Часть 16

Сумерки в поместье Малфоев наступали быстро, неотвратимо принося с собой холод. Мороз затягивал сад серебряным инеем, фонари едва светились жёлтыми кругами света, будто не решаясь прорезать сгущающуюся темноту. Гермиона шла по гравийной дорожке, шаги гулко отзывались в тишине. Грейнджер думала о том, что Драко даже не попрощался перед возвращением в школу. Никаких слов, ни намёка на обещание вернуться, просто исчез, словно этого всего и не было. «Хотя бы одно чёртово слово… хоть взгляд напоследок», — эта мысль грызла сильнее, чем холод. В глубине сада послышался тихий шелест. Гермиона хотела было списать его на павлинов — тех самых знаменитых, чья белоснежная гордость всегда раздражала больше, чем восхищала. Но нет, на фоне изморози и бледного света фонаря она различила фигуру. Нарцисса. Женщина стояла у низкого куста, собирающая последние зимние цветы. Белые бутоны выглядели хрупко, замерзая вместе с воздухом, но пальцы матери Драко ловко и бережно складывали их в корзину. Девушка замерла. Видела Нарциссу она редко, слишком редко. Всегда так, будто её нарочно прятали. Будто их встречи тщательно дозировали, как яд змей в микродозах для лечебных мазей. И оттого вид женщины в этом промерзшем саду казался почти нереальным. — Леди Малфой… Позвольте, — неожиданно для самой себя сказала Гермиона и шагнула ближе. — Я помогу. Нарцисса подняла голову. Глаза холодные и усталые, но не враждебные, лишь на секунду задержались на лице девушки. Потом женщина слегка кивнула, и Грейнджер опустилась рядом, чувствуя, как влажная земля и иней твёрдыми кочками отзываются под коленями. Они молча собирали цветы. Корзина наполнялась едва заметным ароматом: смесью увядания и свежести. Сначала разговор касался мелочей: погоды, о том, что зима в этом году пришла слишком рано, о том, как редко удается сохранить такие цветы до морозов. Но вскоре Гермиона почувствовала взгляд. Боковым зрением едва уловимый, мягкий, но настойчивый. Нарцисса не смотрела ни на цветы, ни на руки, а прямо на неё. Долго, пристально. Девушка почувствовала, как внутри поднимается странное и необъяснимо липкое напряжение. Грейнджер сглотнула, не поднимая глаз, и сильнее сжала стебель, так что тонкие листья хрустнули в пальцах. Нарцисса всё так же молча смотрела. Мороз в воздухе стал гуще, когда напряжение, витавшее между ними, наконец прорвалось и Гермиона не выдержала, чувствуя этот неприятный взгляд на себе, тихо спросила: — Всё хорошо? Ответ Нарциссы был не тем, что можно было ожидать. Её голос прозвучал низко, почти шипением, будто из-под земли: — Почему от новой прислуги пахнет моим сыном? Эти слова вонзились в Грейнджер острее любого заклинания. Она едва не захлебнулась воздухом. Сердце ударило где-то в горле, а в памяти вспыхнула та ночь: прикосновения, дыхание, жар кожи, собственные стонущие признания. Горло пересохло. Нужно было что-то сказать, хоть что-то, иначе молчание убило бы быстрее. — Я… я ведь пока живу у вас… Возможно, комната… или… вещи… — она бормотала, цепляясь за обрывки объяснений, сама понимая, насколько жалко и неубедительно они звучат. Но Нарцисса уже не слушала. Её движение было быстрым, как рывок вниз хищной птицы. Тонкие пальцы вцепились в волосы Гермионы и рывком отшвырнули в сторону лёгкое тело. Грейнджер даже не успела вскрикнуть, полетев в колючие кусты роз. Шипы впились в кожу, вспарывая нежную плоть на руках и щеках. Жгучая боль и запах свежей крови смешались с холодным воздухом. Девушка пыталась подняться, но не успела, Нарцисса уже стояла над ней, будто тень, скользнувшая по земле. Из волос, аккуратно уложенных, появилась тонкая блестящая спица. Металл вонзился в глаза светом фонаря, обещая смерть. — Ты… — голос леди Малфой лишён эмоций, только презрение. Женщина навалилась сверху, колени врезались Гермионе в бока, прижимая к мерзлой земле. И прежде чем Грейнджер успела закричать, острая спица замерла всего в сантиметре от её глаза. Гермиона всхлипнула, вцепившись обеими руками в запястье Нарциссы, пытаясь оттолкнуть, удержать, хотя бы замедлить. Металл дрожал от напряжения, сверкая бликами так близко, что девушка видела в нём своё собственное искаженное отражение: испуганное, красное от слёз и крови. Мир сузился до этой вспышки стали и запаха крови на розах. Красная вспышка ослепила глаза, как удар молнии в череп. Гермиона на миг даже не поняла, что произошло… только что острый наконечник спицы был готов выколоть ей глаз, и вдруг Нарцисса с приглушенным криком отлетела в сторону, ломая ветви роз, будто её отбросило невидимой стеной. Запах крови и железа висел в воздухе, сухие кусты трепетали от недавнего удара, а в ушах звенело, будто их пробили раскаленным металлом. Она подняла голову, и в этот момент тело похолодело так, что ледяной пот сковал мышцы. Перед ней, прямо на дорожке сада, в свете фонарей стояли они. Тёмные фигуры, вырезанные из самой ночи — Пожиратели Смерти. Маски блестели тусклым серебром, палочки в руках, и между ними, как центр тяжести этого кошмара, — Волдеморт. Его силуэт вытянутый, кожа бледная, глаза горели мерзким, нечеловеческим огнём. — Я разочарован, Гермиона, — его голос прозвучал тихо, но отозвался в мозгах странным гулом. — Думал, ты окажешься сильнее. Грейнджер не знала, сколько они там стояли, наблюдая. Сколько времени ждали, пока её сломает мать Драко. Сколько мгновений жизни уже были обречены. Но взгляд сам собой покосился чуть левее. Малфой… Драко стоял среди них, но будто отдельно. Блондинистая голова опущена, волосы падают на глаза, челюсти сжаты так, что скулы выпирали острыми тенями, а руки, сжатые в кулаки, дрожали. Он не поднимал взгляда, но Гермиона готова была поклясться, что почувствовала его ярость и бессилие, как своё собственное. Боже… Она резко поднялась с земли, царапины на руках горели, платье перепачкано грязью и кровью, но это уже не имело значения. Глаза метались — где Нарцисса? Голос Волдеморта снова прорезал тишину: — Брось её. Эта чокнутая ещё хорошо отделалась, — слова скользнули лезвием по коже. — Следи лучше за своей мамашей, Драко. — Да, Повелитель… — голос парня прозвучал глухо, словно его заставили проглотить камень. Он всё ещё смотрел в землю, но Гермиона видела, как каждое слово давалось ему с нечеловеческим усилием. Как будто приговор самому себе. — Простите, — короткое, ломкое, едва слышное. Грейнджер передернуло не от холода, а от осознания: что бы сейчас ни происходило, впереди будет только хуже. Всё вокруг застыло в напряжённом, предсмертном ожидании. Сад, цветы, фонари — всё стало мёртвой декорацией к её падению. Та уютная мастерская казалась последним прекрасным сном в предстоящей череде кошмаров. Взгляд девушки лихорадочно шарил по саду, пока глаза не наткнулись на бледное, почти белёсое пятно ткани — часть платья Нарциссы. Женщина лежала, запутавшись в ветвях роз, волосы растрепались окончательно, лицо в тени напоминало маску. В тот миг Гермиона подумала, что если она не поднимется, Драко сломается окончательно. Гермиона рванула к женщине, почти не думая о реакции Волдеморта, тело двигалось само, но уже на полпути, резкий визгливый голос, срывающийся на хрип, ударил по ушам: — Тебе приказали ничего не делать! — Беллатриса шагнула из тьмы, волосы змеями повисли на обезумевшем выражении лица, глаза горели фанатичным бешенством. — Как ты смеешь не слушаться, девчонка?! Гермиона остановилась, дыхание перехватило. Лестрейндж, будто почувствовав слабину, прицельно хлестнула словами, и в них было больше острия, чем в спице Нарциссы. И тогда появился Люциус. Его шаги были размеренными, словно он выходил на сцену, а не в сад, где ещё витал запах крови и пороховой магии. Голос звучал холодно и одновременно успокаивающе, как будто пытался погасить слишком сильно вспыхнувшее пламя: — Прошу пройти в дом. Всех. Одним движением руки он как будто стёр всю драму в саду, но от этого стало только страшнее. Гермиона почувствовала, как внутри растет тихий ужас. Казалось, он крался к ней так же, как сейчас Беллатриса — шаг за шагом, улыбаясь той своей широкой, рваной ухмылкой. Тонкие пальцы Лестрейндж сомкнулись на запястье Грейнджер. Хватка цепкая, как у бешеной псины: резкая боль пробежала до локтя, словно в вены вкрутили осколки стекла. Беллатриса резко дёрнула её, и Гермиона едва не упала, спотыкаясь, вынужденная идти за ней, как за собственным палачом. Дом встретил их тишиной, в которой эхо шагов звучало, как очередью выстрелов. Обеденная казалась просторной, но тёмной, с длинным столом, заваленным свечами и блестящей посудой, словно специально готовясь к жертвенной трапезе. Воздух был густым, пахнущим холодным вином и железом. Все расселись быстро, как будто заранее знали свои места. Гермиона осталась стоять в стороне. Хотелось просто почувствовать себя чьей-то тенью и на этом всё. Вот только взгляды были прикованы к ней: изучающие, оценивающие, готовые разорвать на куски после одного слова Повелителя. Драко тоже стоял. Но не рядом. У окна, в полутьме, где мужской силуэт сливался с тяжёлым гобеленом. Он был почти невидим, но Гермиона ощущала его, знала, что он здесь. Последним вошёл Люциус. Шагами по каменному полу отсчитывая время, он остановился возле сына, склонился и что-то коротко прошептал Драко. Хотелось знать что именно, потому что она видела, как Драко сжал губы и едва заметно качнул головой. А Люциус уже выпрямился, и, словно ничего не случилось, присел почти рядом с Повелителем, на второе место, место доверенного, место ближайшего. Гермиона чувствовала, как тягучая тишина давит на виски, словно камень, а дыхание становится тяжелее с каждой секундой. Волдеморт не произносил ни слова, лишь сидел в кресле во главе стола, с глазами, больше походившими на змеиные и прожигавшие насквозь. И только когда Грейнджер невольно сделала шаг назад, по коже пробежало неприятное ледяное касание — у ног кольцом свернулась змея. Огромная, чёрная, блестящая, чешуя которой сталью мерцала в свете свечей. Длинный язык мелькнул у самой щиколотки, и Гермиона поняла, что всё самообладание уйдёт лишь на то, чтобы не закричать. — Итак, — голос Воледморта проскользнул по комнате, — мне сказали, что ты потомок рода созидателей. Это правда? — Ду… думаю, да, — слова сорвались сами, и она почти задохнулась от собственного голоса. — Думаю? — Волдеморт приподнял голову, взгляд стал острым, как клинок. Тишина за столом натянулась до звона. — Мне нужен чёткий ответ. Его глаза скользнули в сторону Малфоев. — Мой Повелитель, — Люциус поднялся, склонил голову и сделал шаг вперёд, будто загораживая собой сына, — я уверен, что это она. — Так докажи. Это было произнесено тихо, почти лениво, но в словах скользнула угроза смертного приговора. Люциус развернулся к Гермионе. Его взгляд был тяжёлым и усталым. Мужчина подошёл ближе и остановился так близко, что она уловила запах табака и магии, а затем негромко сказал: — Давай ты не будешь делать глупостей. Глаза главы семейства Малфоев опустились к тонким ключицам — туда, где ткань платья скрывала метку, красное родимое пятно в форме уже разросшейся кровавой паутинки. Намёк был ясен. Грейнджер почувствовала, как по щекам поднимается жар, в горле что-то застряло. Но, не сказав ни слова, девушка медленно развернулась спиной, пальцы дрожали, когда она коснулась ленты на платье, показывая, что сама не справится. Люциусу пришлось помочь. Воздух в зале стал вязким, как смола. Когда ткань сползла, оставив на ней лишь корсет и нижнее бельё, Гермиона ощутила не только холод, она ощутила взгляды. Они жгли кожу сильнее, чем магия. Пожиратели, молчаливые, почти неподвижные, все смотрели на неё. Но девушка знала, что кто-то из них смотрел не на родимое пятно. Чей-то взгляд скользнул по бедру, чей-то задержался на груди, и от этого внутри поднялась волна яростного стыда и унижения. Ей хотелось закрыться руками, упасть на пол, исчезнуть. Но она стояла, чувствуя, как чужие глаза шарят по телу, и единственное, что придавало силы — мысль, что если она сейчас сломается, то даст им всем победу. И всё же стыд сжимал грудь так, что казалось, она задохнется быстрее, чем от змеиных колец у ног. — Что ж, теперь я верю, — тон был ледяным, но с оттенком удовлетворения. Гермиона едва осмеливалась дышать, стоя в полуголом унижении посреди комнаты, когда змеиный взгляд скользнул дальше. — Драко, — голос Повелителя разрезал воздух. — Всё ли ты сделал, как я просил? Помнишь, что мне понадобится от неё особый ингредиент? Из тени отца выступил Малфой. Белая рубашка сливалась с мраморными стенами, и лишь дрогнувшие пальцы выдавали его напряжение. — Да. Всё, — коротко ответил он. Малфой не посмотрел на Гермиону ни разу. Даже мельком. Пока у неё внутри что-то обрывалось. Слова застряли в горле, дыхание сбилось. Грейнджер знала, зачем он привёл её сюда, знала, что всё это было одним большим предательством с того момента на балконе… но что за «особый ингредиент»? Холод прошёлся по спине, словно клеймо. И тут из-за плеча Люциуса раздался визгливый смех. — У-у-у… ночка была хорошей, — протянула Белатрисса, скривив губы в ехидной ухмылке, глядя прямо на Гермиону. Щёки вспыхнули, но вместе с красным жаром в грудь ударила злость. Значит… их близость? Их ночь? Это тоже было частью плана? Всего лишь ловушка ради мерзкого слова «ингредиент»? Гермиона метнула взгляд на Драко, почти умоляя взглянуть на неё, оправдаться, хоть что-то… Но он всё так же смотрел в пол, как если бы отгородился стеной. И от этого боль только резче впилась под рёбра. — Чудесно, — мягко произнёс Волдеморт, поднявшись. — Значит, подождём ещё несколько недель. — Несколько недель… зачем? — голос Гермионы сорвался, сухой и хриплый, горло сжалось. Темный лорд двинулся так стремительно, что она едва успела моргнуть. В одно мгновение оказался рядом, навис над ней. От него пахло холодной землёй, сыростью склепов, тьмой, от которой ломило зубы. Воздух вокруг сгустился, пробирая до костей. — Не нужно так волноваться, — прошипел он почти ласково. — Тебе волноваться нельзя. И словно закрепляя свои слова, в его руке появилось ожерелье. Тяжёлое, чёрное, с подвеской-глазом, который дёргался, шевелился, словно живой, следя за каждым движением. — Носи, — Волдеморт протянул украшение, и это было не просьбой, а приказом. — Теперь никто не сможет тебе навредить. Ты всегда будешь под защитой. Но в голове Гермионы это слово звучало иначе. Девушка взяла украшение. Накинув на шею, она ощутила холод металла, сжимающий кожу, словно ошейник. Как у собаки… или хуже — как колокольчик на корове. И странное, болезненное осознание — собаки хотя бы бегают свободнее, чем она сейчас… Смех Беллатрисы ещё вибрировал в стенах, когда Грейнджер буквально вытолкнули из зала и протащили по гулким коридорам поместья. Холодный камень пола отзывался в коленях тяжёлым эхом каждого шага, и вот — дверь захлопнулась с грохотом, замок щёлкнул, отрезая её от всего остального мира. Тишина. И одиночество. Гермиона опустилась прямо на пол, камень был ледяным, но это не имело значения. Она жадно схватилась ладонью за подвеску на груди, словно надеясь сорвать силой, но глаз неприятно дёрнулся. Зрачок внутри ожил. Он двигался, скользил из стороны в сторону, будто искал. Комнату разрезал лишь дрожащий свет одинокой свечи на массивном столике у стены. Полумрак был вязким, как густой туман, и каждый вздох звучал слишком громко, будто кто-то другой в такт дышал рядом. Она обняла колени, прижала лоб ногам и впервые ясно почувствовала: он смотрит. Не Люциус. Не Беллатриса за дверью. Глаз. Тяжесть ожерелья становилась всё ощутимее, будто металл раскалялся и жёг кожу. Подвеска не висела спокойно, она дёргалась, дрожала, а зрачок полз влево, вправо, возвращался точно туда, куда устремлялся взгляд девушки. В висках застучала подступившая тошнота. Грейнджер зажмурилась, прячась в ресницы, но за веками пустоты не было, потому что присутствие не уходило. Оно наоборот росло длинной тенью, ощущалось дыханием в затылок, как чужая ладонь внутри головы. Девушка поднялась и бросилась к зеркалу. Дрожащими пальцами потянулась к цепочке, дёрнула, но металл будто прирос к коже. Очередной рывок, и звенья впиваются в шею, оставляя багровые полосы. Она зашипела, ощущая, как пот выступает на лбу. Теперь царапины на щеках и руках были ничем, потому что паника была глубже и намного страшнее. — Убери… уберись, — прошептала она в отражение. Голос был чужим, сломленным, не её. И вдруг глаз моргнул. Чётко. Как живой. Зрачок расширился и снова сузился, отражая панику и дрожь владелицы. Потом дёрнулся вверх, в потолок, туда, где не было ничего. По спине пробежал холодный рой мурашек. — Перестань… — всхлип вырвался сам. Она прижала ладонь к подвеске, но под пальцами ощутила ритм. Сердечный, гулкий. Глаз бился, словно жил. Остаток ночи стал мучением. Каждый раз, когда она пыталась лечь, глаз оживал. Его зрачок поворачивался то к двери, то к окну, то возвращался к её телу. Гермиона не знала, что хуже: эта молчаливая слежка или понимание, что смотрит не только он. Волдеморт видел каждое движение, каждую слезу, каждую трещину в её сердце. Не выдержав, она сорвалась и выкрикнула: — Хватит! Ожерелье дёрнулось. Зрачок расширился, распух, поглотив собой всю радужку. Теперь это был один огромный чёрный глаз, уставившийся прямо в неё. Тишина хлынула в комнату, и Гермиона впервые по-настоящему поняла — теперь она никогда не останется одна. *** Драко до сих пор чувствовал, как гул в ушах заглушал всё вокруг, — будто кровь стучала в висках сильнее любого барабана. Малфой стоял рядом с отцом и Волдемортом, когда холодный ветер пробирал до костей, и мороз селился внутри, в груди. Перед его глазами снова и снова прокручивалась сцена: Нарцисса, изящная, гордая, превращённая в хищницу с острой спицей в руке, а под ней Гермиона. Девушка, которую проклинал, высмеивал, клялся ненавидеть… но которая за считанные недели стала для него чем-то большим, чем просто выскочкой факультета. Он даже не успел понять, что происходит. Сначала это казалось нелепым сном: мать — нависшая над Грейнджер, пряди светлых волос спутались, лицо искажено яростью. И Гермиона, пытающаяся отбиться, вцепиться в руку, спасти глаз от слепого удара. Драко видел, как Волдеморт медленно поднимает палочку. Тёмный лорд не торопился. В его жесте было не поспешное движение, а намерение: закончить всё одним смертельным заклятием, без жалости, без пауз, с той самой ледяной ясностью, от которой мурашки ползли по коже. Но вмешался Люциус. Опережая самого Повелителя, он отбросил Нарциссу в сторону, оставив супругу лежать на холодной земле, а Гермиону дышать ещё хотя бы несколько секунд. Малфой прекрасно понимал: отец сделал это не ради Грейнджер. Он знал лучше любого Пожирателя, что Волдеморт убил бы Нарциссу без лишних слов. А Люциус умел считать, умел отбросить и не убить, оставив разменную монету на столе. И всё же в тот миг внутри парня всё оборвалось. Он стоял неподвижно, стиснув кулаки, не позволяя себе ни одного лишнего движения, пока Тёмный смотрел на них всех. Зубы ломило от напряжения, ногти впивались в ладони, но Драко молчал. Потому что если бы он вмешался сам, то сейчас, кроме мёртвой Нарциссы, был бы ещё один труп. А вместе с ним — рухнули бы все планы на чёрный рынок, все игры с властью. Но, блять, всё это казалось таким ничтожным, таким смехотворным в сравнении с тем, что секунду назад она могла исчезнуть. Собрание тянулось как вечность, и Драко не понимал ни одного слова из того, что обсуждали. Голоса сливались в вязкий, липкий шум, больше похожий на гул улья, чем на разговор людей. Перед глазами стояла одна картинка: мать, лежащая в грязи, с выбившимися из прически волосами и исцарапанным лицом. Та, что всегда казалась ему олицетворением холодной силы, изящной уверенности, когда проклятье переставало действовать, в тот миг выглядела сломанной. Это жгло хуже любого Круцио. Отец заметил его взгляд. Люциус приблизился, тихо, почти невесомо, как всегда умел, и наклонился, чтобы никто посторонний не услышал: — Ею займутся слуги. Ты не сможешь сделать ничего большего. Сядь. И не паникуй. Малфой кивнул, но кивок вышел пустым, механическим. Ни одно слово отца не смогло заглушить хаос внутри. Паника, ярость, боль — всё перемешалось. Хотелось вскочить, закричать, но тело словно окаменело, оставив его пленником собственной безысходности. И тогда перед его глазами развернулась другая сцена. Люциус встал. Его отец — непоколебимый, ровный, бесконечно уверенный в каждом своём движении — подошёл к Гермионе. Девушка стояла, не поднимая взгляда, и Драко видел, как дрожат её плечи. И то, что произошло дальше, прожгло его изнутри до костей. Отец взялся за ленту платья, медленно, неторопливо, так, будто у него есть на это всё время мира. Кончики его пальцев легко скользнули по ткани, шелковая лента потянулась и ослабла. На секунду Драко показалось, что зал замер, даже свечи погасли — и только звук ткани, которая распускалась от чужого прикосновения, бил в уши. Жажда убийства поднялась в нём так резко, что он едва удержался от того, чтобы не взять палочку. В висках билось одно: убить. Отец раздевал Гермиону на глазах у всех — делал это не грубо, не с похотью, а буднично, хладнокровно, словно снимал обёртку с драгоценного камня, который собирался выставить на торги. И от этого становилось только паршивее. Малфой чувствовал, как волна ненависти поднимается всё выше, обжигая горло, сдавливая грудь. Хотелось закричать, сорваться, разорвать цепи молчания, но он сидел. Потому что знал: одно слово, одно лишнее движение — и не станет не только Гермионы, но и его самого. А он слишком хорошо помнил, что мать всё ещё жива. И ради этого должен был сидеть. Смотреть. Молчать. Терпеть. И с каждой секундой это молчание убивало его сильнее, чем мог бы убить любой смертельный удар. После собрания Люциус сорвался с места так быстро, что никто и не удивился. Все знали, где его истинный приоритет. Драко пошёл за ним, шаги эхом отдавались в гулких коридорах, а сердце билось слишком громко, будто в такт ударам каблуков отца. В спальне матери пахло железом и жжёными травами. На широкой кровати Нарцисса лежала неподвижно, губы бледные, ресницы дрожали в полусне. Доктор склонился над ней, что-то шепча сквозь зубы и втирая густую чёрную мазь в порезы, а дворецкий стоял с миской, в которой вода розовела от крови. Люциус молчал, сидя рядом, и держал её за руку. Лицо у него оставалось каменным, но пальцы судорожно сжимали тонкую ладонь, выдавая всё то, чего он никогда бы не сказал вслух. Малфой застыл у изножья, не решаясь подойти. Ему казалось, что мать стала слишком хрупкой, почти прозрачной — дотронься, и рассыплется пылью. Когда доктор объявил, что «состояние стабилизировано», напряжение в комнате спало ровно на вдох. Люциус кивнул и, уже выходя, бросил сыну: — Повелитель дал тебе новое поручение. Приступаешь с завтрашнего дня. Поручение оказалось изощрённой насмешкой: дополнительная охрана Гермионы. Скорее всего Волдеморт заметил, как парень вглядывался в неё, как сжимал кулаки, когда Люциус касался платья, как ярость и страх метались в его глазах. Теперь собственные чувства использовали против него. И хуже всего — это проклятое ожерелье на шее Грейнджер. Подвеска с глазом. Оно двигалось, моргало, тянулось будто живое. Он понимал, что подвеска слышать не могла. Это конечно спасало. Глаз видел, шевелился, фиксировал каждое движение, но не ловил звуков. Грейнджер могла говорить свободно, но всё, что происходило рядом с ней, всё, что касалось тела и слабостей, передавалось Повелителю. Малфой вошёл в её комнату тихо, почти беззвучно, как тень. Грейнджер сидела на полу, обхватив колени, глаза уперты в пол, а зловещий глаз на груди дёргался, как сердце, живое и мерзкое. Драко почувствовал, как внутри всё сжалось от этого липкого взгляда. Он ненавидел. Ненавидел этот кусок металла, эту дрянь, которая смотрела вместо Повелителя. Гермиона подняла голову. Лицо уставшее, бледное, но в глазах было пока ещё живое тепло. Девушка смотрела на него так, словно он был не врагом, не тем, кто привёл её в лапы Волдеморта, а единственным, кто ещё мог держать на плаву. — Ты… — голос дрогнул, но прозвучал тише шепота. — Ты же не дашь им… Парень едва заметно качнул головой, но слова не вырвались. Он не мог. Губы Гермионы дрожали, ожидая ответа, а он молчал. Проклятое ожерелье не слышало, но оно видело. Достаточно было, чтобы губы двинулись в неверный момент, и Повелитель догадался бы. Глаз снова дёрнулся, медленно повёл зрачком по комнате, зацепился за Драко и застыл. Холодное ощущение обожгло грудь. Будто сам Волдеморт скользнул по коже ледяным пальцем. Грейнджер вздрогнула, сжала ладони в кулаки и опустила взгляд. Тонкая цепочка ожерелья впилась в тело, оставляя красные полосы на ключице. Захотелось подойти, схватить эту дрянь и сорвать с шеи, слыша приятный треск металла и облегчённый вздох. — Драко… — она позвала его почти беззвучно, и в этом «Драко» было больше доверия, чем он заслуживал. Девушка смотрела прямо в глаза с молчаливой просьбой: «Скажи, что всё будет хорошо». А Малфой проглотил слова, застрявшие в горле, чувствуя, как горечь и ярость прожигали изнутри. Все-таки он был её охранником. Но Решил сделать шаг ближе, настолько, чтобы чувствовать дыхание и не касаться. Глаз снова двинулся и резко остановился — прямо на нём. — Спи, Грейнджер, — наконец произнёс Драко ровно, как приказ, который ничего не значил. — Завтра будет легче. Она всхлипнула, отвернулась, но парень видел, как по щеке скатилась слеза. В такие моменты Драко ненавидел себя сильнее, чем этот глаз. Вот только одно неверное движение, и Волдеморт увидит всё. И тогда убьёт. Её. Его. Обоих. Воздух в комнате казался ядовито тяжелым. Малфой не только следил за Гермионой, но в то же время был вторым пленником. *** Библиотека семейного поместья Драко пахла пылью, свечным воском и тяжёлой древесиной, будто каждая книга здесь хранила не только знания, но и чью-то кровь, боль и тайны. Высокие полки упирались в потолок, лестницы на колесах стояли у стеллажей, словно для того, чтобы можно было забраться в чужое прошлое и спрятаться там навсегда. Слабое пламя канделябров тянуло тени по ковру, вытягивая их, как нити, связывающие между собой мебель, книги и людей. Гермиона стояла у стеллажа, ладонью проводя по переплётам, чувствуя шероховатую кожу под пальцами. Внутри всё жгло, но снаружи девушка старалась оставаться неподвижной. Она знала, что глаз ожерелья следит. Каждое движение казалось проверкой. Каждое дыхание — слишком громким. Драко сидел в глубине зала, в кресле, откинувшись на спинку, будто эта тишина и мрак были для него привычной оболочкой. Прошла неделя с последнего вечера, как они разговаривали. Он не шевелился, только наблюдал, и от этого его молчание казалось ещё тяжелее. — Я… — голос предательски дрогнул, и она тут же прикусила губу. Сделала вдох, пытаясь взять себя в руки. — Я, наверное, что-то сказала не так… тогда, с Нарциссой, — Грейнджер выбирала слова осторожно, как будто каждое из них могло взорваться в воздухе. — Я не хотела… Она слышала, как скрипнуло кресло, когда Малфой чуть изменил позу. Его ровное, медленное дыхание, будто он сознательно считал вдохи, эхом пронеслось по библиотеке. — Может быть, я ошиблась, — продолжала девушка, не поворачиваясь, глядя только на ряды книг. — Но у меня не было злого умысла. Я просто… — она сглотнула и стиснула ладонями край полки, — я просто пыталась говорить с ней, как с обычным человеком. Тишина обрушилась снова, только где-то за окном дул ветер, царапая стекло. Гермиона почувствовала, как сердце колотится в висках, показалось, что даже глаз подвески слышит этот ритм, выдавая волнение. Грейнджер рискнула, медленно выдохнув, повернула голову. Драко сидел так же, только теперь его взгляд был поднят. Серые глаза смотрели на неё пристально, без привычной маски скуки или высокомерия. Смотрели так, будто он тоже пытался сохранить холод и ровность, но у самого едва хватало сил. — Мне нужно было… объяснить, — сказала Гермиона уже тише, приоткрытым ртом. — И… я беспокоюсь за миссис Малфой. И в этот момент девушка впервые заметила, что он тоже не спешит отвечать. Будто проверяет, насколько далеко можно зайти, прежде чем глаз ожерелья поймает их за шёпот или взгляд. Тяжёлый воздух библиотеки давил тишиной, но на этот раз Гермиона дождалась. Она слышала, как кресло тихо скрипнуло, и наконец Драко поднялся. Его шаги по ковру звучали едва различимо, но всё равно отдавались в груди предательским эхом. — Она… пока в коме, — произнёс Малфой без всякой эмоции, словно констатировал факт, но Гермиона уловила — голос дрогнул. — Моя мать. Драко усмехнулся, но эта усмешка была пустой, безжизненной. Он отвернулся, сделав шаг к другому стеллажу, скользя ладонью по корешкам книг. У неё внутри что-то оборвалось. Слово «кома» прозвучало слишком громко, слишком остро. Вина кольнула, как нож, и она машинально сильнее сжала переплёт книги. — Ей объяснили твоё присутствие, — парень продолжил так, будто говорил о чём-то постороннем, не связанном с ним самим, — новой прислугой. Потому что тем, кто не стоит в ряду, — он обернулся к ней и посмотрел прямо, — знать не положено. В клубке серебра было только принуждение. Будь у него возможность… будь у него шанс — Драко бы не стоял сейчас перед ней. Не объяснял. Не жил бы в этом доме, не носил бы маску. В глазах Малфоя мелькнула едва заметная усталость, которая говорила больше любых слов: он был заложником не меньше, чем она сама. Гермиона глубоко вдохнула, но горло всё равно саднило. Она посмотрела на руки, которые дрожали, и впервые за долгое время не знала, что сказать. Драко уже отвел взгляд в сторону, пряча эмоции за привычной холодностью, будто боялся, что любое лишнее слово услышит не она, а глаз. Стены словно сами знали, что разговор впереди не даст никому покоя. Гермиона всё также стояла у высокого стеллажа, пальцами сжимая переплёт книги так, что костяшки побелели, а дыхание било в горло неровными рывками. Всё внутри спорило: говорить или проглотить, но молчание убивало сильнее. — Та ночь… — голос сорвался, едва слышный, будто из-под завала. Грейнджер прикусила губу до боли, — была настоящей? Или, как сказала Лестрейндж, это всё ради «веселой ночки»? Каждое слово жгло. Воспоминание о полуголом теле перед пожирателями, о чужих взглядах снова выталкивало изнутри стыд, от которого хотелось провалиться сквозь землю. Она смотрела в корешки книг, лишь бы не видеть его реакцию. Драко молчал. Его тень замерла в нескольких шагах от кресла. Никакого движения, никакого ответа. Секунды растягивались, и вместе с ними в груди начинало рушиться что-то хрупкое, последнее. Глаза защипало, и она резко отвернулась, чтобы спрятать слёзы, уткнувшись в ряды книг. Вот только страницы, буквы, узоры — всё расплывалось. Девушка не услышала шагов, лишь ощутила его руки. Тепло сомкнулось на тонкой талии. Осторожно, но уверенно. Малфой прижался ближе, и от этого касания всё напряжение в теле не развеялось, а напротив — отозвалось дрожью. — Я бы не сделал этого, если бы не хотел, — голос Драко низкий и слегка хриплый, коснулся её волос. — Если бы не хотел исполнять приказ? — слова вылетели с ядом, прежде чем Гермиона успела прикусить язык. Но уходить не пыталась. Не сопротивлялась. Тело само выбрало остаться. Она позволила себе прижаться спиной к его груди, услышать биение сердца, вдохнуть запах, по которому за полторы недели так соскучилась. — Ты сама пришла, — его губы почти коснулись её уха. — Никто не принуждал. Грейнджер знала, что это правда. Никто не тянул её тогда силой. Она выбрала сама. Но всё равно было обидно — для него это оказалось удобным совпадением: и приказ исполнен, и её желание удовлетворено. В груди кольнуло предательство, которое не вытравить ни одним объяснением. — И что теперь? — голос дрогнул, но сломаться она себе не позволила, добавив в голос стали. — Он убьёт меня? Пальцы Драко сжались крепче, почти болезненно. Его подбородок едва коснулся виска, дыхание горячим облаком скользнуло по коже. — Есть вещи пострашнее смерти, Гермиона, — слова он выдохнул прямо в шею. Губы скользнули по коже, едва ощутимо, будто проверяя, дышит ли она. Девушка не отстранилась. Не дёрнулась. Позволила. Мужские пальцы легко, почти заботливо, откинули кудри с плеча, и в следующее мгновение она почувствовала мягкий поцелуй в затылок. По коже пробежала огненная волна желания, сердце заколотилось беспорядочно и суматошно. Она стояла в его руках без борьбы, без возражений. Впервые за долгое время, не воюя с собой, и это было страшнее любых слов Волдеморта. Библиотека потемнела ещё сильнее, будто пламя в камине решило сыграть против, и каждая тень вытянулась в длинные когти по полу. Драко держался слишком близко, так что Гермиона ощущала каждое движение его дыхания, каждую интонацию в голосе, словно он сам боролся с тем, что говорил. — Видишь ли, — ладони Малфоя медленно соскользнули с талии ниже, к животу, будто метили туда изначально, — твой род славился тем, что из поколения в поколение передавал силу, исполняющую желания. Но сама ты Волдеморту… особо не нужна. — Слова легли на кожу холоднее железа. Гермиона застыла, а он говорил дальше, пригнувшись к самому уху: — Ему нужна концентрация силы потомка, того, кто ещё не родился. И если бы не я его зачал… — Драко сделал короткую паузу, и горячее дыхание коснулось её мочки, заставив сердце предательски дрогнуть, — то чести бы тебя удостоило то самое чудовище, что подарило тебе эту забавную побрякушку на шее. Последние слова были прошептаны, но они оглушили внутри громче крика. Глаза расширились. Ожерелье-«глаз» вдруг дёрнулось, и ощущение чужого взгляда вцепилось в неё сильнее, словно подтверждая сказанное. Паника вспыхнула моментально. Тело бросило в жар и одновременно в ледяной пот, как будто воздух в лёгких отравился. — Драко… — выдох сорвался с хрипом, и в этом звуке не было ни злости, ни страсти, только ужас. Грейнджер резко оттолкнула его обеими руками, настолько сильно, что сама едва не потеряла равновесие и ударилась спиной о полку. Книги дрогнули, пара томов упала рядом, раскрывшись, но она даже не заметила. Ладонь инстинктивно прижалась к животу, туда, куда секунду назад легли его пальцы. Парень смотрел на неё спокойно, почти холодно, будто заранее знал, какой будет реакция. Лёгкая усмешка тронула уголок губ, но в глазах пряталась вселенская усталость. — Видишь, — произнес он тихо, глухо, и каждый звук отдавался в стенах библиотеки эхом, — я же говорил, что есть вещи похуже смерти. Дыхание сбилось до резких рывков. Гермиона прижала плечо к холодному дереву шкафа, ногти царапали ткань платья, а глаза становились влажными, полные ужаса, уставившись на него так, будто Драко становился чужим. И всё же, где-то глубоко внутри, она знала, что это правда. От этого становилось ещё хуже. Гермиона чувствовала, как собственный страх постепенно начал перетекать в ярость. Такую, что пальцы сами вцепились в ткань юбки, а в груди поднималось что-то едкое, готовое разорвать изнутри. Всё, что он сказал: его руки на животе, слова о ребёнке, о чудовище, которому она могла достаться, — всё это вдруг слилось в один чёрный ком, и защитная реакция сработала сама по себе. Грейнджер выпрямилась, оттолкнулась от книжного шкафа так резко, что полки за спиной задрожали. Воздух вышел из груди рывком, и слова вырвались огнём, прожигая горло: — Ты такой же чокнутый, как и твоя мать, больной ублюдок. Это не было тихим шёпотом, это было яростное, отравленное дыхание дракона, сорвавшееся с губ. Каждое слово било как плеть, и Гермиона поняла, что задела его. Драко резко обернулся. Губы сжались, глаза полыхнули блеском, коротким холодным светом. Он сделал один шаг вперёд, и воздух между ними стал тяжелее, словно натянутая струна. — Не смей трогать мою мать, — голос низкий, глухой, в нём не было ни крика, ни ярости, лишь сухой ответный удар. Сухой, но смертельно опасный. Он ещё миг смотрел на неё, стиснув зубы так, что на скуле заходила жилка. А потом, будто по щелчку, всё закончилось. Время смены. Малфой ушёл, а его шаги стихли в коридоре, и дверь открылась снова. На пороге появился другой пожиратель в виде массивной фигуры в чёрном плаще. Гермиона осталась одна в библиотеке, сердце билось слишком громко, а горло горело от произнесённых слов. Грейнджер знала, что перешла черту и хуже всего было то, что часть её даже не жалела об этом.