Интерлюдия вторая. Гедонизм

Рене надула губы. – Версаль – сосредоточение порока, а вы ведете себя как монах. Александр улыбнулся. – Мало кто знает, но в шестнадцать лет меня назначили аббатом монастыря Нотр-Дам д'Иверно в Париже. – Это многое объясняет, – справившись с удивлением, Рене захихикала. – Но теперь мне еще сильнее хочется вас соблазнить. Александр рассмеялся в ответ, пытаясь скрыть волнение. – Вот как? Боюсь, вы останетесь разочарованы. Я скучный человек. – Я так не думаю, – заявила она и, отпихнув ногой книгу, и попыталась залезть к нему на колени, точно наглый щенок. Александр мягко удержал ее на месте, впрочем не спеша убирать руки с теплых приятно округлых плеч. – Рене, Рене… я думал, пожив немного в Версале, вы будете ценить мужчину, который оказывает вам поддержку без желания забраться под юбку. – Александр слегка поморщился о того, как это прозвучало – будто он помогал Рене бескорыстно. Нет, он развращает и использует эту девушку, пусть и не в постели, хотя видит Бог, он бы предпочел не выпускать ее из своей спальни ближайший год. – А вы значит такой? – в глазах Рене зажглись лукавые огоньки. Нет. – Стараюсь быть, – ответил Александр, не найдя в себе сил солгать. – Но признаюсь, иногда… иногда это нелегко. Я шантажом заставил вас шпионить для меня, и не собираюсь пользоваться вашим зависимым положением ради удовлетворения своей похоти. – У вас благородное сердце. – Рене подалась вперед, кладя ладонь ему на бедро, в опасной близости от паха. Одна мысль о ее ловких пальчиках и губах на его члене едва не заставила Александра застонать. Он резко отодвинулся, пытаясь выровнять дыхание. – В таком меня еще никто не обвинял… Рене, вы насмехаетесь надо мной? – А даже если и так, то что вы мне сделаете? – дерзко спросила она, распуская завязки на груди. Свечи в шандале давали мало света, но он видел достаточно – если днем Рене блистала юной свежей красотой, то в полумрак мансарды делал ее преступно дьявольски прекрасной, придавая смуглой гладкой коже золотистый оттенок, а глазам – загадочную глубину. Но вовсе не прелести мадемуазель де Ноай, а преданность – он знал, что она не задирала юбки ни перед одним из многочисленных кавалеров – делала ее власть над ним почти безусловной. Александр вздохнул и закрыл глаза. Он не был уверен, что сохранит самообладание, если она снимет сорочку, которая и без того почти не скрывала соблазнительных изгибов ее тела. К счастью, когда он заговорил, голос звучал ровно. – Я все чаще склоняюсь к мысли, что отец был слишком мягок с вами. Вам, моя милая, явно не хватало в детстве крепкой руки. – Мне и сейчас ее не хватает, – с притворным смирением призналась Рене, теребят ткань сорочки. – Если бы вы только могли… – Что именно, мадемуазель? – Александр не знал, зачем продолжает подыгрывать ей. Возможно, потому что ему нравились шаловливые попытки Рене его соблазнить, нравилось тешить себя мыслью, что она увлечена им, а не пытается вскружить голову из женского тщеславия, чтобы доказать себе, что способна заполучить любого мужчину. – Дать мне почувствовать вашу руку, месье, – она обхватила его тяжелую ладонь и с озорной улыбочкой положила себе на грудь. Александр почувствовал, как в паху от прилива крови стало тесно. – Мадемуазель, я не люблю, когда вы ведете себя, как маленькая шлюшка. Опять ложь. Рене вспыхнула и отвесила ему пощечину. – Мерзавец! – Дурная девчонка, – он резко притянул ее к себе, дернул за волосы, заставляя откинуть голову, замер на несколько мгновений, а затем послал все к черту и прижался губами к изящной шее. Рене издала довольный возглас и с готовностью выгнула спину, но Александр не спешил облегчать ее муки, выводя языком узоры на гладкой коже, неторопливо покусывая и зацеловывая плечи. – Александр, прошу, – нетерпеливо сказала она. – Вы мой покровитель и должны обо мне заботиться. – Разве я плохо о вас забочусь, мадемуазель? – усмехнулся он, массируя ее мягкую грудь. Рене прикрыла глаза, блаженно выдыхая, когда он стянул с нее сорочку и обхватил губами сосок, нежно обводя языком. – Лучше всех, – прошептала она. Александр улыбнулся, спускаясь ниже, к темному треугольнику внизу живота, и мягко развел ее колени. Ресницы Рене затрепетали, она затаила дыхание, когда он наклонился над ее возбужденной плотью и слегка подул на разгоряченные, разбухшие от прилива крови нижние губы. Рене прикусила губу, сдерживая крик, и заерзала, словно у нее пекло между ног. Она не могла говорить, только вздыхала и комкала простыню, пока Александр мучительно неторопливо целовал внутреннюю поверхность ее бедер, одной рукой обхватив ее ногу под коленом и прижимая к кровати, а другой мягко поглаживая грудь. – Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… – бормотала Рене, изнывая от нужды. Ее кожа пылала, а грудь вздымалась в такт учащенному дыханию. Александру стало почти жаль ее, но он хотел наслаждаться ей без спешки, растянуть сладкую пытку, отдаляя момент разрядки, насколько хватит выдержки. Он был не из тех, кто срывал цветок удовольствия второпях, будто забавляясь с чужой женушкой, чей ревнивый муж в любую минуту мог вернуться домой. К счастью, служба королю научила его быть терпеливым. – Александр… Он нехотя поднял голову, встретился с Рене взглядом и на пару мгновений замер, зачарованный ее нежным несчастным лицом в облаке растрепанных волос. В огромных блестящих как темное стекло глазах стояли слезы, опухшие искусанные губы дрожали, по щекам и груди растекся румянец. – Александр, – повторила она. – Вы дьявол. – А вы мой ангел, Рене, – он слегка сжал ее шею, заставив судорожно вздохнуть и затрепетать всем телом от приступа острого страха, а потом переместил ладонь выше, ласково очертил большим пальцем пухлую нижнюю губу, слегка надавил и скользнул внутрь рта. – Я хочу заполнить вас целиком, моя милая… да, вот так, – прошептал Александр, когда Рене, прикрыв глаза, принялась послушно посасывать его палец. – Вы моя, мадемуазель де Ноай, никогда не забывайте это. Рене не ответила, только всхлипнула, и тогда он раздвинул ее складки и коснулся языком. Ее бедра конвульсивно дернулись, а палец Александра пронзила боль – она прикусила его, вероятно, не специально, от переизбытка чувств, но с непредсказуемой мадемуазель де Ноай ничего нельзя знать наверняка. Мелко подрагивая, Рене откинула голову, выгнувшись в пояснице, и уперлась ступнями ему в плечи, широко раздвинув колени. Ее рука зарылась ему в волосы и требовательно надавила, принуждая возобновить ласки. Александр улыбнулся такому восхитительному бесстыдству и погрузил язык глубже, наслаждаясь терпким вкусом ее влаги и бархатистой мягкостью стенок, одновременно нежно потирая местечко чуть выше входа. Аромат духов Рене – сладкий персик и лаванда – сливался с густым запахом ее возбуждения в пьянящую смесь, которую он мог бы вдыхать вечно. Он пил ее, как мед. Когда Александр вошел в Рене пальцами, она качнула бедрами, двигаясь навстречу, почти вжимаясь в его руку, что вобрать пальцы как можно глубже, в попытке поймать ускользающую волну удовольствия, которая вознесла бы ее на вершину блаженства. Увидев, что Рене уже на грани, Александр слегка замедлил темп, оттягивая момент оргазма. Нет, он еще недостаточно насытился упоительным видом ее изнывающего от желания тела, криками и стонами. Рене должна была дойти до точки, когда возбуждение заставит отбросить гордость и умолять дать ей кончить. Мадемуазель де Ноай могла сколько угодно кокетничать и кружиться под музыку со знатными юнцами на балах и праздниках, устраиваемых Людовиком, но ночью принадлежала только ему. Александру даже нравилось, с какой надеждой мужчины смотрели ей в след, не понимая, что у них нет ни единого шанса. Он не позволит ни одному из них стать для Рене кем-то большим, чем просто другом. Ее тело было благословенным даром, и он не собирался делить его ни с кем. – Александр…, – жалобно повторила Рене, когда он слегка прикусил нежную кожу на внутренней стороне бедра, продолжая лениво толкаться в нее пальцами, удерживая на тонкой грани между болью и наслаждением. – Да, мадмуазель? – Я больше не могу терпеть… – Я не понимаю вас. Что я должен сделать? Рене шумно вздохнула. – Вы же знаете, вам достаточно только попросить, – мягко добавил Александр, с влажным звуком вынимая и погружая пальцы, лаская изнутри. Он знал, что одной руки ей недостаточно, но хотел, чтобы она прочувствовала все грани удовольствия, какими бы острыми они не были. – Я прошу вас постоянно. Но вам нравится меня мучать. – Но вы ведь первая начали играть с огнем, а я очень не люблю проигрывать. Рене уставилась на него с обиженным выражением, словно ребенок, который не понимал, за что его наказывали. – Вы такая горячая, мадемуазель, такая чувствительная и нежная, – продолжал Александр, упиваясь видом шелковых чулок на ее стройных ногах, трепещущих ресниц и прикушенной губы, тем, как она насаживалась на его пальцы, в попытке унять болезненную нужду внизу живота. – Вы даже не представляете, как мне тяжело держать себя в руках в вашем присутствии, особенно когда вы так сладко стонете подо мной. Даже смотреть на вас – искушение, а уж когда вы о чем-то просите... Рене зажмурилась, окончательно растеряв всю жеманность и наигранное кокетство. – Я хочу вас. Пожалуйста, Александр, сделайте меня своей. – В этом нет нужны, дорогая, вы и так моя. Рене открыла рот, вероятно думая, что опять сказала не то, но Александр решил, что достаточно наигрался. Он чувствовал, когда поддразнивания из возбуждающих превращаются в обидные. Рене уже достаточно распалена пальцами и языком, да и сам он сдерживается из последних сил. Александр сбросил рубашку и резко подался вперёд, жадно набрасываясь на ее припухший от поцелуев рот, посасывая то язык, то нижнюю губу. Рене трепетала в его объятиях, поглаживая спину маленькими ладонями, разгоряченная и готовая. Александр оторвался от губ Рене, только чтобы стянуть остатки одежды, закинуть ее ноги на плечи и придвинуть член к нежным складкам внизу. Рене, часто дыша, двинула бедрами, желая вобрать его в себя, но Александр обхватил ее талию, удерживая на месте. – Терпение, мадемуазель. Мы ведь не хотим, чтобы вам было больно? Рене послушно притихала. Ее взгляд опьянело блуждал по его обнаженному телу – широким плечам, напряженным мышцам рук, крепким чуть шероховатым ладоням, подтянутому животу, но каждый раз соскальзывал к члену, который замер между ее ног. Когда он, наконец, вошел, медленно и осторожно, из Рене будто вышел весь воздух, а кровь закипела – одного его восхищенного взгляда было достаточно, чтобы почувствовать себя королевой. Александр остановился и выругался низким голосом. Ее промежность охватывала его член так тесно и горячо, будто была создана именно под него. – Быть в вас, все равно, что оказаться в раю. Нет, лучше. – Тогда не останавливайтесь, – выдохнула Рене. Она злилась на Александра за то, что он не демонстрировал свою страсть так открыто, как она, и все же его выдержка восхищала. Александр стиснул зубы. Его движения были неспешными и бережными, но Рене чувствовала, что эта медлительность, несмотря на короткие всплески удовольствия, только распаляет жар желания внизу живота – все равно что тушить горящий дом водой из чашки. Все равно, что поить умирающего от жажды с ложечки. Словно прочитав ее мысли, Александр подался вперед, погружаясь в нее так глубоко, во всю длину своего члена, что она не удержалась от вскрика. Он замер. – Вам больно? Рене прикусила губу от разочарования. Когда же Александр перестанет обращаться с ней, как с фарфоровой статуэткой? Ей хотелось, чтобы он взял ее грубо, показал, что хочет их близости так же сильно, как и она. – Нет, я в порядке. Пожалуйста, месье, не останавливайтесь. Александр завел ее ноги за спину, сжал ладонями груди и возобновил толчки. На этот раз Рене с удовлетворением отметила, что в его движения было куда больше страсти и нетерпения. Он переместил руки вниз и грубо стиснул ее ягодицы, рывком притягивая к себе, и постанывая сквозь сжатые зубы. Эти звуки и влажные шлепки, с которыми соединялись их тела, заставили Рене отбросить остатки гордости. Она притянула Александра к себе и впилась в его губы требовательным поцелуем, сплетая их языки. Пальцы не могли растянуть ее достаточно, и к тому наслаждению, которое омывало тело каждый раз, как Александр входил в нее с небольшим, но заметным усилием, примешивалась легкая боль, почти неощутимая за дымкой блаженной истомы. И все же Рене чувствовала себя наполненной, словно какая-то важная часть, без которой она не могла полноценно жить, встала на место. Ей вдруг стало хорошо и легко, как никогда в жизни. Ближе к концу, Александр скользил в ней уже без былой осторожности, жадными рывками, впившись пальцами в бедра и прикрыв глаза, а низкое рычание обволакивало Рене как мед. Его дыхание было тяжелым и прерывистым – миг удовольствия было совсем близко, и он гнался за ним как охотник за дичью. Рене кончила первая, выгнув спину и захлебываясь криком – оргазм пронзил ее сладкой судорогой, от макушки до кончиков пальцев. Горячий узел возбуждения внизу живота распустился, и тело наполнила приятная усталость. Александр крепко сжал Рене, толкнулся в нее последний раз и с глухим стоном излился, упираясь головой в изголовье кровати. Его разгоряченное тело била дрожь. – Александр… – От избытка чувств Рене хотелось признаться ему в любви, но она прикусила язык, не разрешая себе такую вольность. Нет, он должен сказать это первый. Александр приподнялся на локтях, почти с сожалением лишаясь тепла ее обнаженной кожи. Слабый ветер пробрался в комнату через приоткрытое окно и зашелестел занавесками, лаская их нагие тела прохладой с ароматом жасмина. Странно, но даже после всех изнурительных ласк, после того, как он взял ее языком, пальцами и членом, Рене казалась ему такой же невинной, как и при первой встрече. Нетронутым цветком в саду, который еще не сорвала ничья рука. Но в Версале редкий цветок не украшает чью-то спальню. Особенно такой прекрасный как Рене до Ноай. Я могу умереть с ней, но не жить без нее. – Уже жалеете, месье? – спросила Рене. В ее тихом голосе слышалась скрытая боль, а в глазах, отражаясь от свечи на прикроватном столике, мерцал беспокойный огонек. Александр коснулся ее мягких теплых губ и погладил щеку, нежную как бархат. Он боялся, что после того, как любовное безумие рассеется, они вновь станут чужими, связанными лишь общим делом. Кукольник и его марионетка. – Я украл у вас то, что должно было достаться вашему мужу. Рене отстранилась и натянула на плечи одеяло, пряча грудь. – Вы не находите, что эти слова звучат странно в стенах Версаля? Вы сами говорили, что супружеские клятвы при дворе мало, что значат. Александр устало улыбнулся. – Вы правы, мадемуазель, я слишком сентиментален. С пожилыми мужчинами такое случается. – О, все не можете забыть ту безобидную шутку? – фыркнула Рене и рассмеялась, не удержав на лице серьезное выражение. – Вы злопамятный, как старик! – Рене, не ведите себя как ребенок. – Почему? Вы уже наказали меня. – Кажется, вам было мало. Рене вновь рассмеялась. – Ах, поберегите свое хрупкое тридцатисемилетнее сердце. Не хочу, чтобы вы умерли прямо в моей кровати. – Если можно было бы выбирать смерть, я бы предпочел умереть именно так. Чтобы при этом вы скакали на мне, как на жеребце. Рене притворно ахнула и зажала ему рот рукой. – Какая возмутительная вульгарная пошлость! Александр перехватил ее ладонь и поцеловал. – Будьте снисходительнее, мадемуазель, я всего лишь камердинер. Слуга. Улыбка Рене померкла. – И тем не менее, вы, месье Бонтан, один богатейших людей Франции, а моя семья попала в опалу и все потеряла. Что толку от титула, если вы, хоть и не знатных кровей, но богаты, как герцог, а я нищая дочь маркиза? – Я уже говорил, что не лишу вас своего покровительства, – ответил Александр, касаясь ее волос – локоны выбились из прически, делая Рене похожей на лесную нимфу, которая выскользнула из объятий Аполлона. – Да, – с горькой улыбкой произнесла она. – Если я буду делать то, что вы говорите. Вы помогаете мне – а я вам. Вы дали деньги – а я свою девственность. Вам ведь по душе именно такие отношения, месье? Основанные на выгоде, простые и понятные. – Рене… Она прижала палец к его губам, призывая к молчанию. – Я ни о чем не жалею, месье. Я хотела, чтобы мой первый раз был с вами, с мужчиной, которому я доверяю. Вы ведь сами сказали, что я ваша – шпион, вор, пешка… что изменится, если я стану еще и вашей любовницей? Рене могла бы сказать ему больше. Сказать, что устала носить маску ветренной особы, легкомысленной кокетки, которую волнуют только придворные сплетни и наряды. Устала делать вид, что ей есть дело до людей, глубоко безразличных и даже неприятных. Что она скучает по обычной дружбе, человеческому теплу, и хотела бы свободно говорить обо всем, что приходит на ум, а не отмерять каждое слово, и что он, Александр, единственный человек, кто знает ее темные стороны, с кем она может не притворяться – и оттого испытывает желание быть подле него и днем, и ночью. Что он, мужчина почти вдвое старше, лишает ее воли и гордости. Что она любит его так отчаянно, что сама себя презирает, ведь эта мучительная больная привязанность чужда ее свободолюбивому духу. Сказала бы… – Вы заслуживаете лучшего, Рене. Не влюбляйтесь в меня. Она яростно затрясла головой. – Глупости. Что в вашем понимании «лучшее»? Разве титул когда-нибудь мешал мужчине кувыркаться со служанками и обращаться с женой дурно? Лучше я буду любовницей камердинера, чем выйду замуж за такого, как Шарль, – Рене перекрестилась. – Бедная Гортензия. Если в нищете и было что-то хорошее, так только то, что она уберегла меня от замужества со знатным мерзавцем. Александр дождался, пока она договорит, и крепко обнял. – Я сделаю все, чтобы вы избежали подобной судьбы, обещаю. Рене с минуту молчала, а потом заговорила, тихо и несмело: – Вы можете, если сами позовете меня замуж. Александр ненавидел себя за то, что собирался сказать. – Людовик не захочет, чтобы глава его шпионов отвлекался на семью, а вы слишком очаровательная женщина, чтобы на вас не отвлекаться. Он не даст разрешения на брак. Вы знаете это не хуже меня. – Знаю, – отозвалась Рене. Ее голос звучал так безжизненно, что Александр почувствовал себя еще большим мерзавцем, чем Шарль. Он мог бы обвенчаться с ней тайно, не спрашивая разрешения короля, но на это требовалось куда больше смелости, чем он пока располагал. Я смог переспать с ней, но не жениться. Александру захотелось закрыться в комнате и напиться, но он не мог оставить Рене. Не сейчас. – Давайте спать. Может завтрашний день будет милостивее к нам, чем сегодняшний.