачным. — Он водит нас за нос. Рассылает ложные следы, чтобы измотать и вывести на чистую воду. Эта лаборатория, этот корабль… все это отвлекающий маневр. Он проверяет нас. Проверяет меня. — И какой вывод? — спросил Асума, туши сигарету. — Вывод, — Какаши повернулся к ним, и в его глазах горел холодный, отточенный огонь стратега, а не безумца. — что мы идем по ложному пути. Он не в прибрежных базах. Он не в этих грубых имитациях. Он в своем настоящем логове. В Амегакуре. Или в том месте, откуда он управляет всей этой паутиной. Он играет в кошки-мышки, прячась за горизонтом. Значит, нам нужно не бегать за призраками, а найти нить, ведущую прямо к пауку. Он посмотрел на Джирайю. — Твои шпионы. Не среди шиноби. Среди торговцев, контрабандистов, моряков. Кто поставляет ресурсы в Амегакуре? Не провизию. Специфические ресурсы. Металлы для печатей, редкие реактивы, энергию. Найди этот поток. И мы перережем его. В его голосе не было прежней отчаянной ярости. Была холодная, неумолимая решимость. Он больше не был псом, бросающимся на каждую кость, брошенную хозяином. Он стал охотником, изучающим повадки зверя и выслеживающим его до самого логова. Он снова посмотрел на пустой контейнер, но теперь видел в нем не поражение, а ход в игре. Обито показал свою карту — страх перед прямой конфронтацией. И Какаши был намерен использовать эту слабость. Охота перешла в новую, более опасную фазу. Фазу терпения, расчета и абсолютной, беспощадной точности.