Часть 8

Платье было идеальное, тёмно-фиолетовое, как чернильное небо перед грозой, с вышивкой серебряной нитью по подолу, настолько тонкой, что она казалась паутиной. Оно скользило по пальцам, будто живое, дышащее чужим воздухом не из этого дома. Бет держала его с почти религиозным выражением на лице. А ведь до того момента, пока Гермиона не подружилась с ней, она была из тех, кого с ранних лет учили говорить шёпотом в присутствии представителей фамильных гербов, а сейчас ведет себя, считай, как равная. — Готово, — говорила она с гордостью. — Так как королева прибудет лично, цвет подобран в соответствии с дворцовыми рекомендациями. Приглушённый, благородный, да и вы будете выглядеть в нём более чем достойно. Грейнджер молча кивнула. В детстве, до того, как она поступила в Хогвартс, в этом доме было неуместно благодарить: это тут считалось слишком личным и почти уязвимым, но Бет всё же задержалась. — Я только надеюсь, что… — горничная запнулась, посмотрев на голый манекен, будто искав у него одобрения, — вас отпустят все кошмары, которые снились в последнее время. — О чём ты? — Гермиона подняла взгляд с подола платья. — Когда вы только приехали, говорили, что… во сне бывает тяжело. А у меня дядя, который работает в той же сфере, говорил, что есть мягкие способы, чтобы забыть и… — девушка сделала паузу, — чтобы не чувствовать. Если хотите, я могу попросить… Силуэт. Тот самый в выручай-комнате, где воздух был тяжелее, чем перед злющей матерью. Он всплыл в памяти мгновенно, словно зная, что его позовут. Её будет до конца жизни преследовать тот кошмар детства, когда собственные родители решили подстроить тело дочери под свои требования. Именно в том самом месте, где сегодня она будет танцевать, мило улыбаться и кланяться. Гермиона отвернулась и поджала губы. Надо просто пережить этот вечер. — Все хорошо, тебе не о чем беспокоится, — ответила она, слишком быстро, слишком выучено. — На крайний случай, у меня есть магия. В этом… особом случае она помогает. Бет кивнула и отступила, для помощи в подготовке к королевскому балу.

***

Машина двигалась бесшумно, как карета-призрак, обтянутая звукоизоляцией. Как чёрный гроб, который не скрипит, чтобы не потревожить тех, кто спит внутри. Салон был затянут в перламутровую кожу, почти белую, с сероватым отливом, как слишком чистое мясо. Обивка сидений не поддавалась телу: она отталкивала, как будто говорила: «Ты тут временно, дорогуша, так что не привыкай». Гермиона сидела справа, мать — слева, на немного возвышенном сидении. Оно всегда было чуть выше — всё по протоколу. Даже в ночной полутьме у Маргарет как всегда прямая спина, опирающаяся не только на кресло, но ещё и на титулы. Пальцы, вытянутые и тонкие, лежали на округлившимся животе. Большой палец поглаживал ткань атласного платья механично, почти… умиротворенно. Взгляд уставлен в окно, в себя. Она не смотрела на дочь даже в отражении. Грейнджер чувствовала, как в горле нарастает сухой узел, пульс уже отбивал по ушам дробью, но било больше не сердце, а напряжение. Напряжение от воспоминаний. Стоило лишь чуть-чуть вспомнить прошлое, как оно медленно захватывало разум в свои тиски. Это первый раз за долгое время, когда они остались наедине, водитель же был отрезан от салона пластиковой перегородкой. Сегодня невозможно было это не вспоминать, учитывая, где они будут. Сначала девушка пыталась сидеть идеально, как учили. Но внутри начинало гудеть, как будто машина ехала не по дороге, а по внутренним нервам, и каждая мелкая кочка под резиной отзывалась импульсом в голове. Она помнила маленькую себя на махровом полотенце, яркий свет ламп над собой. Резкий запах спирта и ледяной металл, на который ее положили. Три врача, мать держащая за плечи и руки. Отец вышел тогда покурить, как всегда вовремя. Перед глазами был лишь один вопрос — зачем? Гермиона все же заговорила, не потому что решилась, а потому что невозможно было не сказать об этом сейчас, когда они повернули на до боли знакомую проезжую часть. — Почему вы тогда настояли на удалении? — голос старалась выдержать спокойным и ровным, пока машина продолжала двигаться, медленно, уверенно, как будто ничего слышала. Мать не ответила сразу. Гермиона перевела взгляд на её руки, тонкие запястья, идеальный французский маникюр. На безымянном кольцо, подаренное отцом, со стилизованным семейный гербом. — Почему, мама? — повторила тихо, ровно. Точно так же, как в кабинете психиатра, куда её водили после тех самых «операций». Только здесь, увы, не было ни дивана, ни диагноза. Мать не смотрела, только продолжала машинально поглаживать живот, видимо, это единственное, что сейчас имело для неё значение. Женщина повернула голову, но не резко, а будто что-то вспомнив. — О чём ты? — О родимом пятне… — она продавила ком дальше в горло, машинально сглотнув, — на груди. — А… Оно было некрасивым, — лицо Маргарет не изменилось, ни один мускул не дрогнул, — сложной формы, видимым, — произнесла женщина ровно, сдержанно, как врач, читающий диагноз. — С платьями даже с небольшим вырезом это выглядело бы ужасно. К тому же, это могло бы подпортить твою карьеру, видение тебя и нас. Гермиона чувствовала, как сердце не сжимается. Сжималось что-то глубже, слой за слоем, до самых костей. За окном проносились остатки города, крупинки фонарей — размытые, как в кошмарах. А мать продолжала: — У королевской семьи таких меток нет. Ни одного видимого пятна, это неуместно и это выбивается, а ты должна была вписываться. Последняя фраза стала ударом, пусть и мягким, но выбивающим воздух из лёгких. Вот оно. Причина. Не болезнь. Не риск. Не необходимость. Просто стандарт. Просто, чтобы подходила. Они выжгли из нее неудобное пятно, как лишнюю строчку из официального объявления. Подогнали под форму, под нужный силуэт. Чтобы никто не сомневался, что они достойны. Что она — часть их семьи. — Вот только мы не королевская семья, мама, — выдохнула Гермиона, тихо, но каждое слово, как стекло об мрамор — в дребезги. — Ты вообще задумывалась, каково было мне тогда? Лежать на том металлическом столе, без анестезии под лазером. Чувствовать, как меня там держат, как вы… держите… Я… — Закрой. Свой. Рот, — неожиданно прорычала женщина, её голос мгновенно стал низким, сдавленным, как у волка, чью стаю вот-вот раскроют из засады. Маргарет наклонилась ближе, но не дотрагиваясь. Она никогда не дотрагивалась. Её ярость проявлялась только в словах, острых, как перочинные ножи и холодных выверенных действиях, удобных только ей. — Я с твоим отцом столько лет строила всё. День за днём. Год за годом. Не для того, чтобы выслушивать от тебя это… неблагодарное хамство. Твоя жизнь — результат наших стараний, нашей жертвы. Ты живешь так, как большинство не может. И если в благодарность тебя просят соответствовать — ты должна. Без лишних вопросов. Машина резко свернула к частной дороге, ведущей к залу приема. Внутри остановилась тишина, но не спокойная, а та, в которой таились наточенные мечи. Оставалось только случайно сдвинуть ногу, чтобы напороться. Платье на коленях Гермионы выглядело теперь ещё бесцветнее. Королевский фиолетовый потускнел и далеко не от света. Они остановились с почти бесшумным толчком. Первой водитель открыл двери Маргарет и подал руку — так полагалось. Всё происходило в точном ритме этикета: поворот, наклон, выход, прикосновение — строго по протоколу. Грейнджер ждала. Секунду. Две. Слишком долго по любимым дворцовым меркам матери, но она не двигалась. Ноги будто приросли к земле. Пришлось заставлять себя, резко, почти механически, как если бы тело было с веревочками над головой, не своё. Пальцы зацепились за край двери. Туфля — на камень, и тогда она увидела… Здание поднималось перед ней, как старая легенда, чья кажущаяся слава не может скрыть запаха плесени. Слишком узнаваемый свод. Мраморный фасад, выложенный не по моде, а по какому-то замыслу хозяина. Здесь всё было выточено с точностью хирурга. Потому что именно здесь хирурги и жили и работали. Это было оно, то самое здание, тот центр, тот частный медицинский павильон при короне. Не больница. Герметичное место для «приведения в форму». Тут воздух сгущался, не из-за жары или удушающего корсета, а из-за того, что тело знало больше, чем разум хотел признать. Гермиона сделала шаг и сразу почувствовала как вверх от пяток прошла дрожь. Грудная клетка сжимается и звуки вокруг становятся глухими, словно её поместили в оглушенную комнату, где всё было таким далёким и искажённым. Головокружение появлялось не от волнения, это память давила на мозги. Вспышки. Холодный стол, жёсткий ремень на шее и запястьях. Запах хлорки и спирта. Невнятные команды врача и всегда одна и та же фраза: «Потерпи ещё чуть-чуть, это ради твоего будущего». Вот только будущее не спрашивали. Она сжимает губы. Дышит через нос, что становится ошибкой. Запах от стен всё ещё тот. Краска и антисептик. Они вошли в холл, где мрамор блестел и хрусталь звенел вместе с голосами гостей. Чьи-то знакомые фамилии, платья, ленты, фоновая музыка, пытающаяся стать усыпляющим заклинанием. Но Грейнджер почти не слышала, она шла за матерью, как будто была её тенью, продолжением полупрозрачной мантии. Маргарет не обернулась, пока не заметила, что дочь отстаёт. Она глянула через плечо с колющим, как серебряная булавка в шее, взглядом. — Только попробуй меня опозорить здесь перед королевой, Гермиона, — ледяной голос с чужой улыбкой матери служил идеальным фасадом для окружающих, вот только девушка не слышала, просто не могла. В ушах ритм сердца, смазанные крики с пересохшим ртом. Сжав кулаки настолько сильно, чтобы почувствовать хоть что-то, кроме паники, она ощутила боль. Повезло, что в Хогвартсе ногти немного отросли и сейчас служили единственным доказательством, что тело не из воска, что она чувствует, что ещё не умерла под слоем эмоций.

***

Ей было девять. Девять — идеальный возраст, чтобы запомнить навсегда, но недостаточно, чтобы понять, зачем. Гермиону вели за руку по незнакомому коридору. Рука матери была холодной, как чайное блюдце перед тем, как туда нальют горячий английский чай. На лице ровная улыбка, не по доброте, а как всегда по протоколу. — Мы идём на встречу с доктором. Он очень умный, он поможет. Врача звали «местный док» — так смеялся отец, когда они ждали приём. Смех был тугой, неестественный, гортанный. Как если бы он сжимал внутри что-то, что не должен был. Жалость? Интерьер роскошен, вырезанные колонны, мраморные ступени, даже воздух казался отфильтрованным, стерильным, как перед любой операцией. Разумеется, никто не сказал, что за этой красотой прячется что-то куда более опасное, чем простой «осмотр». Наверх по лестнице, сквозь коридоры, пахнущие слишком новыми духами и медициной, родители привели её в комнату. Мама с улыбкой постелила на металлический стол махровое полотенце. Тот самый акт заботы, который должен был сгладить всё дальнейшее. Грейнджер помнит, как мягкая, пушистая ткань всё равно не смогла спрятать холод металла, проникающий в кости. — Сейчас ты полежишь немного, помнишь, как недавно на пикнике, — сказала Маргарет. Пикник, конечно, почему бы и нет. Вместо пирожков стальные инструменты, вместо солнца лампы. Вдохновение прямо из детских кошмаров. Она легла, слушаясь, и помогла, когда с неё снимали легкую маечку под одобрительные кивки отца. Послушные дети дольше живут, интуиция к тому времени у неё уже была. На маленьком детском теле показалось ярко-бордовое родимое пятно, которое росло с каждым годом. А потом вошел он. Тот самый «местный док» с кожей, больше похожей на пергамент. На лице лёгкая усмешка, неестественная для того, кто лечит, она скорее подходила тому, кто доказывает точность расчётов. Мужчина взял что-то длинное, с металлическим блеском. Игла, толстая, без оправданий, с первыми словами, обращёнными к матери: — Начнём. Напомню, что такая операция проводится без анестезии, — он посмотрел на бледнеющую с каждой секундой Гермиону, — иначе ткани не смогут дать нужной реакции. — Да, я помню, — кивнула Маргарет, даже не посмотрев на дочь в этот момент. Девушка помнит первый укол лазера — в ключицу. Прямо в середину, отчего сердце от неожиданности запрыгнуло в горло. Девочка резко вздрогнула, тело хотело убежать, но чужие руки уже держали, предвидя побег: медсестёр и матери. Той самой, что обещала: «Тебя только посмотрят». Потом второй и третий выстрел прошли под крики, но звук как будто не выходил. Словно голос застрял где-то в пищеводе, как и воздух. Корсет из страха и обиды не давал вдохнуть. Окружение начинало мельтешить перед глазами. Лампы то приближались, то расплывались чуть вдаль и оттенки были уже не белыми, а зелёными. И всё это время врач бормотал себе под нос: — Не двигайся, сейчас чуть потерпим… пятно нестабильное, расплывается… Нужно сжигать с корнем. Сжигать… Грейнджер тогда впервые узнала, что её кожа может пахнуть жареным мясом. Каждая попытка вырваться оборачивалась сковывающей паникой, она не могла наполнить грудную клетку кислородом, словно ей поставили сверху камень. А на камне красовался фамильный герб. — Дыши, Гермиона, просто дыши, — шептала мать. — Всё будет хорошо. А Гермионе верилось с трудом, потому что тогда мать держала её за запястья и не отпускала. С момента начала таких операций врач приходит к ней во снах в тошнотворном белом халате и с тем же лицом, пытаясь снова взяться за старое и больное. Вот только на этот раз в выручай-комнате он был не в белом. И если бы она тогда в девять лет знала слово «травма», наверное, рассмеялась бы тихо в подушку, как это принято в хороших семьях. Потому что в их доме боль не называли болью. Ее оформляли в заявление, подписывали гербом и подавали на серебряном подносе.

***

Гермиона не помнила, как дошла. Только шаги: двадцать прямо, поворот направо, потом ещё пять, направо, два налево. Словно ноги двигались на старом автомате, завезенном из детства. Никто не остановил, никто и не взглянул. Уборная холодная и пустая, всё в ней было слишком чистым, как в музее. Фарфоровые раковины, отполированные пол и кабинки. Она забежала в самую дальнюю, захлопнула дверь, заперла и в тот же миг согнулась. Всё, что ела перед балом, вышло с шумом и кашлем. С унижением. К горлу подкатила горечь, а к глазам то, что в этом месте обычно звали «ненужной влагой».

***

После второго обжигающего выстрела пришедшегося снова на ключицу, девятилетнее тело сжалось само, без приказа, по инерции. Потом третий, а в четвертый она уже не кричала. Девятилетку можно сломать гораздо изящнее, чем взрослого. Но страшнее всего было не это. Не жгучая игла, не металл, не предательская дрожь в ногах. Кровь. Ярко-красная, алая, как не застывший сургуч на письме. Доктор выжигал очередной сосуд, а в голове это выглядело как что-то невозвратное. Что-то, что не должно было выходить, но теперь уже не вернуть. После очередного ожога она попыталась встать, будто тело за неё само решило: достаточно, мы уходим, но в ответ лишь рывок за плечо. Жёсткий и резкий. Затылок ударился о край стола с характерным звонким звуком железа, а в голове что-то зашипело. И только сейчас до неё дошло — она одна, по-настоящему одна. Потому что, когда открывала глаза, вокруг всё ещё стояли и никто не останавливал процесс, наоборот — лишь ускорили. Тогда врач нахмурился, будто перед плохо сработавшим экспериментом и сделал ещё три. Каждый со словами: — Потерпи, нужно поточнее, мне нужно глубже… Лучше бы Гермиона потеряла сознание, но девочка начала брыкаться, не героически, не эффектно, а как животное в капкане — судорожно, без такта. Кричала. Просила. Плакала. Им понадобилось мгновение, чтобы её удержать. Две медсестры схватили ноги быстро и без слов, как инструкцией прописано. А руки держала мама. Маргарет не ругалась, не кричала, просто… держала. Пальцы обхватывали тонкие запястья упорно и спокойно, с кольцом, с духами, с запахом лилии и ледяного апельсина. Женщина не давала свести руки на груди, чтобы защититься и закрыться.

***

Грейнджер помнит всё поминутно даже сейчас, спустя почти десять лет. С пальцами, вцепившимися в стену кабинки, с дыханием, сбившимся в сухие всхлипы, с голосом внутри, который шептал об успокоении и взятии себя в руки.

***

После двадцатого жгучего укола, как выразился врач, её решили немного порадовать. Протянули стакан с водой, пластиковый и прозрачный. С заломившимися краями, как было всё в этом здании — вроде бы аккуратно, но всегда оставляет следы. В тот момент вода казалась мутной. Губы дрожали, а вот руки нет, уже не трясло. Девочка втянулась в то состояние, в котором страх как литой слой бетона: не проходил, но и не рос. Просто существовал, как потолок, на который ты не смотришь. — Отдохни, — сказал кто-то, то ли медсестра, то ли мама, интонация у них была плюс-минус одинаковая — официальное участие. Гермиона отпила два глотка, их хватило, дабы понять, что горло царапало и изнутри тоже, словно лазерная игла добралась и до внутренностей, оставляя после себя рваные ткани. Но затем всё повторилось: стол, полотенце, металл, тот же свет, тот же «местный док». Изредка врач объяснял что-то Маргарет, плотно, чётко, по делу, как будто писал отчёт: — Родимое образование уходит только если перекрыть сосуды, нужно воздействовать на слои кожи, чтобы возник новый рост ткани… более плотный. Грейнджер уже не отвечала, только жмурилась и стонала, когда металлический наконечник снова и снова входил в то, что и так было мясом, а следующим всё прижигалось. Запах лжи и палёного порождали бессилие, упакованное во фразу: «потерпи, мы почти закончили». Грудная клетка тогда была не частью тела, а просто плоскостью в виде рабочей поверхности. Рельеф, с которым не согласен регламент, державший на всякий случай за запястья. Месяцы спустя, когда всё зажило и кожа затянулась, когда даже мама позволила не надевать повязку, всё вернулось. Тот же ромб, тот же цвет, та же паутинка сосудов вокруг — будто тонкие трещины на фарфоре, которые снова ползут вверх, к шее. Гермиона прятала это долго, научилась вставать раньше, чтобы самой переодеваться, использовала клейкую марлю, училась дышать так, чтобы ткань рубашек не прилипала к коже и не просвечивала. Ей хотелось просто оттянуть время, потому что знала: если увидят — повезут. Жаль, всё же увидели, случайно. Отец вошёл, не постучав, когда рубашка была распахнута. Он замер, она в ответ тоже. Скандал был не громким, просто бессердечным. — Как ты могла скрыть это от нас, Гермиона? Это просто неэтично, — отчитывала её тогда Маргарет. Этика, оказывается, может болеть не меньше ножевого. Её повезли в тот же вечер, без ужина и прощаний. Просто дали на сбор десять минут, включая ожидание машины. Сначала Грейнджер молчала, потом просила, потом кричала. В салоне её удерживала мать, на входе медсестры. А на столе уже не было махрового мягкого полотенца, просто металл. В тот раз Гермиона впервые билась по-настоящему: ногами, локтями, голосом. Как зверь, как человек, как ребёнок, которого никто не хотел слышать.

***

Девушка стояла у двери, будто перед зеркалом, не решаясь открыть. Спокойное выражение лица, заученная осанка, кисти рук спокойно держали клатч, который всё ещё отчуждённо болтался на тонкой цепочке через плечо, словно чужая вещь. Чуть отдышавшись, она наконец-то вспомнила — внутри мини-сумки, под двойным слоем шелковой подкладки лежала капсула с успокоительным. Положила туда с утра, про запас. На случай, если снова начнётся. И так как всё равно одной ногой уже где-то перед очередным срывом, надо бы использовать. Гладкая поверхность легко скользнула по горлу забирая вместе с собой надежду на покой, почти как прощение, в которое верилось с трудом. Теперь можно идти. Танцевальный зал был полон. Музыка отбивалась от мрамора, как вино, неловко разлитое по скатертям. Гостям это шло. Столы казались экспонатами из викторианской эпохи. Фарфоровые тарелки с тонкой исчезающей росписью. Сервиз был тяжелым, таким же ярким, отполированным до отражения. Повсюду букеты с миртом, почти без запаха. Гермиона двигалась, не касаясь ни людей, ни разговоров. Только пальцами водила по краю клатча, словно рулем, а она невесть зачем управляет телом среди гостей. Взгляд зацепился за мать. Она стояла вблизи главной колонны, с неизменной прической, натянутой, как улыбка. На ней — глубокий зелёный, не в знак силы, в знак принадлежности. Разговаривала с казалось бы незнакомой женщиной, всё также поглаживая живот. Но после того, как к ним подошёл Том, девушка узнала незнакомку. — Тётя, — сказал он, буднично коснувшись локтя той женщины. Всё встало на свои места. — Гермиона, — голос Реддла мягкий, как бархат со спрятанными иглами под ним, — вы позволите танец? — Мне кажется, я не в настроении… — девушка почти отказалась, улыбнулась, склонив голову. Но Маргарет обернулась, не резко, медленно. Как те, кто не может крикнуть, но умеет приказывать взглядом. А её собеседница опустила бокал слишком аккуратно. Нужно потерпеть ещё чуть-чуть. Грейнджер вздохнула, улыбнулась чуть шире и проговорила: — Благодарю за приглашение, мистер Реддл. Том увёл её в сторону, легко и уверенно, как будто танец был не формальностью, а частью большого, медленно разворачивающегося сценария. И Гермиона позволила, в каком-то смысле, ей это было даже удобно. Она ушла подальше от взгляда матери. В другой половине зала пока что больше никто не будет поправлять взглядом, не считывать каждый шаг, угол улыбки, форму склона плеч. Маргарет со способностью высекать недостатки даже из идеальных движений, осталась по ту сторону, словно за кадром. — Тебе нехорошо? — спросил Том, чуть склонив голову, голосом без заботы, где слишком много внимательности. — Ты выглядишь очень… бледной. Она не сразу ответила, но с чего бы ей выглядеть иначе? Девушка до сих пор ощущала кислоту на языке от рвоты, сколько бы раз ни полоскала рот холодной водой. А что ещё важнее — не было причин объясняться. Особенно перед ним. — Не припоминаю, чтобы мы с вами перешли на личности, — спокойно проговорила Гермиона, чётко, без излишеств в интонации. Том на секунду замер, не то от удивления, не то от удовольствия. Наверное, в его кругах грубость сдержанному тону ценилась выше всяких бриллиантов. Парень кивнул и быстро поправился в осанке. — Со мной всё нормально, — добавила Грейнджер чуть быстрее, чем стоило бы, закрывая тему, пока она не расползлась. Музыка продолжалась ещё мгновение, а затем резко оборвалась, будто её перерезали. Зал также остановился и слегка дрогнул. Вздохи, шорох платьев, лёгкие толчки и почти сразу волна восторженных возгласов покатилась в сторону парадных дверей. Девушка обернулась вместе со всеми, не из интереса, а потому, что так было правильно. В зал вошла королева. Хоть ничто и не изменилось от её появления, но все притихли ровно настолько, насколько велел дворцовый этикет. Она медленно шла, изредка кивая, в серебристо-сером слегка приталенном платье, с мерцающими вставками, как если бы ткань впитала свет прожекторов. Взгляд чуть выше толпы, полное осознание своей позиции — не обсуждаемое. Гермиона наблюдала за этим с нейтральностью, выученной с детства, слишком много лет её заставляли восхищаться, что бы она ещё могла. А возможно, так действовало успокоительное. Корона… Вечный символ чего-то, во что семья Грейнджеров никогда по-настоящему не входила. Взгляд скользнул дальше, она искала принцессу Диану, чьё имя звучало последним в представлении. Однако ни принцессы, ни даже принца здесь нет, лишь королева шла одна, сопровождаемая только молчаливой свитой и охраной. Связано ли их отсутствие с последними слухами, пока неизвестно. На дальнем возвышении уже приготовили высокий вычурный стул. Не по-императорски тяжелый, но выверенно выставленный так, чтобы весь зал попадал в угол обзора. Видеть — значит контролировать. Гермиона почти пришла в себя и даже смирилась бы со всем происходящим, если бы не он — хозяин дома. Сухощавый мужчина с прямой спиной и улыбкой, которая шла вразрез со здравым смыслом. Тот. Самый. Врач. «Местный док», который первым приложил к ней руку, когда она была просто девятилетним телом на столе, когда корка на груди рвалась спустя неделю, а мама шептала: «Потерпи». Медик стоял рядом с королевой и почти сразу же заметил Гермиону. В его взгляде ни капли вины, лишь интерес, как к лабораторному стеклу, из которого не всё вытекло. Мужчина сделал кивок слишком личный для чужого и слишком знакомый для человека, которого хочется забыть. Девушка застыла, мозг мгновенно взвинтился, когда по телу прошёлся жар, смешанный с отвращением. Она резко отшатнулась от Тома, голос молодого человека оставался где-то за спиной, приглушённый и неважный. Ноги сами повели её сквозь толпу, мимо бокалов и позолоты. Прочь. Дверная ручка туалета щелкнула и в полутьме Гермиона закрыла входную дверь, чтобы никто больше не посмел ворваться в её пространство. Знакомый запах лаванды, фарфора и дорогой косметики. Она уже собиралась свернуть в первую слева, как в зеркале что-то мелькнуло. На полу у дальней кабинки сидела женщина. Колени прижаты к груди, платье тёмное, струящееся, словно пролитая обида на мир. В приятных сердцу очертаниях лица Грейнджер узнала принцессу Диану. Гермиона замерла на секунду, а та даже не посмотрела, не вздрогнула, просто молчала. Наверное, знала, что вошедший не причинит вреда. Девушка присела рядом, тихо, как на скамью перед казнью в виде пятнадцати минут тишины. Без истерик. Без драмы. Только женщины, спрятавшиеся от зала, где достоинство жевали, как десерт. Гермиона заметила покрасневшие костяшки пальцев Дианы, они выглядели так, будто терлись о наждачку. Вспомнились заголовки газет, имя любовницы принца Чарльза, и глухой шёпот об изменах в зале. В любом случае, это не её дело. Грейнджер прижала колени и уткнула нос в платье, которое пахло мылом, цветочными духами и холодом. Тишина оборвалась резко, когда сквозь стену донесся голос матери: — Где она?! Мы уже должны идти к королеве! Грейнджер встала, Диана — тоже. Ни одна не сказала ни слова, обе просто умылись у зеркала, перекинулись взглядами, где было всё понятно без звуков. И этого хватило. Они вышли ровно, грациозно, как будто только что обсуждали погоду и инвестиции в нефть, как будто никто до этого не давился слезами на плитке. Гермиона только сделала шаг в сторону, как под локоть её схватила мать, а рядом встала тетя Реддла. — Да… я здесь, — кивнула девушка матери, идя следом. Смотрите. Целая. — Улыбайся чуть больше, — прошептала Маргарет. — И спину держи, ты сейчас в поле прямого взгляда. — Поворот головы на два градуса влево, если она заметит — будет сочтено за неуважение, — добавила леди Реддл. — Сейчас решается многое, очень многое. — Если королева благословит союз, он будет успешным для всех, — продолжила мать уже сквозь зубы. Грейнджер даже не повернулась, просто встала ровно, как учили. Так и стояла, смотрела на трон, а внутри наконец-то поселилась тишина, не та, где отдыхают, а та, в которой выживают. Хозяина дома поблизости не наблюдалось, отчего всё же было спокойнее. После приветствия ближних к короне, мать настояла на личном реверансе. Просто поклон, просто уважение, просто «не позорь семью». Три фразы и ни одна не касалась девушки. Она шагнула следом за Маргарет, ткань платья шуршала, как пергамент с приговором. Внутри было пусто, ни злости, ни страха. Она шла, не оглядываясь сквозь гулкую и наблюдающую толпу, и не увидела, как Том с Мираэль шли следом. У королевы всё было выстроено, даже свет ложился на неё аккуратно, словно щит. Грейнджер подошла, склонилась идеально, как учили. Реверанс на автомате до конца жизни останется в мышечной памяти. Диана сидела рядом, естественно, со стулом пониже, но со взглядом куда более располагающим и приятным. И в этот момент, когда тишина в зале застыла на вдохе, слова матери оборвали её: — Ваше Величество, моя дочь и юный мистер Реддл, — она слегка повернулась, чтобы подчеркнуть, кто стоит позади, — планируют пожениться. Мы были бы безмерно счастливы благословению с Вашей стороны… Это был как выстрел в тишине. В спину. Отцу это, мягко говоря, не понравится, он не планировал обнародование помолвки так рано. Вот только теперь всё сказано, а слово перед короной — клятва. Девушка взглянула на мать, касательно и быстро, как бьёт ток через ладонь, не оставляя следа, но слегка парализуя. Сказать что-то? Нет. Только натянутая улыбка, маской вшитой в кожу. Королева смотрела на неё, потом на Тома и снова на неё. Губы слегка дрогнули, а руки сложила вместе, как в молитве перед жертвоприношением. — Тогда буду ждать приглашения на вашу свадьбу в конце этого лета. — Разумеется, Ваше Величество! — Маргарет тут же расцвела и снова склонилась, будто слово «приглашение» уже значило подпись на договоре. Леди Грейнджер хотела уйти, забрав дочь, как вдруг рядом проскользнул силуэт. Новую фигуру перед глазами Гермиона заметила не сразу. Тонкий шлейф аромата теплого дерева, старой кожи и зеленого чая коснулся носа, когда справа присел на поклон Люциус Малфой. Мужчина подошёл вежливо, как змея к чаше — не спеша, зато точно зная, что яд в ней не его. — Ваше Величество, мадам, мисс, — ещё один плавный поклон. — Если позволите… Моя мастерская как раз в поисках проектов для высоких союзов. Ювелирная часть, конечно, — зачем-то уточнил он. — Благословение за вами, а детали можете предоставить мне. Маргарет кивнула натянуто, пока Мираэль с Томом молча наблюдали за всем. Гермионе же внутренне хотелось отшатнуться… Что делает маг в этом зале? Что тут делает Люциус с его фамильными традициями и угрюмыми кольцами из чёрного золота? И как вообще его подпустили к короне? Ни для кого не секрет, что бывший Пожиратель смерти, а возможно и настоящий, не очень-то лелеет магглов, учитывая отношение Драко к «не чистым» однокурсникам. Девушка поставила бы на его бизнес. Если королева, которая ничуть не удивлена его появлению, всё-таки одобрит, он получит доступ к светским бракам, а в дальнейшем это станет легальным поводом держать руку на пульсе власти, быть в курсе фактически всего. Мать едва заметно повела плечом, а её вздёрнутый подбородок будто говорил: «Наша семья не должна иметь к этому отношения». Она прекрасно была осведомлена о нём и его семействе. Мало того, что у отца был какой-то внутренний конфликт с делами и семьёй Малфоев, так ещё этот род принадлежал магии. А у неё в семье вся магия либо отрицалась, либо задавливалась на вдохе. Гермиона объясняла такую неприязнь к волшебству тем, что родители оба являются сквибами. Ведь отсутствие таких возможностей говорило о неполноценности. Поэтому внутри дома о магии в принципе старались не говорить, на ней ставили молчаливую завесу и игнорировали источник. Всё куда больше интересовались успехами в маггловской академии и дальнейшими перспективами, тем самым смещая фокус. Однако Реддла, который принадлежал к магическому миру, судя по всему, это не касалось. Маргарет, как и полагалось, выверенно сопротивлялась. — Конечно, мы с огромным уважением… — говорила она, вяло скрестив руки, при этом чуть поджимая губы, — но такие решения всегда требуют обсуждения в кругу семьи. Мы не можем позволить себе поспешности даже ради прекрасного… Никогда прежде слово «прекрасного» не звучало столь вымученно. Леди Грейнджер не заканчивала мысль, она устроила паузу, надеясь, что королева прочитает это, как тонкий намек, и позволит ей выйти из этой ситуации достойно. Вот только корона давно привыкла не отпускать тех, кого заметила. Королева, не теряя ни грамма царственного расположения, всё же слегка наклонила голову, а затем с тем же выражением, каким выносят одобрение на встречах парламента и объявления на юбилеях произнесла: — Аксессуары, которые делает семья Малфоев для наших заказов, — сказала она с лёгкой, хищной улыбкой, — всегда единственные в своем роде. Прекрасные вещи, и главное, — взгляд неожиданно скользнул по Гермионе, заставив мурашкам пробежаться по телу, — подчёркивают достоинства, — и финальный удар. — Я могу поручиться за этого человека, — королева снова сложила руки так, как складывают их над уже подписанным контрактом. Отказаться? Неэтично и очень оскорбительно. Почти как плюнуть в бокал королевского шампанского, даже если оно тёплое. Маргарет на мгновение обернулась к Гермионе, а затем кивнула, резко и без слов. Слов у неё больше не было, только тонкие линии на лице и что-то сжавшееся в челюсти. Внутри же девушка цвела, тихо, почти осторожно, как ядовитый ландыш под тонким слоем снега. Впервые за вечер она почувствовала, что внутри что-то мерзко ликовало, она ощутила себя ребёнком, который наконец увидел, как взрослые теряют контроль. — Если позволите, — Люцуис не медлил, — я свяжусь с вами позже, не отниму лишней минуты. Просто снимем мерки, а остальное я возьму на себя, конечно, если уважаемые леди Грейнджер и леди Реддл позволят, — он улыбнулся тонко, сказав всё легко, как будто делал одолжение. Но в его словах была ошибка. Небольшая, но фатальная. Маргарет вряд ли планировала с ним встречаться. У неё на лице даже морщинка чуть дрогнула, именно та, которую она пыталась спрятать под кремом с ядом змеи. Том же стоял рядом, не вмешиваясь, но его довольное лицо раздражало больше, чем вся мнимая невинность матери. Взгляд, в котором читалась тихая победа, вызывал желание вылить на него бокал воды или теплого шампанского, а если повезет, то какое-нибудь проклятье. Теперь у него официально не будет соперников, а значит, можно расслабиться. Когда приём окончился, и всё свернулось в свиток приличий, Гермиона коротко попрощалась с Реддлом и его тёткой без единой эмоции. На улице, выдыхая облачко пара в слегка подмороженную ночь, она первой села в машину, закрыла дверь и сжала клатч, пока Маргарет садилась рядом. Водитель только тронулся, а в голове поселилась очередная мысль. — Ты задумала это с самого начала? — спросила Грейнджер, глядя в окно, будто адресовала вопрос стеклу. — О чём ты? — губы матери приподнялись в идеально холодной дежурной улыбке с простительно-невинным взглядом, как у кошки, у которой из пасти всё ещё капала кровь. — Зачем ты вмешиваешь в это королеву? Маргарет не ответила сразу, сначала поправила серьгу, потом посмотрела в темноту за машиной. — Гермиона, — сказала она спокойно, — королева, считай, благословила твой брак, что является огромной честью. Это просто чудесно! Твой отец будет очень рад. Рад… Это слово звучало так, будто его вырезали из инвентарной книги. Девушка смотрела на мать, вглядываясь в женщину, которая когда-то держала её за запястья, пока врач вгонял иглы в грудную клетку. А теперь она же держала поводья жизни дочери и её абсолютно не волновало мнение Грейнджер. Очередной безрезультатный разговор.

***

Ванная наполнялась паром, будто пыталась спрятать Гермиону от мира. Они приехали поздно, в два часа ночи, и отец уже давно спал, так что «радостную» весть Маргарет скажет ему наверняка за завтраком. Всё, что хотелось после напряженного вечера — расслабить мышцы и голову. Растворить волнение и смыть его в канализацию. Лёгкое отчаяние смешивалось с запахом жасмина, а ещё с тем странным мылом, которым пользуются в Хогварсте. Гермиона сидела в воде по плечи, запрокинув голову на край. Вода была горячей настолько, что кожа на плечах и коленях покраснела, пытаясь напомнить о том, как выглядит кровь под кожей, когда она хотя бы своя. Глаза полуприкрыты, влажные волосы прилипали к шее, спине, вискам, будто тоже пытались спрятаться. «Отец будет доволен», — снова сказала Маргарет, когда они подъезжали к дому, сказала так, будто выносила из ювелирного бутика кольцо, а не приговор для собственной дочери. — Гермиона… всё в порядке? — голос Бет аккуратен, словно тонкая кисть по хрупкой фарфоровой поверхности. Сама же она осторожно выглядывала из-за двери, не решаясь войти. — Да, всё хорошо, — сухо ответила Грейнджер, а потом тише добавила: — Они ведь просто от меня избавляются, да? — горничная молча зашла, получив непрямое разрешение на вход. — Ну скажи, если родится мальчик, тогда я буду больше не нужна. Мама сегодня же подписала мне билет в семью Реддлов. Вот и вся моя ценность — выйти замуж, родить и исчезнуть, — казалось, в голосе ноль истерики, лишь саркастичный смешок и усталость, настолько плотная, что ложилась тяжёлым одеялом на грудь. Девушка чуть приподнялась, обняв колени. Кожа скользила, пальцы слегка дрожали, а на ключице тонкий багровый след от перетянутой цепочки клатча. — Знаешь, сколько раз я слышала от матери: «Ты должна»? А знаешь, что это значит на деле? Улыбаться, когда тебя полосуют, благодарить, когда тебя продают как скот, и молчать, когда всё внутри уже кричит, — она повернулась к Бет. — Как ты это выдерживаешь? — Я… служу, Гермиона. Я обязана, — девушка отвела взгляд в сторону, не в силах сказать большее. — И я наверное тоже… Обязана, — Грейнджер вскинула голову. — Но я же не просила быть частью этого… всего? Я просто хочу жить. Хочу остаться собой. Хочу просто остаться! — она призналась самой себе хотя бы в этом, ударив ладонью по воде. Всплеск, брызги на Бет, на плитке. — Простите… — едва слышно раздалось со стороны горничной, — но с вашей свадьбой я вряд ли могу чем-то помочь. — Просто… побудь рядом. Я… не могу одна. Не сегодня. Бет не сказала ни слова. Она просто осталась, как страж, как зеркало и как единственный свидетель признания, которое долго томилось внутри и наконец завоняло палёным. Пока Гермиона сидела в воде и рыдала так, как умеют только те, кого уже выдрессировали плакать без звука, в груди было пусто, в глазах солёно и горько, и только вода сохраняла ещё тепло, но и оно вскоре начинало исчезать.