Часть 17

Коридоры поместья Малфоев впитали в себя слишком много шёпота и слишком много шагов. Но с появлением новой охраны для Гермионы эти стены будто сдвинулись ближе, сжимая глотку. Мужчина был крупнее Драко: плечи широкие, шаги тяжёлые, движения неторопливые, но с той самой тягучей силой, как у зверя, знающего, что жертва всё равно не уйдёт. На лице грубые черты, застывшая ухмылка, пожелтевшие и слегка сощуренные глаза, словно он видел людей насквозь. — Ну здравствуй, красавица, — протянул Пожиратель в первый же вечер, облокачиваясь на дверной косяк её комнаты так вальяжно, что казалось, будто Грейнджер его собственность. — Я ещё тогда тебя заприметил, на собрании. У Гермионы в животе всё сжалось в тугой узел. Собрание… В голове сразу возникла мерзкая картинка, как она стояла полуголая, под взглядами Пожирателей, а этот тип, наверняка, ел её глазами, когда девушка показывала клеймо на ключицах. Она непроизвольно гадала, хоть это и было очевидно, когда именно он обратил внимание: до того, как платье упало с плеч или уже после, когда Люциус отошёл, доказывая свою правоту? Мужчина ухмыльнулся шире, будто прочитал её пугливые мысли. — Тяжело было, да? Хотя, думаю, оно того стоило. Такие, как ты, редко попадаются. Слова капали ядом, оставляющим ожоги на коже. Грейнджер отвернулась, стиснув зубы, но вонь его дыхания, дошедшая через половину комнаты, и эта сальная усмешка, словно впились в затылок. Так прошли два дня, за которые Драко ни разу не появился. Ни шагов в коридоре, ни стука в дверь. Тишина в качестве наказания. Гермиона думала, что Малфой мог обидеться: на слова, за то, что назвала его больным ублюдком, за то, что прошлась по самому больному. А теперь это её кара? Организованная ли Драко, или судьбой, она не знала, но приняла её, как должное. Только смирение рассыпалось быстрее, чем хотелось бы, потому что новая охрана становилась всё навязчивее. Неуместные шуточки, взгляд, скользящий по фигуре слишком открыто, тянущиеся паузы в разговоре. — Может, развеем скуку, малышка? — однажды он наклонился слишком близко, от низкого шёпота к горлу подступила тошнота и каждый раз, когда охранник смеялся своим низким хриплым голосом, Гермиона чувствовала, как стены слегка подрагивали. *** Грейнджер заметила, что иногда, раз в несколько дней, подвеска «отдыхала», будто отключаясь. Этот короткий час был единственной возможностью дышать без ощущения чужого пристального взгляда. В тот вечер мысли не давали покоя, как ржавые цепи, скрипящие при каждом движении. Гермиона сидела у окна, сжимая в пальцах кулон с глазом, и ждала того момента, когда зрачок затуманится, взгляд застекленеет и это отвратительное «наблюдение» хотя бы на час исчезнет. Малфоя до сих не было видно. Неделя тянулась вязкой болью. Ни письма, ни слова, ни даже взгляда в приоткрытую дверь. Драко оставил её одну, пока вина грызла изнутри; да, она ударила, сказала самое жестокое, задела его мать, наверняка это было хуже ножа в сердце. Но всё равно: не он ли должен был понять, что за этой злостью стоял страх? Не он ли должен был вернуться и устроить очередную разборку, после которой все было бы, как прежде? Не он ли должен спасти? Вот только вместо него рядом оказался другой. Пожиратель смотрел на неё взглядом охотника, перед которым бегала свежая беззащитная дичь. Его ухмылки, грязные шуточки, нарочито долгие взгляды на изгиб шеи, грудь, на руки, на рот — всё это создавало постоянное напряжение в пространстве. Гермиона терпела неделю. Неделю, в течение которой каждый намёк провоцировал появление желудочного сока на корне языка. Она пыталась отшучиваться, молчать, уходить в сторону, но внутри нарастало ощущение, что она загнана в угол. Наверное, тогда ей пришёл в голову план. Не блестящий, не хитроумный, а отчаянный и опасный. Если глаз спал хотя бы час, то этого было бы достаточно для побега. Раз собственное тело воспринимается как товар, Грейнджер сделает его приманкой на своих условиях. Девушка дождалась дворецкого, который приносил завтрак и обед в комнату каждый день. Он был довольно высокого роста, поэтому Гермионе всегда приходилось заглядывать ему в глаза снизу. — Мне нужно что-то… — голос дрогнул под пристальным и что-то заподозрившим взглядом, но она продолжила, не меняя интонацию. — Я не сплю последние несколько дней. Амулет… он не даёт мне отдохнуть. Я чувствую, что скоро сойду с ума. Прошу, дайте хоть немного снотворного или того, что поможет мне уснуть. Дворецкий не сразу ответил, потому что почти сразу же подошел охранник с вопросами, чего это она болтает с теми, кому не положено вообще рот открывать. Но мужчина долго смотрел на неё, будто решал: жива ли ещё девчонка или уже сломана. Потом кивнул и, конечно же, всё доложил Люциусу. Вечером ей принесли маленький пузырёк с белым порошком. — Здесь чайная ложка, разбавьте в тёплой воде и выпейте в постели, — строго сказал дворецкий. — Иначе рухнете прямо на пол. Грейнджер кивнула, поблагодарила, хотя внутри всё закипало от ненависти. Дальше предстояло самое трудное — сыграть. А Гермиона немного отвыкла давить в себе эмоции и показывать на лице то, что нужно. Когда Пожиратель снова начал отпускать свои мерзкие подколы, находясь с ней в закрытой комнате, она не отвела взгляд, наоборот, слегка улыбнулась. Улыбка вышла чужой, она маской легла на лицо, но этого оказалось достаточно. — Смотрю, ты не такая уж и невинная, как делаешь вид, — ухмыльнулся пожиратель. — А может, я просто устала притворяться, — ответила девушка тихо, специально смягчив голос. Мужчина прищурился, слегка нахмурился, а потом загоготал. Его глаза вспыхнули интересом, в котором не было ни капли уважения, лишь голод. Флирт оказался грязной игрой в кошки-мышки. Охранник бросал пошлости, пока Гермиона отвечала намёками. Он приближался, а Грейнджер делала шаг в сторону, но так, чтобы это выглядело маняще, без отвращения. Каждый взгляд, каждый вздох становились наживкой. — Вот это да… — протянул Пожиратель, скользя глазами по ней, словно по качественному, но не дорогому товару на рынке. — Я думал, очередная гордячка, а ты, оказывается, тоже умеешь быть податливой. Девушка стиснула зубы, но позволила себе только чуть прикусить губу, будто в нерешительности. И этого, наконец, хватило. Он клюнул. — Подожди здесь. Принесу у меня в запасах бутылку… вина. Настоящего. Отметим твою смелость, — сказал охранник, сально ухмыляясь. Он вышел, громко хлопнув дверью. И только тогда Гермиона позволила себе дрожать, руки тряслись так, что хрусталь из шкафчика в углу звякнул, когда она потянулась пальцами к стаканам. Но она всё равно решила продолжать, взяв два маленьких бокала на другой полке. Протёрла стекло краем рукава и на секунду показалось, что глаз на груди снова ожил, потому что зрачок дрогнул. Девушка зажала подвеску ладонью и прошептала: — Только не сейчас. Прошу… В комнате стояла напряжённая тишина, прерываемая лишь дыханием Гермионы. Подвеска на груди с мерзким глазом наконец-то окончательно застыла. Грейнджер даже боялась поверить в удачу. Казалось, стоит только глубже вдохнуть, как зрачок дёрнется, но, слава богу, он спал. Девушка действовала быстро, встряхнула маленький пузырек и обильно посыпала порошком стенки одного из стаканов. Белёсый налёт тут же схватился тонкой пылью, словно иней цеплялся за стекло. Вид был пугающе очевидный. «Он заметит. Господи, он точно заметит», — Гермиона нервно прикусила губу и на секунду закрыла глаза. — «Нужно отвлечь и ещё лучше сыграть». Дверь распахнулась, и в комнату вошёл Пожиратель. В руках у него была тёмная бутылка вина, на лице — мерзкая ухмылка самца, уверенного, что его ждут с нетерпением. — Ну что, леди, отметим твою первую ночь послушания? — проскрипел он, захлопывая щеколду и проходя внутрь. Сердце Грейнджер ушло в пятки, но тело действовало само. Девушка шагнула к нему, склонила голову в сторону, сделав вид, будто улыбается. И прежде, чем мужчина успел поставить бутылку на стол, она села ему на колени. Ноги обхватили его бёдра, ткань платья натянулась и предательски скользнула выше. Мужчина замер на миг, а потом хрипло засмеялся. — Ого, а ты, значит, умеешь удивлять. Гермиона же внутри кричала от отвращения, чувствуя под собой его возбуждение: грубый, настырный, мерзкий член, упирающийся прямо в неё через слой одежды. Хотелось вскочить, сорвать с себя кусок кожи, и постирать раз так десять, лишь бы стереть это ощущение. Но нельзя. Ради побега придётся терпеть. Девушка завела руки ему за голову, пальцы скользнули по жёстким коротким волосам и опустились к круглым плечам. От него исходил резкий запах: смесь дешёвого табака, лёгкого перегара и чего-то кислого, от чего мутило, выворачивая желудок. Грейнджер стиснула зубы, изображая мягкую покорность. Мужчина уже начал лапать её за бёдра, когда девушка протянула руку за его спину к столу и на ощупь схватила бокал. Медленно, не давая себе дрогнуть, подняла бутылку и аккуратно наклонила горлышко, пока он жадно втягивал запах кудрявых волос. Тёмная жидкость стекала по стеклянным стенкам, смывая снотворный порошок, и белёсый налёт исчезал, растворяясь в густом вине. «Ещё немного… ещё чуть-чуть». Она склонилась ближе к нему, будто собиралась прошептать что-то на ухо. На самом деле Гермиона всматривалась в стекло, пока всё лекарство окончательно не смоется. Только когда половина стакана скрылась под рубиновым блеском, она позволила себе выдохнуть. Волнение чуть отпустило. Внутри было так же мерзко и противно, но хотя бы одно он не заметил, и теперь это вино стало оружием. Знакомый запах алкоголя ударил в нос: густой, тяжёлый, с металлическим оттенком. — Только за нас двоих, — голос Грейнджер дрожал, но в нём слышалось обещание чего-то большего. Пожиратель облизнул губы, ухмыльнулся так, что захотелось врезать кулаком, и одним махом выдул бокал. Капли потекли по подбородку, пачкая воротник. — Хе… девочка… — он пробурчал, пытаясь схватить её за грудь, но пухлые пальцы с каждой секундой становились ватными, руки обмякли, а голова клюнула вперёд, дыхание сбилось. Мужчина рухнул на спинку кресла, захрапев, как скотина. — Спи, — прошептала девушка едва слышно. — Надеюсь, больше не проснёшься. Гермиона соскользнула с его коленей, сердце билось так, что стучало в висках. Ноги подкашивались, но она заставила себя наклониться к нему снова, чтобы порыться в карманах. Шершавый материал мантии, запах пота и вина резал ноздри. Пальцы дрожали, пока не наткнулись на гладкую поверхность. Палочка. Секунда и по венам пронёсся лёгкий электрический заряд. Грейнджер едва удержала стон облегчения. Боже… наконец-то… тепло магии… Соприкосновение с миром волшебства дало надежду на что-то большее, чем существование в четырёх стенах до судного дня. Она вцепилась в древко, как в единственное спасительно-живое. Щёлкнул замок. Дверь поддалась, но девушка не побежала сразу. Накинула на себя чёрную мантию, пахнущую сыростью и табаком. Сняла ожерелье с глазом, накинув его на спящего охранника так, чтобы взгляд был направлен в комнату и всё выглядело так, словно пленница просто заснула в кресле. Она шагнула в коридор, зачем-то задержав дыхание. Темнота. Длинные коридоры, тяжёлые шторы, свет свечей, который дрожал и создавал шорохи, словно кто-то всё время шёл за ней. Она кралась, прячась за шторами, скользя, как тень. До лестницы оставалось всего ничего, когда чья-то рука резко схватила её за локоть, разворачивая к себе — дворецкий. Его глаза были внимательными, холодными и сразу скользнули вниз, ища ожерелье Волдеморта. Он всё понял… — Леди… — начал мужчина тихо. Гермиона не дала ему договорить. Палочка дрогнула в руке, и заклинание вырвалось само собой со смесью страха и отчаяния: — Империо. Мужчина замер, хватка ослабла, пальцы отпустили острый локоть. Ещё один взгляд остекленел, и Гермиона поняла, что либо она сбежит сейчас, либо никогда. Грейнджер выдернула руку и рванула по лестнице вниз. Юбки путались, дыхание сбивалось, волосы выбивались из причёски. Каждый шаг отдавался эхом по дому, будто всё поместье в любую секунду могло закричать о побеге. На удивление, никого больше на пути она не встретила. Беги. Беги. Холод кусал кожу так, будто хотел сорвать её слоями. Морозный воздух впивался в лёгкие, каждый вдох был словно лезвие, оставляющее трещины внутри. Гермиона, едва дыша, пробежала по двору, где ещё недавно отчаянно защищалась от Нарциссы. Кусты роз, сейчас покрытые инеем, всё так же казались ловушкой, белые шипы вспыхивали в лунном свете, будто клинки. Под ногами хрустел снег, вязнув в подоле платья, и казалось, что каждая секунда тянется вечностью. До ворот оставалось всего ничего. Высокие кованые створки темнели впереди с ледяными узорами, словно манили границей и ждущей за ней свободой. Гермиона бросилась вперёд, почти слыша в ушах грохот сердца, а в голове единственную мысль — бежать. Но слева раздался голос, тот самый, от которого застывало всё внутри, стоило лишь услышать. Не крик, не угроза, а спокойный, хищно-ленивый, будто он ждал её здесь уже давно: — Далеко собралась, Грейнджер? Девушка замерла на полушаге, будто в грудь ударили чем-то тяжёлым. Голос Драко. Узнаваемый до дрожи в костях, до ноющей боли в животе. Она медленно повернула голову. На скамейке, припорошенный снегом, сидел Малфой. Курил. Пепел падал на белую поверхность, оставляя чёрные следы. Он раскинул руки по металлической спинке в лениво-расслабленной позе, как хозяин ситуации. Луна очерчивала его лицо, дым клубился в холодном воздухе и пахло вишнёвым табаком, сладко и жгуче одновременно. Парень не поднимался, не тянулся за палочкой. Просто сидел и смотрел на неё. Взгляд пронзал сильнее, чем мороз, заставляя замереть и дрожать не только от холода. Сигарета вспыхнула алым в его пальцах, и в тишине слышалось, как он медленно выдыхает дым в сторону, не сводя с неё глаз. Гермиона почувствовала, как ноги налились свинцом. До ворот оставалось всего несколько шагов. Всего несколько шагов до свободы, но Драко сидел как раз на линии пути. Он знал. Он ждал. И эта ночь, и план, и надежда — всё в одно мгновение превратилось в тонкий лёд под ногами, готовый треснуть и расколоться от любого движения. Гермиона решилась действовать быстро и палочка сжалась в пальцах прежде, чем мозг успел сообразить всё до конца, собственное заклинание выстрелило в сторону Малфоя. Это был сиреневый, резкий остолбеней, острый, как трещина ночной ледяной корки на луже. Она надеялась на секунду, на долю секунды, что свобода близко. Но удача рассмеялась ей в лицо, а вместо спасения заклинание отскочило от тёмного силуэта Драко, точно от брони, и вернулось к ней обратно, ударив по плечам, как плетью, и выбивая из рук древко. Гермиона опешила так, что всё потемнело. Грейнджер застыла, и нога предательски подогнулась, снег крошился под коленом, а потом тело просто рухнуло и взгляд уткнулся в морозное небо, где звёзды горели холодным стеклом. Смех проскользнул по двору мерзким эхом. Он присвистнул коротко, точно флейтой с парочкой идеальных нот, затем добавив голос, как решающую партию: — А ты, отчаянная, Грейнджер… — не было ни злобы, ни жалости, только сухая оценка. — Жаль, очень жаль, что твой противник — человек с артефактами собственного изготовления. Пусти ты в меня «аваду», я бы, скорее всего, уже сдох, зато простецкий остолбеней, как щётка по стали. Парень встал и подошёл, опустившись рядом так, что его лицо оказалось на расстоянии дыхания. Не ближе, но достаточно, чтобы почувствовать более сильный вишнёвый запах табака и холод металла в его голосе. Малфой склонил голову и осмотрел, как её тело лежало на снегу, как серая ткань платья прилипла к плечу, как волосы растрепались и в них запутались мелкие иглы инея. Рука Драко прошла по её щекам, не касаясь, как будто проверял, осталось ли от нее хоть какое-то тепло. — Надеюсь, ты теперь понимаешь, — сказал тихо Малфой, где каждое слово становилось выстрелом, — я буду возвращать тебя в этот ад столько раз, сколько потребуется. Думаю, это достойно «больного ублюдка», — добавил он с выверенной язвительностью. — Что скажешь? Ах да, точно… Её горло зажало. Слёзы прорвались, горячие и тягучие, и вместо боли в груди — разрывающая обида. Не за растёрзанное тело, а за растоптанное достоинство, за предательство, за то, что он стоял сейчас тут, спокойно наказывая словом за словом, как будто обсуждал погоду. Девушка хотела плюнуть в него, хотела крикнуть, чтобы все услышали, но голос осел в горле, и вместо ругани вырвался только тихий, испуганный вздох в виде едва заметного облачка пара. Драко не взял её на руки, а ткнул палочкой лёгким почти движением. За ним внезапно потянулась невидимая нить. Заклинание скользнуло по снегу, обмотало застывшую лодыжку цепкой змейкой, и без лишнего шума магия подтянула её к ногам Малфоя. Драко неспешно повернулся и потянул Гермиону за собой, таща по земле. Снег заворачивался в воротник мантии, песок под ним смешивался с кудрявыми волосами, мороз щипал щёки, платье прилипало к коже, оставляя неприятные ощущения. Грейнджер чувствовала каждое прикосновение земли к щеке, слышала хруст снега, ощущала, как саднило в затылке от удара. Девушку волокли по холодной земле, будто заваленную дичь на ужин. Парень, словно читая мысли, позволил себе ещё одну отстранённую фразу: — Пойми, — сказал он почти шепотом, когда затащил Гермиону на каменную дорожку, — я не играю в доброго принца, Грейнджер. Это не бал, к которым ты привыкла. Я возвращаю тебя туда потому, что так нужно. Потому что мне это выгодно. Потому что ты — инструмент. Болото обиды внутри копилось и разрасталось, но где-то глубоко что-то щёлкнуло: не готовность сдаться, а железное решение. Сбоку скользнул серебристый отблеск ворот впереди, который был секунды назад почти в руках. Девушка пыталась пошевелить хотя бы пальцами, чтобы судорожно вцепиться в край платья, и пытаться хоть немного притормаживать. «Прошу, хоть одно движение, хоть одну попытку». Драко молча дёрнул её к парадным ступенькам. Грейнджер должна выбраться отсюда, даже если это будет стоить всего. Даже если придётся запятнать руки. Даже если придётся сделать то, что пугало больше всего. Снег скрипел под подошвами ботинок, ветер рвал лицо и колол кожу, а Малфой, не поднимая глаз, открыл двери и затянул девушку внутрь поместья, где свет свечей казался надменнее обычного. Парень остановился перед лестницей. Тёмный пролёт вверх будто проваливался в сам себя, воздух здесь был сухой, пах пеплом, медью и чем-то неживым. Девушка не могла пошевелиться, словно сверху на неё давила толща воды. Тогда Драко, раздражённо выдохнув, всё-таки махнул палочкой. Тело девушки мягко поднялось над полом, как марионетка, безвольно, с раскинутыми руками, и в платье, пропитанным талым снегом. Он поднимал её по ступеням без усилий, но с каким-то звериным, скрытым раздражением, будто каждый шаг выдавливал из него остатки терпения. Внутри у Гермионы всё звенело. Под полами его мантии вился холод, тянулся по перилам, как дым. Она ощущала, как воздух сжимал ей грудь, а чужая магия подхватывала и несла вверх, без возможности сопротивления, без права даже опустить взгляд. Поместье, в которое Грейнджер возвращали, не походило на дом, скорее, на гигантскую гробницу из мрамора, такую холодную и бездушную, пропитанную запахом разбитых надежд. Потолки уходили в темноту, коридоры казались бесконечными, и в каждом отражении на полированных полах мерцало что-то чужое. Свечи горели холодным жёлтым пламенем, отбрасывая длинные, уродливые тени, пока за окнами начиналась метель, терзая голые ветви, будто пыталась пробиться внутрь. В первые дни Гермиона думала, что Малфоймэнор — просто красивое, старое поместье с историей. Теперь оно выглядело как живой организм, который дышал, слышал и наблюдал. Каждый звук отдавался в сердце тупой болью. Каждый угол хранил чей-то шёпот. Драко молчал. Издал только резкий выдох, когда втащил её в комнату, прервав гул шагов. Дверь хлопнула глухо, как крышка гроба. Воздух в спальне был затхлым, тяжёлым, пах пролитым вином и старым деревом. На кресле напротив кровати, с полу-расстегнутой рубахой и открытым ртом, храпел Пожиратель. Его щека блестела от слюны, капающей на грудь, а мясистые пальцы всё ещё вяло сжимали пустой бокал. Малфой не сказал ни слова. Только дёрнул палочкой, и замершее тело медленно опустилось на край кровати. Ткань под ней была холодной, влажной от растаявшего снега, и Гермиона почувствовала, как по спине прошёл молниеносный ток то ли от холода, то ли от стыда. Парень подошёл к охраннику и сорвал ожерелье. Звук цепочки был громким, звенящим, слишком живым для этого места. Подвеска с глазом дрогнула, зрачок дёрнулся, словно пытался сообразить, где находится. Драко даже не моргнул, просто рывком закинул цепочку на шею Гермионы. Теплый металл почти сразу же впился пиявкой прямо в нежную кожу. Она судорожно вдохнула. Глаз открылся. Узкий зрачок повёл вбок, потом вверх, и замер прямо на лице Малфоя. — Хватит реветь, — сказал он ровно, не повышая голоса. — Ты знала, на что шла, ещё на балконе. Всё прекрасно понимала, Грейнджер, по крайней мере должна была, — он говорил это без эмоций, будто рассуждал о погоде на завтра. — Какой смысл теперь ныть, если тебя решили использовать по назначению? Гермиона почувствовала, как внутри что-то ломается. Как будто эти слова разорвали последнюю тонкую нить, связывающую её с той, кем она была раньше. Она смотрела на него снизу вверх с плывущим от слёз взглядом, вся картинка смазалась, и Грейнджер не видела, с каким выражением на неё сейчас пялились. — Практически с твоего согласия, — добавил парень уже тише. Он отвернулся, будто не хотел видеть, как глаза у неё снова наполняются слезами. Ему и не нужно было, подвеска на шее сделала это за него. Малфой заметил это движение, метнул короткий, ледяной взгляд на ожерелье, и дверь захлопнулась. Гермиона осталась одна. Храп пьяного ублюдка звучал, как издевательство. Глаз шевелился, поворачивался туда, где она сидела, прижимая колени к груди, когда растаяло заклинание. Грейнджер впервые поняла, что это место и люди здесь будут пытаться сделать всё, чтобы оставить её здесь. Снаружи завывал ветер, гремели ставни в соседней комнате, будто кто-то бился в закрытые окна. А она просто сидела на холодной кровати, чувствуя, как ожерелье постепенно нагревается, будто втягивая дыхание в себя. После той ночи, когда всё пошло наперекосяк от опрометчивого побега до своего тела на кровати и ледяного взгляда Драко, поместье вновь затянуло на ней цепи. Только в этот раз ещё крепче. Пожирателя, который заснул на посту, наказали быстро и показательно, Гермиона не знала, как, но по тону разговоров в коридорах поняла, что жив остался наполовину. На его место снова поставили Малфоя. Круг замкнулся. *** Грейнджер почти перестала появляться в своей комнате. Теперь домом стала семейная библиотека Малфоев. Место, где пахло старыми страницами, чернилами и пылью времени, — единственное, где не тошнило. Книги не задавали вопросов, не смотрели с укором, не прикасались. Их шелест заглушал тревогу, бумажное дыхание создавало иллюзию, что мир по-прежнему подчиняется правилам логики и чьей-то доброты. Она усаживалась в глубине зала между двух старых шкафов из чёрного дерева, и окружала себя сказками. Именно сказками, детскими, наивными, о храбрых рыцарях, ведьмах, которые не были злыми, и девочках, которым удавалось сбежать. Иногда даже удавалось поверить, что всё под контролем. На пару страниц. А потом реальность возвращалась. Сначала тошнотой. Потом головокружением. И снова рвотой. Гермиона поняла, что беременна, не сразу. Точнее, не хотела понимать. Тело дало знать раньше: на утро после возвращения, когда Грейнджер просидела два часа на холодной плитке у унитаза, держась за живот, тихо выдыхая и стараясь удержать остатки обеда. С тех пор туда бросало каждые несколько часов. Запах еды, людей, даже чистых помещений — всё вызывало отвращение. Кроме книг. Запах чернил стал спасением, только бумага не вызывала рвотного позыва. Получался парадокс, потому что магия слов спасала от физического распада. Девушка научилась прятаться между полками, сжимая живот, словно боясь, что кто-то услышит биение под её ладонью. Там, где раньше она искала ответы в формулах, теперь искала утешение в сказках. Сказках, где чудовище всегда любило, где герой возвращался, где добро хоть раз выигрывает. Может, мать Грейнджер тоже так сидела? С тем же страхом? С тем же ужасом от незнания, что с ней сделают дальше. Такие мысли вызывали лишь лёгкую усмешку. У Маргарет была совсем другая история, как минимум, потому, что никто не таскал её по холодному снегу за ноги. А если бы всё было наоборот? Если бы Гермиона оказалась по ту сторону, в руках Елизаветы и Тома? Стала бы мать спорить? Ругаться? Пытаться вернуть дочь домой? Или просто кивала бы с тем же отрешённым взглядом, что сейчас отражался в потускневшем стекле библиотечного окна? Девушка не знала. Когда очередной приступ прошёл, Гермиона опустилась на пол, прижала к груди раскрытую книгу и вдохнула пыльную прохладу страниц. Единственное место, где её не преследовал голос Волдеморта. Единственное место, где глаз на ожерелье иногда закрывал зрачок. Она не знала, сколько ещё сможет притворяться, что читает. Но каждая прочитанная история дарила иллюзию, что где-то, возможно, всё ещё есть конец, в котором никто не проиграл. Тишина библиотеки Малфоев была не просто звуком, она казалась веществом. Ею можно было дышать, заливать мысли. В камине угли почти догорели, освещая пространство вязким, колеблющимся светом. Гермиона сидела в полюбившемся месте, прижимая к груди том с потёртой обложкой. Сейчас книга была просто поводом, чтобы не смотреть на стеллажи рядом, точнее на того, кто был между ними с белой макушкой. Некоторое время спустя послышались медленные, размеренные шаги. Она знала этот ритм. Знала до боли. — Пора заканчивать, Грейнджер, в последнее время ты слишком много здесь задерживаешься, — голос Драко ровный, безэмоциональный, но в этой ровности чувствовалось что-то едкое, почти утомлённое. Гермиона не шелохнулась. — Здесь хоть можно притвориться, что это всё не по-настоящему. — Неудачное место для иллюзий, — Малфой прошёл мимо, касаясь пальцами корешков книг. — Здесь всё хранит память. — Я никуда не пойду. Но ты можешь меня заставить, у тебя это хорошо получается, — она тихо усмехнулась. Драко остановился рядом, совсем близко. Так близко, что девушка почувствовала тепло его тела через ткань платья. Его дыхание медленно и обжигающе коснулось её уха. — Гормоны? Или ты опять хочешь поиграть с охранником? — сухо произнёс парень. — Ты вообще ничего не чувствуешь? — Грейнджер резко повернулась, глаза блестящие, уставшие, в них плескалась злость и нечто ещё, непроизнесенное. — Ни вины, ни стыда, ни… — она запнулась, — ни сожаления? — За что? — пожал плечами блондин. — За то, что трахнул тебя? Или за то, что возвращал тебе жизнь, когда ты сама рвалась сдохнуть? Гермиона на секунду потеряла дар речи, потому что злость и боль сплелись в горле узлом. — За то, что предал, — выдохнула девушка. — За то, что заставил поверить тебе. Он чуть усмехнулся: устало, криво, будто ей удалось его задеть. — В любом случае мы квиты, Грейнджер, — Драко отошёл на шаг. Его тень упала на неё, вытесняя свет. — Ты свободна от семьи, но не от своего рода, я — больной ублюдок и прикованный к тебе телохранитель. Каждый платит по счетам и каждый отвечает за свой идиотизм. *** Они шли медленно, почти бесшумно. Коридор тянулся бесконечной кишкой, отражая их шаги гулким эхом. Воздух здесь всегда был прохладным, пропитанным запахом пыли, старого камня и чего-то металлического — может, магии, застывшей в стенах? Драко шёл чуть позади, как тень, но каждый раз, когда она замедляла шаг, он неосознанно делал то же самое. Слишком близко, чтобы не чувствовать его дыхания. Слишком далеко, чтобы позволить себе слабость. Гермиона не знала, зачем открыла рот, может, просто хотела услышать свой голос, убедиться, что она ещё не исчезла… — Ты… как твоя мать? — слова вышли тихо, почти шепотом. Малфой не сразу ответил. Плечи напряглись, шаг замедлился. — Зачем спрашиваешь? — голос низкий, ровный, но с глухим надломом внутри. Грейнджер колебалась, между оставшейся злостью и сочувствием, между желанием сбежать и желанием понять. — Потому что, если я ещё раз сделаю что-то не так… — девушка позволила себе слабую улыбку, — хочу хотя бы знать, за что меня убьют. Парень остановился, обернулся и впервые за долгое время посмотрел прямо ей в глаза. — Её прокляли, — сказал буднично просто. — Похожим украшением. Он кивнул на подвеску, и Гермиона машинально коснулась её. Металл был холоден, но теперь будто ожил, отозвавшись пульсом под кожей. — Прокляли… за что? — спросила она тише, чувствуя, как напряжение ползёт по позвоночнику. — За попытку спасти меня, — голос Драко не дрогнул, — и за то, что слишком долго молчала, когда надо было говорить, — если бы его допрашивали, то это был бы самый быстрый допрос в жизни мракоборца. Девушка не знала, что ответить. Теперь просто шла рядом, чувствуя, как будто с каждым его словом на неё ложится что-то тяжёлое… камень? Затем ещё один, и ещё. Когда они подошли к двери золотой клетки, Малфой не потянулся к ручке. Пришлось открывать самой. Он просто стоял, упершись ладонями в косяк. Свет от не выключенного торшера ложился на его лицо неровными пятнами: серые тени под глазами, усталые губы, следы недосыпа, которые он, казалось, даже не пытался скрыть. — Я хочу найти способ снять проклятье, — продолжил Драко, будто признавался в преступлении. — Сделать амулет с обратным действием и обойти отца. Она вскинула на него взгляд, ирония сама прорезала губы: — Поэтому занимаешься семейным ювелирным делом? Малфой чуть усмехнулся, но уголки рта остались недвижимыми. — О, и я кое-чему научился, и на отлично сдал экзамен, когда ты пыталась сбежать. Свет задел мужские руки: слегка изрезанные, с тонкими ожогами, на которых поблёскивали следы от реактивов и золы. Раньше их не было, похоже, он отсутствовал всё это время, пытаясь найти решение. Искал выход. — А если не получится? — голос Гермионы прозвучал глухо, будто был чужим. Парень молчал долго, и это молчание словно предостерегало от ответа. — Тогда Нарцисса в конце концов умрёт, — сказал наконец. — И я вместе с ней. Она глубоко вдохнула, сжав кулаки до боли. В груди что-то расплавилось, растекаясь тёплой тяжестью. Всё внутри твердило: «Не верь, хватит что-либо чувствовать», но взгляд серых глаз был таким, что нельзя было не верить. — Ты не должен рассказывать мне это, — прошептала Грейнджер. — А ты не должна была спрашивать, — голос Драко стал мягче, приобретя почти интимный оттенок. Они стояли близко. Слишком близко. Его дыхание касалось её виска, улавливалось кожей, как тепло костра, как что-то родное. Девушка не двигалась, просто не могла. Малфой тоже не шелохнулся, но что-то в его взгляде становилось опасным: там больше не было злости, только усталое желание не касаться, а просто «остаться рядом». — Ты всё равно будешь чудовищем? — шепнула она. — Просто с красивыми глазами. — А ты всё также будешь пытаться сбежать, — спокойно ответил парень. — А бегаешь ты хреново. Она сглотнула, поднимая глаза. — Ты не оставляешь мне шанса на спасение, лишь смерть. — Шансы — роскошь для тех, кто не знает страха, — сказал он и протянул руку. Провёл кончиками пальцев по её плечу, медленно, почти осторожно. Кожа сама собой вспыхнула жаром под этим касанием. — И ты, Грейнджер, все их использовала. Между ними повисла тишина, густая, спёртая, как воздух перед грозой. Драко хотел коснуться лица Гермионы, но не решился. Рука дрогнула и упала. — Есть вещи страшнее смерти, — тихо произнёс Малфой. — И думаю, ты уже их встретила. Она усмехнулась, горько, почти беззвучно. — Да. Одну из них зовут Драко Малфой. Он развернулся и отошёл от двери, не оборачиваясь, и лишь ждал, когда пленница сама закроет за собой клетку. А Гермиона дождалась, пока парень окончательно не скроется в тени, и только тогда закрыла двери, повернув ключ и позволив себе осесть на пол. Воздух до сих пор был тяжёлым, будто пропитанным магией и пеплом. *** Драко никогда не считал себя способным на настоящую злость. Не ту, холодную, расчетливую, которой учил его отец, а живую. Когда дрожат руки, в висках гулко пульсирует кровь, и воздух в груди становится тесным, будто там застрял нож. Гермиона, её голос, сорвавшийся тогда в крик, и слова, что вонзились ему под кожу, обожгли, как огонь, вспыхнувший в самом сердце. Да, мать сломалась. Да, Нарцисса уже не та, какой была раньше, и, возможно, в глазах других действительно казалась безумной. Но слышать это изо рта Грейнджер, той, кого он… чёрт, кого он пытался защитить, было всё равно, что получить удар под дых. От злости Малфой не стал оправдываться, просто ушёл или, как бы сказал Люциус: «поступил рационально». Парень сам предложил заменить охрану. Формально для себя, чтобы уладить дела со школой и провернуть сделку по драгоценностям для подпольного рынка. Неофициально — не видеть её. Не слышать дыхания за спиной, не ловить этот взгляд, в котором теперь было только отвращение и страх. Но стоило неделе пройти, и весь мир снова повернулся против него. Нарцисса с новым приступом оказалась одна, потому что Люциус уехал после обеда с Пожирателями, но успел сообщить сыну. Пока матери остался лишь холодный дом, пропитанный остатками заклинаний. Драко возвращался туда, сжимая в пальцах сигарету, будто в ней могла быть хоть капля ясности. Ночь была влажной, тяжёлой, как в Лондоне перед грозой. Дорожки из мелких камней поблёскивали от инея, в воздухе стоял горький запах жжёного табака и магии. Он затянулся, глядя на бледный дым, как на единственное, что всё ещё можно контролировать. «Соберись, Малфой. Не показывай слабости. Не перед ней. Не перед собой». Парень собирался просто зайти, отдать распоряжения слугам, убедиться, что мать жива и остальные не пострадали. Вот только судьба, как всегда, имела чувство юмора. Драко едва успел сделать пару шагов к входной лестнице, когда увидел силуэт сбоку. Сначала подумал, что померещилось, но свет от фонаря мягко выхватил знакомую фигуру: полураспущенные кудри, мантия, дрожащие, искусанные пальцы, и выражение лица, уставшее, но решительное. «Грейнджер?». Она бежала так, будто всерьёз намеревалась уйти. Мороз сковывал воздух, её дыхание было видно рваным, как у загнанного зверя. Малфой усмехнулся, хотя внутри что-то сжалось: злость, гордость, облегчение — всё перемешалось в едкий коктейль. Гермиону он решил немного погонять и позакрывал все запасные выходы, оставив лишь один основной. Захотелось снова закурить. — Далеко собралась, Грейнджер? — голос вышел спокойным, даже ленивым. Драко присел на ближайшую скамейку, откинувшись и держа сигарету меж пальцев. Огонёк от кончика выхватывал острые черты лица, делая его почти призрачным. Если бы кто-то взглянул со стороны, подумал бы, что он ждал её. В каком-то смысле так и было. Малфой не захотел вставать, просто наблюдал, как она замирает. Видел, как тонкие пальцы чуть дрожат, как будто сердце уже понимало, что всё кончено. Если бы она действительно сбежала, если бы прошла мимо, не обернувшись, — Малфои бы перестали существовать. «Да… Волдеморт бы не простил», — он сделал глубокую затяжку, вдыхая аромат табака, и позволил себе едва заметную ухмылку. — «А ведь могла бы успеть». Грейнджер молчала, лишь губы побелели от напряжения. Парень видел, как страх борется с гордостью в её взгляде: тугой, как струна, баланс между отчаянием и вызовом. В любом случае всё стало слишком просто. Она снова попалась, а он — снова тот, кто должен посадить её обратно в клетку. Да, удача сегодня на его стороне, но впервые в жизни Драко Малфой ненавидел удачу.