Часть 7

Хогвартс спал, по крайней мере, делал вид. Иногда Гермионе казалось, что за каждым шёпотом стен кроется чья-то усталость, такая же, как и в ней. Грейнджер сидела во дворике, на скамье, которую уже потихоньку начинала считать своей. В руке письмо от отца, сложенное идеально, по линейке, в целом, как и всегда. Во второй — кольцо, тот самый «подарок», служивший скорее символом её покорности. Письмо, разумеется, без вопросов, только утверждения и факты.

«Ужин с семьей Эшфордов в конце месяца. Прекрасная возможность расширить связи. Их сын, Эдгар, увлекается верховой ездой, подготовься, и, возможно, вы найдёте общий язык».

Хоть её будущее решено, отец пытается выжать из неё всю выгоду, до которой только дотянется, а пока помолвка официально не объявлена, она остаётся лакомым куском для всех семей, где есть хоть один сын. Гермиона улыбнулась. Конечно, они найдут общий язык. Он будет говорить о конях, а она — кивать, а в конце ей снова укажут на её место, когда пойдут разговаривать в кабинет отца о выгодных сделках.

«Ты умная, Гермиона, но пора взрослеть правильно, идти в ногу с миром. А в этом мире ты — дочь, девушка и чья-то будущая жена».

В груди что-то заныло. Она подняла взгляд в небо, мутное, будто кто-то взболтал звёзды и забыл процедить облака. Примерно так же было в голове. Шумно и вязко, но почему-то до истерики смешно. — Да у тебя крыша поехала, — голос за спиной узнаваемый, противный в своей уверенности и как всегда ядовитый, как укусы школьных сплетен. — Ржёшь сама с собой? — Не сейчас, Малфой, — она не повернулась, конечно же, это он, кто же ещё. Драко будто встраивался в её расписание в самые неудобные моменты. Грейнджер поднялась, не глядя на него, и хотела уйти. Хоть куда-нибудь. — Снова сбегаешь? В принципе, — голос скользнул ей по спине холодом, — не удивительно. Девушка остановилась, ни поворота, ни жеста, только тишина. — У меня нет сил сейчас плеваться с тобой ядом, Драко, — имя соскользнуло с губ чуть дрожащим тоном. Не хотелось, чтобы парень это заметил, но, вероятно, он всегда замечал. За спиной молчание, а затем резкий щелчок зажигалки. Запах табака, не дешёвый — семейный, всё у Малфоев, видимо, было семейным. Драко прошёл мимо не глядя, сел туда, где она только что сидела. Спокойно, как будто так и было нужно. «Наверное, оно ещё тёплое», — мелькнула нелепая, почти детская мысль, но почему-то за сознание зацепилась именно она. — Доброй ночи, — сказал он тихо, не как обычно, выдыхая дым не в её сторону, а просто в ночь. — Доброй, — ответила она так же, как будто это становилось ритуалом, нечаянной вежливостью в мире, где всё рвалось на части. Гермиона ушла, снова оставаясь одна. Кольцо на пальце казалось скользким и холодным, пока письмо лежало в кармане. Было тошно от всей этой вежливой игры, семьи. Грейнджер ощущала себя девочкой в платье, которую можно пристроить, оформить, оформить замуж.

***

Сигарета почти догорела, а Малфой сидел на той же самой холодной скамье. Воздух ещё хранил её духи — слабые, какие-то цветочные, невыносимо упрямые. Она за все эти года ни разу не называла его по имени. Ни разу. Хотя здесь практически никто и не называет, кроме друзей. «Драко» — даже звучит странно в её упрямом рту. Вечно «Малфой», как будто через зубы, как будто не имя, а диагноз. Парень последний раз глубоко затянулся вишневым и горло царапнуло, всё правильно. Вот он, Драко Малфой — вечный подонок, который даже нормально не смог сегодня посраться. Чёрт, да он даже вёл себя с ней иначе. Мягче? Просто отпустил. «Тьфу, блять, мягче…». — Вот же идиот, — пробормотал он себе под нос. «Не сейчас, Малфой», — вот и весь диалог, а он как придурок сидит, смотрит, думает. Грейнджер — ходячая головная боль в юбке и вроде ещё с идеями об учебе. — А вот и наша блондиночка, — голос Забини с привычной наглостью вывел его из мысли. — Кого-то подкарауливаешь? — Не твоё ебучее дело, Блейз, — буркнул Драко, стряхивая пепел с колена. Следом подошла и Панси, — они как парочка неразлучников — всегда вместе. Её вечная ухмылка и взгляд, будто сейчас кого-то укусит или трахнет, а может оба варианта, и надменный вид Забини могли заставить отойти в сторонку даже преподавателей. — Наконец-то тебя нашли, а то мы поспорили, куда ты делся со вчера. Я думала, ты дрочишь над фортепиано для зимного бала, — Паркинсон засмеялась, — но, оказывается, ты уединился поныть на лавке. Серьёзно? — Иди в жопу, — отрезал Драко без злобы. — У меня был разговор. — Судя по твоему лицу, разговорчик-то был тяжёлый, — задумалась девушка. — С кем? С Дамблдором? Сыграл на октаву повыше? — С Грейнджер. Секунда и Панси прыснула. — Грейнджер?! Ты серьёзно? То есть мисс «я-не-дышу-без-плана-на-жизнь» заставила тебя скукурузить вот это? — она ткнула указательным пальцем почти ему в щёку. — Так, подожди-подожди, — подруга пыталась отдышаться. — Просто ты поиграл с ней в дуэте и у тебя встал? — новый поток её смеха заставил улыбнуться всех присутствующих. — Панси, — Драко посмотрел на неё с усмешкой. — Ты неисправима. — А ты предсказуем, — хохотнула девушка, — сначала «фу, зубрилки не в моём вкусе», потом «ах, какая у неё шея», а потом, — она наигранно сложила руки в замок у лица и посмотрела вверх, — здравствуй, стояк от идеалов. — Пошла ты. — Так это ты мне ещё вчера днём сказал, — девушка ткнула в его грудь. — Ладно… на самом деле, я не обиделась, но ты слишком долго живёшь в тени папки, вот и бесишься, когда тебя выбивает из колеи кто-то наподобие Грейнджер. Малфой промолчал, да и чего спорить, она права, как всегда, хоть и в своём слегка мерзковатом смеющемся стиле. Слухи о вчерашнем «проигрыше» разлетелись по школе молнией, так что единственное, как он мог поступить — реагировать спокойно и холодно, всё равно забудется. — Знаешь, — Паркинсон склонила голову, — мне даже немного нравится, что она тебя тронула. — Нравится? — он выгнул бровь. — Ну, кто ещё скажет тебе правду прямо в лицо? То-о-очно не мы. Мы тебя любим, Драко, но ты же мудак. — Спасибо, — выдохнул он, — очень трогательно. — Всегда пожалуйста, — довольно кивнула девушка. Панси развернулась к скамейке и присела, всё ещё посмеиваясь себе под нос. Её смех был, как всегда, слишком громким для ночи и слишком довольным для тех, кого он раздражал. Малфой только закатил глаза, ну конечно, шоу закончено, актриса пока ушла «за кулисы». Забини всё ещё стоял молча. Затем он неспешно достал сигареты, хлопнул пачку, выудил одну и протянул другу — тот взял без слов. Зажигалки щёлкнули практически в унисон, и на пару мгновений оба исчезли в дыму. — Насчёт новенького, слышал что-то? — спросил Блейз, выдыхая в сторону озера. — Какого ещё нового? — у него совсем вылетело это из головы. — Ученик, — почти закатил глаза друг. — Будет скоро и из семьи не простой, судя по слухам, — по мере того, как Драко смотрел на него так, будто слышал это впервые, темнокожий начинал раздражаться. — Салазар, Малфой, только не подтверждай стереотипы про блондинок, я тебе уже говорил, — ему в ответ пожали плечами и он, выдохнув очередную затяжку, снисходительно продолжил: — Старше на года два и вроде как владеет магией так, что у Макгонагалл панталончики точно слетят. — Тогда какого хера он идёт в школу? — парень поднял бровь. — Без понятия, — Забини развёл руками. — Может, кто-то его решил социализировать, может, прикрытие, но процента девяноста два, что он будет на Слизерине. — Великолепно, — процедил Драко, — очередной хуесос с манией величия, или… — Или тот, кого мы ищем, — перебила Панси и глянула внимательно на парней. — Кстати, насчёт поисков, — девушка наигранно кашлянула в кулак. — Дала кольцо всем, кому нужно было, и ни одна зараза не дёрнулась, ни один мудак даже не чесанулся, — буркнула она, — даже Лонгботом, и тот, как оказалось, не святой… просто тупой, — в ответ все трое улыбнулись. Драко протянул руку, и она вложила в него кольцо, небольшое, тяжёлое, с холодным блеском красного камня. После того вечера в Малфоймэноре его проблему разделили и друзья. Никого не пришлось просить или уговаривать. Это будто стало долгом каждого из них — поддерживать любого, кто окажется в жопе, на дне, да где угодно, главное, выбраться всем. Чтобы ещё больше не светиться, все трое пошли в общежитие. Когда Малфой зашел к себе, он раздевался через силу, усталость постепенно брала своё и вязала верёвками, но что-то зацепило взгляд за кровать. Письмо. Белый конверт и плотная бумага — специально выпускаемые для его семьи. По центру красовался сургуч отца с печатью, всё как положено. Он вскрыл аккуратно, но без особой церемонии. Ничего хорошего эти письма не приносили уже очень давно, и как же он оказался прав:

«Драко, уничтожь это письмо как только прочтёшь. К тебе будет приставлен человек в школе, под видом нового ученика в качестве «напарника» по твоему заданию. Тёмный Лорд обеспокоен твоими затяжными поисками, в связи с чем у тебя остаётся свобода действий, но не самостоятельность. Делай выводы».

— Потрясающе… И как я должен был найти это за несколько дней?! Парень уже представил, как за каждым его шагом следит непонятный сукин сын, пихает советы, корчит из себя умного. Да и как вообще его Дамблдор-то одобрил? Это воняло игрой за стенами, которые не перепрыгнуть простым смертным, будто он снова очутился перед закрытой дверью отца, куда вход разрешался только непонятным дядькам в деловых костюмах и дорогих мантиях. Малфой аккуратно сложил письмо, сунул обратно в конверт и засунул в камин, туда, в самое пекло, где место было не только бумаге. Ну, хоть немного парень уже был осведомлен о «новеньком». Чуть позже он расскажет всё Панси и Блэйзу, но сейчас ему нужно было просто отдохнуть.

***

Завтрак в большом зале сегодня пах чем-то жжёным, может, это была овсянка, слипшаяся в комки, или каша — просто оправдание, потому что кто-то явно подогревал её в зельеварочном котле, забыв размешать. Гермиона не стала спрашивать, не сегодня. Утром она сидела как всегда рядом с Полумной. Та жевала крендель с мармеладом, хрустя так, словно отмеряла время с каким-то нервным ритмом, не подходящим ни к одному заклинанию или лекции, но когтевранка редко к чему-то подходила и в этом было что-то утешающее. — Экзамены в этом году пройдут под покровительством ретро-Юпитера, — сказала Лавгуд внезапно, слегка скосив глаза на Гермиону. Грейнджер промолчала, не потому, что не знала, что сказать, просто язык не поворачивался отвечать, когда в желудке что-то скручивало от вида завтрака. — И это значит?.. — спросила она спустя несколько секунд. — Что всё пойдет вразнос, даже у тех, кто заучивает текста наизусть. Даже у тебя, — подруга протянула ей маленький флакончик с мутным блестящим содержимым. — Это должно помочь справиться с волнением, расслабить нервы. — Не хочу пока пить что-либо, — Гермиона отодвинула его локтем сдержанно, боялась, что содержимое сразу выйдет наружу. — Даже если это лунный сок. Их диалог оборвался стуком крыльев, они с потолка хлынули вниз, как ливень. Письма. Сова врезалась в воздух рядом с Грейнджер, плюхнула послание прямо на пустую тарелку, разбрызгав крыльями остатки чая. Конверт пах чернилами, сырой бумагой и… властью. На печати красовался герб семьи, выгравированный до безобразия чётко: переплетённые веточки лозы шиповника, образующие венец, с перекрещёнными кинжалами посередине. Символика без утешения. Она не открыла сразу, просто сидела и смотрела. Слушала, как где-то бренчит ложка о край чашки Лавгуд, как кто-то хихикает из-за удачной шутки про Макгонагалл. Только когда письмо стало казаться куском металла — тяжелым, влажным, пахнущим молнией, девушка наконец распечатала его. Уже первые строки выкручивали позвоночник:

«Дорогая дочь. Хоть и пишу я тебе крайне редко, но, надеюсь, ты найдёшь время порадоваться за меня. Я ожидаю ребёнка.

По последним предсказаниям — мальчик».

Мальчик. Наследник. Мир сдвинулся, нет, не рухнул. Он перевернулся всего-то за две прочтенные строчки. Рождение сына в знатной семье означало скорое избавление от всех дочерей, в том числе и старшей. Письмо потемнело в руках, в ушах закипала кровь. Гермиона встала, не дрогнув, не оправившись, а резко, как шпага, которую выдёргивают из ножен. Полумна что-то кивнула ей вслед, наверное, пожелала найти удачное место для крика, но она уже не слышала. Грейнджер оказалась в укромном месте между переходами к библиотечному крылу. То был задохнувшийся коридор, где потолок обвисал старой кожей, где пахло пылью, болотной плесенью и пергаментом с выцветшими проклятиями. Сквозь решетку в камне дул холод. Девушка присела, нет, сползла, позволив шершавой стене содрать кожу на локте. Даже не поморщилась. Письмо дрожало в руках, как будто текст хотел соскользнуть сам.

«Мы надеемся, что ты продолжишь вести себя достойно. Бал в следующем месяце. Ожидаем, что ты выберешь надлежащее сопровождение».

Её чувства всегда были вторичны, но сейчас как будто она постепенно становилась дополнением к фамилии, к плану, к линии передачи чего-то старого, гниющего, но обязательного. Если действительно родится мальчик, то всё, что Гермиона делала: учёба на два фронта, стажировки, экзамены, этикет, науки, доклады для Снейпа, который в этом году едва ли не швырялся склянками, всё это… будет просто излишеством. Линия прервется. Её линия. Всё, к чему она прикасалась за жизнь, станет временным. Рядом на стене остался жирный отпечаток пальцев. Слеза, не капля, нет, просто скопление соли где-то под веком, даже плакать было сейчас нелогично. Она бы осталась там до ужина, но… Домовой эльф возник не шлепком, не щелчком, а как будто проступил из воздуха. — Мисс, — тихо, как молитва, как констатация, Рудольф попытался обратить на себя внимание. — Я не могу оставить вас в таком состоянии. Гермиона выдохнула сквозь зубы и кивнула. Когда она вышла из коридора, воздух задрожал, камни перестраивались и почти сразу перед ними выросла выручай-комната. Не как спасение, а как… следствие. Дверь распахнулась с лёгким скрежетом, внутри не тепло, ни света, ни уюта. Там была пустота, выложенная бархатом. Подушка на полу, стол, фонарь и зеркало, в котором отражалась только она и не было стены за спиной. Рудольф переминался с ноги на ногу, хотя стоял. Трепетал взглядом, как будто в комнате были еще глаза. — Ходят слухи, — сказал он с оттенком стыда, — среди наших, между кухнями и прачечными. — Эльф приблизился, не смотря в глаза, только шепнул ей на ухо, дрожа: — Ищут наследника исчезнувшего рода, который мог создавать камни желания, — он запнулся, но продолжил, — камни, где не требуется… жертва, ни одного волоса, ни капли крови, только намерение. Гермиона хмыкнула, не оборачиваясь. — И кто, интересно, ищет? Тишина. Затем едва ощутимое: — Тот, чьё имя нельзя называть. Она не сдержала смешок, который выдал себя слишком резко, резонансом в пустом помещении. — Бред, — бросила девушка и пошла дальше в пространство, присаживаясь на подушку. — Рудольф, меньше обращай внимания на кухонные сплетни. Лучше… — она оторвала чистую часть бумаги письма, вырвала её резко с той решимостью, которой намеревалась сделать то, возможно, о чём пожалеет. Палочка выскользнула из кармана и несколько быстрых, четких движений кончиком древка выжгли список ингредиентов. Грейнджер знала, что делает, не интуитивно — научно, девушка действовала, как ей казалось, рациональностью. — Достань мне это. — О, Мерлин… неужели, — застонал он, схватившись за уши так, как будто хотел выдернуть их из головы. — Вы беременны? Но как же вы тут без меня? — Тебя это не должно касаться, исполняй, — девушка подняла ледяной взгляд на домовика. Это было не отрицание, это было ограждение. Она смотрела в глаза эльфа, пока тот не кивнул и не исчез не хлопком, а вдохом, словно комната его поглотила. Гермиона осталась одна. Выручай-комната постепенно изменялась: стены покрылись приятными на вид обоями, и знакомым интерьером, стеклянный свет от круглого фонаря был приглушен, казалось, что сам Хогвартс решил успокоить её, давая согласие на слёзы. На дальнем комоде стояла коробка, старая, с выгоревшей змеей сбоку. Грейнджер не понимала, как она попала сюда, но прекрасно помнила её. Внутри игрушечный гиппогриф, чья нога была испачкана чернилами, старый плюшевый кот, стопка сказок с кривыми иллюстрациями, где волшебники настолько круглые, что больше походили на пуговицы. Сердце забилось чаще. Этого здесь быть не должно. Но оно было. Руки дрогнули и девушка протянула руку, не думая, вытащила книгу, на обложке которой «Семь историй без последствий». Она знала эту сказку, где ребёнок просил у матери луну, а та отдала ему сердце. Старые воспоминания не возвращались, они отпирались как шкаф с заржавевшими петлями — неприятно, со скрипом. Её начинало трясти, как в дни тех самых операций, как в ночи, когда она пробовала изменить себе память. Картинки в голове перемешивались. Лицо матери. Крик отца. Появилась одышка, здесь воздух вокруг становился гуще, словно мёд, и Гермиона должна была прогрызать его каждой клеткой, чтобы вздохнуть. Рванувшись к двери, нога зацепилась за край старого сундука. Тело повело, падение было резким, неестественным, как в замедленной съемке. Она ударилась виском об острый угол шкафа. В глазах мигали вспышки, а горячая струйка крови побежала по брови, затуманивая зрение. Грейнджер не кричала. Только дышала. Рвано. Тихо. Живо. Перед глазами всё плыло, пространство слипалось, как запёкшаяся кровь, вязко и нелогично. Пятна света сползали по полу, как будто комната распадалась на мягкие лоскуты — в ней не было уже ничего твёрдого, не было даже воздуха. Девушка лежала, дыхание рывками, словно не дышала, а проваливалась с каждым вдохом в новую боль. Лоб пульсировал, грудина сухо отзывалась спазмами, будто внутри что-то треснуло и теперь постепенно рассыпалось. И тогда она почувствовала. Позади. Тень холодом в затылок выдавала своё присутствие, как в детстве, когда просыпаешься в три утра, не помня сна, но прекрасно знаешь, что кто-то был рядом и наблюдал. Так и сейчас. Гермиона повернула голову медленно, словно мышечная ткань сопротивлялась страху. Силуэт размытый, не человек. Или человек, но не знакомый. Двигался так, как не должен был двигаться никто. Её давние кошмары сливались с реальностью. Она вскочила и побежала, на адреналине, дрожащих коленях. Комната кренилась, и плечи бились о стены, даже воздух вокруг шипел, как змея. Нельзя было дышать, нельзя было думать. Грейнджер опять повело, ноги не справлялись, снова падение. Уже знакомо, почти спокойно, но удара так и не случилось. Руки, тёплые, живые, подхватили её перед самым столкновением с плавающим под туфлями полом. Но… чьи? Она взвыла: — Пожалуйста! Не надо! — пронеслось по комнате разломом. — Я буду… я буду тем, кого ты хочешь видеть! Только… пожалуйста… не надо! — её трясло, слёзы лились неконтролируемо, некрасиво. — Прошу! — почти сорвалась в хрип. — Прошу… — Гермиона отбивалась по-настоящему, когда боковым зрением заметила пальцы у виска, коленом, локтем, ногтями. Защищалась от воздуха, прикосновений и от себя. — Не трогай! — вскрик. Плечо с силой ударилось об угол и кольцо, подаренное отцом, соскользнуло с пальца. Мгновение, и оно укатилось, к стене, в тень. Девушка отползла, как животное, на локтях, шмыгая носом. — Я… я буду послушной… — прошептала она, как молитву, как пароль от страха. В ушах гул, будто всё здание дышало вместе с её грохочущим сердцем. Перед глазами всё ещё силуэт, замыленный тёмно-красным. Он двигался, но будто не приближался, или пытался приблизиться, но внутри. «Скоро коснётся. Скоро поймёт. Скоро увидит». Грейнджер прикрыла голову руками, зажмурилась. — Не смотри… пожалуйста… не смотри, я не знаю, как надо быть, но я научусь… обещаю… Комната будто замерла, и в этом замершем пространстве только она, в луже приглушенного света и собственного страха с разбитой бровью и пустым пальцем, где больше нет метки.

***

Драко ждал Панси уже на пятнадцать минут дольше, чем полагалось, и всё указывало на то, что она снова надолго залипла у зеркала. Он уже почти докурил половину сигареты, когда рядом с каменной кладкой, где стена должна быть глухой, что-то дрогнуло, поднимая белую пыль. Выручай-комната возникла в ненужное ему время, что было весьма странно. «Что за… — Малфой отошёл, наблюдая, как всё более отчетливо двери становились виднее и слегка приоткрывались, будто заманивали, и парень поддался. В темноватом пространстве показалась знакомая фигура, — Грейнджер?». Она почти вылетела на него, не вышла, именно вылетела, едва не сбив с ног. С разбитой бровью, пустыми глазами, словно на неё наложили Империо, но не для покорности — для разрушения. Слетевшая с катушек Грейнджер. Сначала он охуел, в прямом смысле. Слизеринка почти всегда была стальной, уверенной, с книгой, выпрямленной спиной и презрением во взгляде. А тут металась, как загнанная мышь перед голодным котом, трясущаяся, нервная. Драко рванул вперёд не потому, что считал себя героем, просто в голове что-то щёлкнуло на автомате. У матери было такое же, Малфой знал этот взгляд и поведение, когда Нарцисса не могла узнать даже собственного сына. В какой-то степени парень ненавидел это в ней и боялся, ибо, сука, это возвращалось. А сейчас у Грейнджер в глазах образовывалась та же дыра. — Чёрт, — прошипел он и подскочил, поймав её прямо в падении. Бровь и висок в крови, глаз тоже залило, Драко вытер это быстро мантией, не думая о её сохранности. Но она вырывалась, как мать, когда била его на первом году обучения при первом «приступе». Да, он называл это приступами, врачи же — временное изменённое состояние, хер знает из-за чего. В тот раз ему не повезло до такой степени, что шрамы на спине от столового ножа остались с ним на всю жизнь. Гермионе всё же удалось вырваться, она ползком придвинулась к стене и дышала, как тонущая, глотая воздух, стуча по себе кулаком. Зелье? Проклятье? Он не знал, хоть у него все Слизеринское дно на ладони — кто что пьёт, курит, нюхает, кто у кого на привязи. Но Грейнджер? Малфой стоял как проклятая каменная статуя на гобелене, где уже все мертвы, а ты всё ещё охраняешь вход. Мозги кипели от требований сделать хоть что-нибудь, и он наконец сделал. Парень быстро подскочил к девушке, схватил её, несмотря на сдавленные протесты. Зажимая руки и ноги, закутал в мантию вместе с собой, как когда-то сделал отец. Гермиона скулила, сначала звуком, потом телом, брыкалась, дёргалась, но не кричала — будто голос кончился. Сам же Драко раскачивался, как лодка, и это работало. Когда Грейнджер осела, и когда стало ясно, что рыдания уже без силы, он поднёс руку к её подбородку, поднял медленно и поцеловал. Нет, это не был поцелуй, как в блевотных девчачьих книжках про принцев, или как в невыносимо скучных пьесах. Не сладкий. Не романтичный. Это было актом выживания. Драко вдохнул глубоко, как перед погружением, провел языком по кромке её мягких губ. — Дыши, — прошептал он, — блять, дыши. Девушка пошла навстречу или просто не успела отстраниться. Малфой вдохнул в неё воздух, как будто сам был аппаратом для реанимации. Грудная клетка Грейнджер вздрогнула, и она сделала вдох — первый, настоящий. Прошла минута, но показалось, что век, когда девушка снова открыла заплаканные глаза с уже куда более осознанным взглядом. Он заметил, как за долю секунду в голове у неё что-то щелкнуло. Гермиона рывком вцепилась в его волосы и врезала так, что всё поехало. Второй удар пришелся по уху. Левой. Блять, она била как мадам Пинс, когда та ловила первогодок в секции с проклятыми книгами. — Грейнджер, мать твою! — выдохнул парень, хватаясь за лицо. А она уже отползла, поднялась, рубашка в крови и пыли, волосы как после дня зельеварения, а затем, сделав пару шагов назад, убежала прочь. Словно Драко и был тем, от кого слизеринка так пыталась сбежать. Малфой опустился на пол, спиной к стене, остался со щекой, горящей огнём, испорченной мантией и со вкусом во рту… сладкого, чистого. Бальзам и мята? Даже будучи сломанной, Гермиона, чёрт подери, держала марку. А рядом в пыли валялось знакомое кольцо, она даже не заметила, что потеряла его.

***

Гермиона неслась по коридорам, будто с неё содрали кожу, а сверху вылили холодный соляной раствор. Щеки горели, рука тоже. Сквозняки били по лицу, но не холодили, не помогало ничего. Она не помнила, как миновала лестницу на третий, как увернулась от первокурсника и неслись ли за ней звуки шагов — всё растворилось в ярком и оглушительном… стыде. Как можно было довести себя до такого? И главное, перед кем? Перед… Малфоем. Драко Малфоем. Грейнджер резко остановилась у дверей лазарета. В груди судорога, плечи вздрагивали, а воздух всё ещё резал горло, словно она вдыхала раскаленный металл. «Он пытался воспользоваться ситуацией? Или отвлечь? Или просто… не выдержал?» — метнулось в голове, когда она разглядывала круглую железную ручку. Запах табака всё ещё стоял в носу. Сигареты, мята и… вишня? — «Неприлично… приятно». Девушка оттолкнула мысль так же, как распахнула дверь лазарета. Запах хлорки отвлекал, а медсестра как всегда была сдержанна, никаких лишних слов, когда к ней обратились за помощью. — Перелом исключен. Ушиб, небольшая гематома и… — она потянулась за коробкой. — Сделаем укол, он немного снимет… — Нет, — резко оборвала её Гермиона. — Без игл, пожалуйста, — слизеринка стиснула зубы, — простите, я просто… не переношу. Может, есть альтернатива? Медик поджала губы, но кивнула. — Придётся использовать охлаждающий эликсир. Потерпите. Он не такой быстрый. — Хорошо, — кивнула Грейнджер, опуская напряжённые плечи. Руки всё ещё дрожали, даже когда она сжимала край кушетки, пока эликсир, как расплавленный лёд, растекался по виску. Пока на кожу капала тишина, в голове был хаос. Не хотелось думать, анализировать. В этот раз мозг её подвёл, оказался слишком громким, слишком острым, как шило. Девушка пролежала оставшуюся часть дня за тканевой ширмой. Подальше от шепчущихся учеников, собственной тени, которая, казалось, ожила и осуждала её из-под кровати за слабость. Она засыпала несколько раз, рывками, но постоянно всё приходило обратно: запах, прикосновение, тот момент, когда он возвращал ей сознание, будто это что-то обычное. Словно знал, как это делать, и в этом знании было нечто опасное. В какой-то момент Гермиона наконец-то уснула по-настоящему. Слизеринка проснулась от голосов рядом. — И вы уверены, что сильного сотрясения нет? — раздался вежливый, но настойчивый голос. Это была Полумна. — Ушиб, без трещин, вот только поведение… — медсестра вздохнула. — Я давно работаю, и люди падают по-разному, но эта девочка… напугана настолько, что когда я посадила её на кушетку, даже стол рядом с ней начал трястись. Грейнджер не двигалась, просто слушала, затаив дыхание. Ширма чуть-чуть колыхалась, когда кто-то проходил совсем рядом. — Некоторые страхи, вы сами знаете, живут не только в голове, — сказала тихо Лавгуд с намёком. — Если это так, то ни одно успокаивающее зелье не поможет, — медсестра понизила голос. — И в таком случае, упаси господь от такого. — Она жива, и это главное. Гермиона прижала ладони к лицу. Жива, это главное, но не единственное.

***

Грейнджер делала всё правильно, как учили, как полагалось. Как было прилично. Избегала, молчала, отводила взгляд. Словно ничего не случилось. Словно ничего не было и больше не будет. Она прекрасно знала, как лучше всего стереть воспоминания без заклинаний: расстоянием, распорядком, ровной спиной. Драко же к облегчению и странной тревоге не преследовал, не пытался подойти и не смотрел в упор в зале, лишь метал изредка короткие, скользящие взгляды, как нож по шёлку. Он не причиняет вреда, но ткань уже не цельная. И всё шло по плану, пока на зельеварении Снейп не поднял глаза от журнала и сказал с привычным протяжным тоном в нос: — Сегодня мистеры Малфой и Забини, а также мисс Грейнджер и Паркинсон, стол четыре, настой памяти, работаете вчетвером. Слизеринка сдавила пальцы так, что пергамент чуть ли не порвался у неё в руках. Она не повернулась, просто пошла к столу и села. Не напротив, рядом. Сейчас манеры были не просто щитом, они были сталью. Панси щебетала о новой форме для квидичча, Забини лениво крутил пестик, а Малфой… Малфой молчал. Гермиона чувствовала его кожу, не телесно, лишь по колебанию в воздухе. Он был ближе, чем нужно. Звяканье колб, шум огня, крик Снейпа кому-то у плиты — всё было бесцветным. Грейнджер двигалась, как кукла: точно, выверенно, спокойно. Нарезала корень всполоха, размешивала по часовой, добавляла сперва каплю, затем три, в точности по рецепту. Но мышцы плеч постепенно спазмировало, дыхание становилось поверхностным. Взгляд сам скользнул влево, туда, где шёл мягкий изгиб его скулы, где ещё недавно её ладонь прошлась со всей силы. Бледная, почти стертая отметина, она там не могла остаться, но память оставила собственную. Её взгляд задержался всего на полсекунды. Этого хватило, Малфой повернулся. Ухмылка, в которой ни капли веселья, растеклась на его лице. Это было скорее узнавание. Ты помнишь? И я тоже. Сегодня был последний раз, когда они виделись в стенах Хогвартса, на следующий день Гермиона собрала чемодан и уехала. Официально — для подготовки к экзамену в частной школе и очередного мероприятия. Неофициально — чтобы больше не пересекаться с ним. Чтобы не помнить, что можно вот так раскачиваться с кем-то в полутьме, дышать и почти жить. Она сидела в поезде, листая методички по основным предметам. Рядом в папке письмо отца: строгое, деловое, а в носу до сих пор вишня, табак и ни одного слова.

***

Ночами было плохо, не то чтобы днем легче, просто при свете проще делать вид, что дышишь. Ночью же все происходило громче. Кошмары не кричали, но шептали. Они ползали по телу, обвивая, как промокшие ленточки для волос, закручиваясь под рёбра. Показывали Гермионе сцены из прошлого и вероятного, как ей казалось, будущего, часто не различимые. Просыпалась Грейнджер с шумом, хрипом, как будто тонула. Рядом всегда стояли таблетки, зелья, какие-то флаконы. Но ничего из этого не грело, она лишь давилась тем, что помогало. Тело слушалось, но душа, к сожалению, нет. Разговор за завтраком с матерью был вежливым, как всегда слишком мягким, чтобы быть искренним. — Токсикоз отступил? — спросила Гермиона, держа чашку с чаем над тарелкой. — Не полностью, — сдержанно ответила Маргарет. — Я нашла один новый рецепт чая. Помогает мягко, на травах и безвреден для плода, — заученно отчеканила девушка. — Чай… — женщина посмотрела на неё, как будто сквозь летний веер, — не повредит. Слов было достаточно. Гермиона встала ловко, изящно, без лишних движений. Манеры — это броня, это способ не кричать. На кухне было чисто и почти безжизненно. Грейнджер выгнала прислугу жестом, без объяснений. Все понимали и боялись или делали вид, в любом случае, это удобно. В шкафу всегда стояли несколько дорогих чаев, с собой же мешочек с зельями. На дощатом полу скрипнула половица, а девушка даже не вздрогнула, просто открыла флакон. Запах терпкий, мягкий, с чем-то металлическим на донышке. Поставив чайник, насыпала несколько ложек сухих чайных листьев, добавила каплю лимонника для аромата. Девушка наблюдала, как кипяток топит сухую зелень, как листья всплывают, а затем снова медленно тонут. Рядом пузырек с заготовленным зельем, небольшой, почти матовый, не подписанный. Рука дрожала не сильно, почти незаметно, только пальцы. Мозг глухой, как в туннеле, а сердце гудело. Если родится мальчик, он со ста процентами станет наследником, это всегда было условием для всех семей высшего света. А она просто исчезнет, хоть и не сразу. Её просто сначала отодвинут от дел, круга, родовой линии, а потом найдут повод избавиться вовсе. А следующий ребенок вообще захотел бы жить в этой семье? С этой одержимостью, родословной, утренними инструкциями, как дышать за завтраком перед родителями, когда мать смотрит на тебя, видя не человека, а знамя. Кто захочет быть ещё одной шахматной фигурой, которую поставили на клетку, потому что так решил отец? Чай заваривался, пока пар поднимался вверх, вода становилась всё темнее. Капли оседали на внутренней стороне чашки как отпечатки слов, которые нельзя произносить вслух. Все говорило «да, так будет правильно»: приметы, обстоятельства, то, чему Грейнджер научилась в этом доме. Вот только достаточно ли чтобы сказать «да» самой себе? Она смотрела на чай, пузырёк, собственные руки, платье с нашивкой фамильного герба, служившей по большей части меткой. Гермиона не могла решить, кого предать первой: себя или их?