Интерлюдия первая. Расчетливость

Александр с раздражением отложил книгу, когда понял, что за полчаса не продвинулся дальше первой страницы. Взгляд скользил по строчкам, но смысл слов не доходил до усталого разума. Он пытался сосредоточиться на чтении, чтобы отвлечься от тягостных мыслей, но упорно не мог вытеснить Рене де Ноай из своей головы. С того момента, как в его жизни появилась эта своенравная и изворотливая особа, ему стало труднее сохранять привычное хладнокровие. Он начал отвлекаться на неуместные фантазии о прелестях мадемуазель, особенно после того, как она заимела раздражающую привычку заявляться к нему в одном исподнем, будто ему было мало ежедневно лицезреть ее соблазнительную грудь во всех этих роскошных платьях, которые он оплачивал из собственного кармана. Александр был убежден, что достаточно долго провел при дворе Людовика, чтобы стать невосприимчивым к чарам придворных красавиц, которые пытались соблазнить его в надежде приблизиться к королю. Ведь чем еще может заинтересовать королевский камердинер знатную девицу, как не возможностью с его помощью пробраться в постель и сердце властителя Франции? Александр ожидал, что Рене – было ясно, как божий день, что в ее очаровательной головке бродят весьма честолюбивые замыслы, – как и многие дамы, попытается стать, не много ни мало, maîtresse en titre Людовика, тем более, к своей нынешней фаворитке, герцогини де Лавальер, он заметно охладел. Тем сильнее оказалось его удивление, когда мадемуазель де Ноай не воспользовалась ни единой возможностью очаровать солнце Франции. Напротив, девица как будто старалась держаться от короля подальше из одних ей понятных соображений. Александр никак не мог взять в толк, таило ли ее поведение какую-то изощренную женскую хитрость или же было искренним желанием избежать внимания короля, затерявшись среди пестрой толпы придворных. Он так долго терялся в догадках, что, в конце концов, решил спросить прямо. – Я удивлен, что вы не воспользовались возможностью занять место герцогини де Лавальер, – как бы между делом заметил Александр, когда они прогуливались по засаженному апельсиновыми деревьями саду. Рене склонила голову на бок. – Не пойму, месье Бонтан, вы рады или разочарованы. – Я заинтригован, – поправил Александр. – Но если мой интерес не уместен, то мы можем сделать вид, что я ничего не говорил. Рене улыбнулась краешком губ. Александр поймал себя на том, что не может отвести глаз от ее лица, от зеленых глаз с золотистыми искорками, ямочек, расцветавших на щеках при малейшей улыбке, маленькой родинки на щеке и спелых розовых губ, навевавших воспоминания о малине, которая росла в саду его матери. Чем острее шипы, тем слаще ягоды. Сможет ли он отпустить свою пешку, когда придёт время? Александр от всей души надеялся, что да. – Ну что вы, я буду рада удовлетворить ваше любопытство, месье. Вы ведь ответственны за безопасность Его Величества и дворца, так что ваше желание знать даже самые ничтожные тайны мне понятно. Так вот, мы все любим солнце, но если подойти к нему слишком близко, то можно и обжечься, – заметив на лице Александра недоумение, она добавила, – к тому же король не может принадлежать одной женщине, а я же не хочу быть одной из многих. – Так значит, вы собственница, Рене? Она посмотрела на него без тени улыбки, со странным напряжением во взгляде. – Как и вы, разве нет? Что мое, то мое, делиться и соперничать с другими женщинами я не желаю. К тому же мне нравится Луиза. Она добра и приветлива, и, что важнее, искреннее дорожит вниманием короля, а ему, как и любому человеку, важно иметь в окружении людей, которые видят в нем человека, а не только монарха. И я никогда не причиню боль другой женщине, пытаясь увести у нее любимого мужчину. Неожиданная горячность в голосе Рене удивила Александра. – Вам должно быть смешно слышать подобные слова в Версале, где верность и честность ценятся не больше конского навоза, да, месье Бонтан? – Рене опустила взгляд на свои тонкие руки в кружевных перчатках. – Нисколько, мадемуазель де Ноай. Я не считаю ваши слова глупыми, напротив, я думаю, вы в высшей степени разумная и достойная девушка. – Александр слегка поклонился. – К тому же навоз очень полезен в сельском хозяйстве. А теперь прошу извинить, но меня жду дела. Александр вышел из-за стола, поворошил угли в камине и подбросил еще дров. Отрешенно глядя на огонь, он вдруг вспомнил, как увидел мадемуазель де Ноай в первый раз. Цепкий взгляд сразу приметил дешевую ткань, маленькие потертости на подоле атласной юбки, торчащие нитки кружев и пожелтевшие манжеты – странный выбор платья для молодой девушки, чтобы встретить королевского посланника. Платье явно пережило свой век, вышло из моды, и ко всему прочему было мало в груди – пышные полукружья, даже на взгляд Александра, который повидал не мало декольте за свою жизнь, слишком откровенно выпирали из низкого и тесного выреза. Казалось, стоит ей только нагнуться, как пышные груди выпадут из корсажа, словно спелые плоды из корзины. Если бы не стыдливый румянец, которым залилась мадемуазель, поняв, куда направлен его взгляд, он бы решил, что наглая девица вознамерилась его соблазнить. Александр было уже потерял к ней интерес, но единственная дочь маркиза де Лафайет, снова смогла его удивить. Он бы и не заметил пропажи горсти монет, если бы, движимый внутренним чутьем, не направился вслед за ней в выделенные ему гостевые покои, и не поймал маленькую воровку с поличным. – Кажется, я знаю любовный роман, в котором была подобная сцена, – весело сказал Александр, искренне наслаждаясь смущением на лице мадемуазель. Это воспоминание всегда вызывало у него улыбку и тепло в груди. Другие были куда менее приятными. – Переспать с Гуго? – холодно переспросила Рене. – За кого вы меня принимаете, за шлюху, месье? Значит, вы не только лжец и шантажист, но еще и сводник? Скажите, месье Бонтан, а под кого еще вы планируете меня подложить? Под Жана-Батиста, под брата короля, Филиппа, и его шевалье, а может, под самого короля или его супругу? А после того, как меня поимеет половина Версаля, то настанет и ваш черед поставить меня на колени? – Я не имею привычки подбирать за другими. – Александр пожалел о сказанном сразу, как жестокие слова сорвались с губ. Рене шагнула вперед и плеснула чай ему в лицо. Он не успел остыть, но ненависть в ее взгляде обжигала куда сильнее. – Вы негодяй, месье, и я не хочу больше иметь с вами никаких дел. Можете рассказать всем, что я нищая воровка, мне все равно, только не приближайтесь ко мне никогда, – подхватив пышные юбки, она развернулась на каблуках и выбежала из комнаты прежде, чем он успел ей помешать. Александр так и не смог заснуть в ту ночь, разрываясь между желанием ворваться в ее комнату и уехать из Версаля, лишь бы не причинять Рене еще больше боли своим присутствие при дворе. На утро, так и не приняв никакого решения, Александр с тяжелым сердце вернулся к повседневным обязанностям. Его долг был служить королю и Франции, даже если внутри все окаменело и умерло. Несколько раз он порывался поговорить с Рене, но каждый раз перед глазами вставало ее бледное лицо, а в ушах звенело не приближайтесь ко мне никогда, и решимость покидала его. Александр прятался в тенях, избегая попадаться Рене на глаза, но наблюдал украдкой, потому что не смотреть на нее было выше его сил. Ее утонченная красота была подобно медленному яду, от которого он уже не мог отказаться. В конце концов, Рене пришла к нему сама. Александр сидел у огня, как обычно, не чувствуя ни к чему интереса, и сперва решил, что слабый стук ему лишь померещился, но вскоре застучали настойчивее, и он заставил себя встать, морщась от боли в затекших мышцах. В последнее время он редко ложился в кровать, предпочитая растянуться на медвежьей шкуре у камина и рассматривать узоры на дубовых панелях, пока изнеможение не брало верх и он не соскальзывал во тьму. Чаще всего сны были мучительными – в них, как и наяву, Рене оставалась далекой и недоступной, как луна в небе. – Вы ужасно выглядите, месье Бонтан, – сказала Рене, прерывая напряжённую тишину, пока он поедал ее взглядом, мучая самого себя. Он мог бы смотреть на нее вечность. Рене стояла так близко, слишком близко, благоухая жасминовым маслом, точно распустившийся цветок. Она не позволила себе явиться в одной сорочке с шаловливой улыбочкой, как бывало раньше, в этот раз на ней было скромное платье с длинными рукавами, на плечи наброшена шаль, скрывая грудь, а пышные каштановые волосы скручены в узел на затылке. – Мадемуазель, – выдавил Александр, ужасаясь своему хриплому голосу. Слова извинений, которые он подбирал все минувшие дни и ночи, вылетели из головы, как испуганные птицы. Ему до боли захотелось обнять ее, прикоснуться, чтобы вновь почувствовать тепло ее тела и убедиться, что это не сон, что Рене, настоящая Рене, не сотканная из грез, сама постучалась в его дверь. – Я могу пройти? – спросила она, смущенная и встревоженная его пристальным взглядом. Александр отошел в сторону, пропуская Рене вперед. Он так и не дотронулся до нее, не посмел, боясь, что волшебство рассеется, и она вновь исчезнет из его жизни и на этот раз навсегда. – Не предложите мне чаю? – спросила Рене, усевшись в кресле и с преувеличенным вниманием расправляя складки юбки. – Конечно, – пробормотал Александр, радуясь передышке, тому, что у него есть время прийти в чувство и занять руки делом. Он не притрагивался к чаю со дня их размолвки, предпочитая напиваться вином из запасов Людовика. Пока вода закипала в чайнике, он рассыпал душистую сушеную листву по чашкам, достал сахарницу, мед и, по счастью, свежие сливки, радуясь предусмотрительности старого слуги. – Ваш чай, мадемуазель, – Александр передал Рене чашку из китайского фарфора, держась за край тонкого блюдца. – Спасибо, – ответила она, не поднимая головы. В воздухе повис очевидный вопрос, но Рене вдруг замкнулась в молчании, словно успела пожалеть о своем ночном визите, а Александр все не решался заговорить первым. Она все смотрела и смотрела на огонь, словно забыв о его присутствии, понурая, как выброшенный на улицу котенок. В комнате вновь повисла тишина, прерываемая только треском дров в камине и звяканьем серебряной ложечки о края чашки. Александр не выдержал. – Вас попросил зайти король? Рене слегка вздрогнула и отложила чашку на столик, так и не притронувшись к чаю. – Да. Он сказал, что в последнее время вы будто чем-то сильно расстроены, но отказываетесь признаваться, в чем дело. Рене могла поделиться своей обидой с Людовиком и тогда Александра бы ждал суровый выговор, если не хуже. Король славился галантным отношением к дамам, и не раз заявлял, что каждая верная дочь Франции, не важно, посудомойка или герцогиня, заслуживает уважения со стороны мужчины. Любой, кто запятнает себя грубым словом или выходкой по отношению к женщине, будет выслан из Версаля в тот же день. И все же Рене промолчала. – Спасибо, мадемуазель. Я знаю, что вам было нелегко прийти ко мне, и ценю это. Обещаю, что вам больше не придется выполнять неприятные поручения для короля. Рене отрешенно кивнула, поднялась на ноги и направилась к двери. Александр порывисто встал и преградил ей дорогу. – Постойте, мадемуазель де Ноай… Рене, не уходите. Рене застыла, прижав руки к груди. Ее по-детски беззащитный вид заставил сердце Александра сжаться. – Я сожалею о том, что сказал вам тогда. Надеюсь, когда-нибудь вы найдете в себе силы меня простить. – Не заметно было, что вам нужно мое прощение, месье, – хмуро ответила Рене, глядя в сторону. – Вы как пес, который живет только ради похвалы хозяина. Не знаю, с чего король взял, что вам ведомы какие-то иные чувства, кроме желания ему угодить. Ее слова были правдой, но от этого причиняли не меньше боли. Александра с детства готовили быть слугой, жертвовать своими желаниями ради короля и Франции, а Рене заслуживала мужчину, для которого она будет на первом месте. Заслуживала кого-то лучше, чем он. – Возможно, Людовик видит во мне то, чего не вижу я сам, ведь мы знаем друг друга с юных лет. А может, это наша дружба заставляет его думать обо мне лучше, чем я есть на самом деле. Рене пожала плечами. – Как скажете, – и помолчав, добавила. – Странно. – Что именно? – Я думала, что вы купили меня в личное пользование, и не захотите ни с кем делить. Александр вскинул брови, но поразмыслив, вынужден был признать что ее предположение не лишено оснований. Помните, вы принадлежите мне, Рене. Он хотел возразить, но вместо этого спросил о другом. – А вы бы хотели этого? – Кого волнуют мои желания? – Меня, Рене. И всегда будут. Она фыркнула. – Ох, бросьте, месье. Вас слишком хорошо выдрессировали. Вы пес, который скорее истечет слюной, чем стащит со стола чужое пирожное. – Может и так, но от непослушных собак избавляются, мадемуазель де Ноай, – напомнил Александр. На лице Рене промелькнуло виноватое выражение. Когда-нибудь она научится скрывать свои чувства даже от него, но Александр надеялся, что это случится не скоро. – Не важно. Она попыталась обойти его, но Александр, движимый отчаянием, вновь загородил ей выход. – Рене, что мне сделать, чтобы заслужить ваше прощение? Рене склонила голову на бок и посмотрела ему прямо в глаза. – Поцелуйте меня. Так сильно, как только можете. Будто от этого поцелуя зависит ваша жизнь. Будто в ней нет и не было ничего важнее. Вы ведь сами говорили, что я принадлежу вам, так докажите, что не хотите меня терять. Александр растерялся. Он ожидал, что она попросит денег, новое платье, дом в Париже или дорогие украшения, но поцелуй… Это было то, что он больше всего хотел, но не мог ей дать. – Мадемуазель, какую игру вы задумали, и кого вы хотите наказать, себя или меня? Рене взглянула на него рассерженной кошкой. – Я все сказала, месье! Целуйте или дайте уйти. – Хорошо, мадемуазель, я исполню вашу просьбу. Рене расслабилась, уверенная, что он просто отойдет в сторону, однако Александр схватил ее за плечи, рывком притянул к себе и впился поцелуем в губы. Рене ахнула и попыталась вырваться, но он только сжал ее крепче и прижался ртом к местечку под ухом, где отчаянно, как птичка, бился пульс. – Я давал вам возможность передумать, но вы отказались, и теперь я вас не отпущу. Никто не скажет, что Александр Бонтан не держит обещания. Он вновь прильнул к ее мягким губам, а когда они дрогнули и разомкнулись, протолкнул язык в горячий и влажный девичий рот. Рене застонала и обвила его шею руками, уменьшая пространство между ними и прижимаясь всем телом, таким гибким, податливым и невыносимо желанным. Александр, не разрывая поцелуй, развел коленом ее ноги, и Рене, будто читая его мысли, двинула бедрами и потерлась об него, точно изнывающая от ласки кошка. – Пожалуйста, – прошептала она, – дотроньтесь до меня там. Я умираю без вас, Александр. Мне так больно… В ее голосе было столько мольбы, что Александр не посмел бы отказать. Не смог, даже если бы захотел. Всю его осторожность смыло сладкими звуками ее стонов, а член напрягся от острого желания. Он так долго подавлял в себе страсть к Рене, что теперь накинулся на ее тело, как голодный волк. Он хотел эту женщину, как никого в своей жизни, и надеялся, что одна ночь излечит его от безумия. К тому же, разве лучше будет, если ее соблазнит какой-нибудь повеса из свиты Филиппа, лишит невинности, ни мгновение не заботясь о ее удовольствии, а потом бросит с разбитым сердцем? Нет, больно было даже представить Рене в объятьях другого мужчины. Проклиная длинные многослойные юбки, Александр смял тяжелую ткань, мечтая испепелить одним прикосновением, задрал до самой талии, и провел ладонью между бедер, где кожа уже была восхитительно горячей и влажной. – Жаль, что вы не пришли в сорочке, – прошептал он, прокладывая дорожку поцелуев от ее шеи до груди. – Эти ужасные платья придумал дьявол. – В следующий раз я приду голой, – пообещала Рене и вскрикнула, когда он раздвинул ее нижние губы и осторожно потер то самое местечко, которое так отчаянно нуждалось в его внимании. – Так хорошо, Александр, – прошептала Рене, дрожа и извиваясь под его рукой. – Так хорошо…. – Я пьянею от одного вашего голоса, – признался Александр, ловя губами ее рваное дыхание. – Какая же вы сладкая, Рене. И только моя, – с этими словами он обхватил ее бедра и вжал в стену для опоры, а затем погрузил один палец в ее сочащуюся влагой промежность. Бархатные стенки сжались, обхватывая его так тесно и жарко, что он не удержался от стона, представляя, как вместо пальца входит в нее членом. Рене вновь вскрикнула, выгнула спину, словно пытаясь вобрать его глубже, и впилась ногтями в его плечи. Александр не обратил внимание на боль, слишком одурманенный ее чудесными звуками и запахом жасмина, жаром кожи и мягкостью губ. Тем, как она шептала его имя, умоляя не останавливаться. – Проклятье, Рене, почему вы такая… – он шумно выдохнул, обрывая себя, и добавил к одному пальцу второй. Нет, он не позволит своему нетерпению испортить долгожданный момент обладания, хотя дыхание окончательно сбилось, а в голове не осталось ни одной связной мысли, словно он превратился в похотливого мальчишку. Напряжение в паху становилось невыносимым, и Александру требовалась все его выдержка, чтобы медленно готовить Рене пальцами, растягивать под себя, хотя какая-то часть его, темная, развращенная и жестокая, хотела бросить ее на кровать и войти разом, наслаждаясь сопротивлением, только бы избавиться от наваждения, навеянного ее телом, таким нежным и отзывчивым. Александр привык сдерживать свои желания – и делал каждый раз с тех пор, как впервые поехал в одной карете с Рене, искоса наблюдая, как колышется ее полная грудь в вырезе старомодного платья – стоило только закрыть глаза, и воображение само подбрасывало образы ее обнаженной кожи, гладкой и сияющей, пышных спелых грудей с напряженными от возбуждения розоватыми сосками, таких мягких и соблазнительных, что он мог целовать их всю ночь. Множество ночей. Не дрогнул Александр и сейчас. И все ради того, чтобы Рене запомнила их первую близость. Когда они насытились друг другом, Рене, все еще подрагивая от пережитого удовольствия, раскинулась на подушках, а ее густые волосы волной разметались вокруг головы. Александр лег рядом, подперев щеку ладонью, разглядывал ее прелестное румяное лицо и безупречное двадцатилетнее тело, полностью открытое его взгляду. Но вот странно, хотя мечта овладеть Рене, наконец, осуществилась, он не чувствовал, что его страсть к ней угасла – нет, эта близость лишь сбавил накал. Более того, чем дольше Александр смотрел на Рене, тем яснее понимал, что одного раза ему недостаточно. Пусть сейчас желание утолено, но скоро, очень скоро оно разгорится с новой силой Рене распахнула глаза и лениво улыбнулась. – Месье, я впечатлена. Но теперь мне любопытно, где вы научились этим постельным трюкам? – Я частый гость парижских борделей. Рене одарила его недоверчивым взглядом. – Неужели? Александр скромно улыбнулся. – Может быть я лгу, а может и нет. Выберите версию, которая вам больше по вкусу. – Почему вы такой скрытный? Пытаться добиться от вас правды все равно, что выжимать воду из камня – Простите, мадемуазель, я не привык быть откровенным. – Александр ненадолго умолк, подбирая слова. – Скажем так, я давно не юнец и знаю, как сделать приятно даме, и считаю, что в делах любви, как и в работе, следует добиваться мастерства или не браться вовсе, – он погладил Рене по щеке. – Я уже говорил вам, мадемуазель, что вы принадлежите мне, а я привык заботиться о своих вещах. Рене вдруг грубо отбросила его руку. – Я не ваша вещь! И привыкла сама заботиться о себе с тех самых пор, как король лишил нас состояния – его слуги забрали всю мебель, ковры, посуду, одежду, даже постельное белье. От отца поддержки ждать не приходилось, он был слишком раздавлен смертью мамы, и мне пришлось взять дела нашей семьи в свои руки. Пока знать развлекалась на балах и пирах, мне приходилось воровать хлеб, чтобы не умереть с голоду. – Рене вздернула подбородок и взглянула на Александра с холодной яростью, словно это он выгнал их из дома. – Вы глупы или слишком самонадеянны, если думаете, что я всегда буду вашей покорной марионеткой. Александр молчал, пораженный неожиданной вспышкой ее гнева. – Я вовсе не пытался вас оскорбить, мадемуазель де Ноай, – осторожно сказал он. Рене рассмеялась с каким-то ожесточением, которого он прежде в ней не замечал. Соскользнув с кровати, она принялась мерить шагами комнату, точно разъяренная кошка. – Я не слепая и вижу, как король смотрит на меня. Что мешает мне пойти к нему, красиво заплакать и попросить защиты от ваших домогательств? – Рене порывисто упала на колени и прижала руки к груди. Перемена была разительной – ее глаза, совершенно сухие, вдруг заблестели, а в голосе проскользнула слеза. Прекрасная, печальная и, главное, совершенно голая. Чары ее красоты, пожелай Рене, вскружили бы голову даже Людовику, весьма искушенному в любовных играх. Александр не был уверен, что и сам не поддался бы на подобную уловку, явись Рене к нему, облаченная лишь в слезы и бархат каштановых волос. У него давно, слишком давно не было женщины, а такой, как мадемуазель де Ноай, и вовсе никогда. – Вы уверены, что король поверит вам, а не мне? – продолжала Рене, прожигая его злым взглядом. – Ведь он знает, что вы за человек и на какие низости способны. Что, если потребуется, вы угрозами заставите бедную девушку красть, соблазнять и шпионить для вас. – Зачем вы это говорите? Рене приблизилась к нему, покачивая бедрами. Александр против желания скользнул глазами по ее груди, животу и ниже. Заметив, куда направлен его взгляд, она усмехнулась. – В тот день, когда вы поймали меня в своих покоях, я думала, что заключаю сделку с дьяволом, – Рене подняла руку и дотронулась до его волос, а следом прочертила пальцем скулу. – В вас есть что-то демоническое, Александр. Прекрасная внешность и совершенно каменное сердце. Вы любите играть на слабостях людей, но есть ли слабое место у вас самого? – У любого человека оно есть. – Ах, значит вы все-таки человек, месье Бонтан? Александр ответил ей кривой усмешкой. Рене уронила руку и отвернулась. – Вы старше, умнее и могущественнее, – она присела у камина и обняла себя за плечи. Отблески огня танцевали на ее смуглой коже, одевая в свет и тени. – Я не могу тягаться с вами, – она недолго помолчала и добавила совсем тихо, – пока не могу. Александр набросил на себя халат, встал и укутал Рене одеялом. Он видел, что ее жестокость порождена отчаянием, и вспомнил, что испытывал похожие чувства, когда наблюдал за тем, как Рене ехала на платформе Филиппом, декламируя Шекспира. Она пробыла всего пару дней при дворе короля в Версале, но уже привлекла внимание принца крови и многих других, проявив себя как истинная аристократка, несмотря на годы жестокой нужды. Александр был так разочарован и зол, что напился, чего с ним не случалось с того дня, как умер отец. Он обнял Рене со спины, наслаждаясь тонким запахом жасмина, и взял ее узкие ладони в свои. – Зато у вас есть молодость и красота. Она поджала губы. – Много у кого они есть. Моя служанка на год младше меня, и лицо у нее приятное. – Вы дочь маркиза. Рене презрительно фыркнула. – И нищая, как церковная мышь. Даже моя сорочка куплена на ваши деньги. – Я рад купить красивой женщине красивую вещь. – Алекандр наклонил голову, коснулся губами шеи Рене и улыбнулся, заметив, как участилось ее дыхание. – Нам вовсе не обязательно враждовать, мадемуазель. – Не обязательно, если вы отнесетесь ко мне, как с соратнице, а не пешке в ваших интригах. – Вы уже давно значите для меня гораздо больше. – Отрадно это слышать, – она мягко высвободилась из его объятий и подобрала с пола платье. От внимания Александра не укрылось, она не ответила на его признание. – Вы уходите, Рене? Она кивнула, не оборачиваясь. Словно и не умоляла овладеть ею каких-то пол часа назад. – Минэтт привыкла спать у меня в ногах. Была ли ее страсть лишь умелым притворством, желанием услужить королю? Или она решила, что сможет обыграть его в затеянной им же игре? Александр достал бокал, плеснул в него коньяк и уселся в кресле. – Вы ответственная хозяйка. Могу только позавидовать вашей кошке. Рене коротко улыбнулась и вышла, оставив после себя только запах жасмина и смутную досаду. Александр глотнул коньяк и улыбнулся в пустоту. – Бегите, Рене, но от меня вам все равно не убежать.