Часть 4

Надо признать, что встреча со старшими Ланями прошла лучше, чем Вэй Ин ожидал. Немного неловко, несколько напряжённо, но никто не вылил свой напиток ему в лицо и не приказал бросить Лань Ванцзи на веки вечные, так что всё нормально. Хуже всего контакт удалось наладить с Лань Гуанмином — отцом Лань Чжаня, но это не было чем-то удивительным. Даже его сыновья не могут похвастаться тёплыми отношениями с ним, поэтому Вэй Ин особо и не рассчитывал. Этот человек весь вечер молча цедил безалкогольное вино, бросая на спутника сына совершенно равнодушные, если не сказать презрительные взгляды. И нет, это не то же самое, что показательное равнодушие Ванцзи — Вэй Ин уже может считать себя экспертом по мимике Ланей — в глазах старшего господина Лань не было и толики неловкости, смущения или гнева, которые обычно прячутся за условно безэмоциональным выражением лица Лань Чжаня. Лань Гуанмин смотрел на Вэй Ина, как на муравья, который жив только потому, что лень прихлопнуть. Неприятно, но не смертельно. Лань Цижень неловко хмурился и поджимал губы, очевидно не совсем понимая, как реагировать на гостя, но не стремясь с ним разругаться. Поначалу казалось, что у них нет ни единого шанса хоть как-то пообщаться друг с другом ввиду отсутствия общих тем, однако к концу обеда они даже нашли таковую где-то на стыке инженерии и математики, так что Вэй Ину было даже немного жаль останавливаться посреди разговора. Удивительно, но лучше всего отношения сложились с Лань Лилинг — бабушкой Лань Чжаня по отцовской линии. Вэй Ин легко может сказать, что нашёл в энергичной пожилой женщине родственную душу и собирается изо всех сил поддерживать отношения на расстоянии. Они уже обменялись рецептами острого какао, ему пообещали связать свитер с Гринчем к католическому Рождеству, а он сам согласился сконструировать подставку для комнатных цветов в виде символа Инь-Ян. Они оба оказались покорены взаимным знакомством, так что к моменту прощания в тёплой улыбке старшей госпожи Лань не осталось ни следа показной строгости, с которой она встретила его на входе. А вот Лань Мейхуи, мать Ванцзи, на самом деле несколько пугает Вэй Ина. Они уже были знакомы по видеосвязи раньше, так что это чувство страха перед лицом неведомой стихии скорее привычно, чем неожиданно. Эта мягкая, добрая женщина всегда тепло улыбается, но что-то в настойчивой заботе кажется таким стальным и беспощадным, что хочется спрятаться за Лань Чжаня и не показываться ей на глаза. Вэй Ин знает, что она не возражает против их отношений и искренне рада грядущей свадьбе. Знает, что женщина верит в глубину их чувств и относится к Вэй Ину как к третьему сыну, однако… Ему всегда не по себе, когда она цепко и глубоко смотрит ему в душу или в очередной раз помогает ему лучше вписаться в строгую обстановку родового поместья Ланей с помощью шуток или вовремя поданных блюд. У его лёгкого страха перед будущей свекровью нет объективных причин и адекватных обоснований, даже Лань Чжань пожимает плечами: его мать открыта и искренна, без подтекста и второго дна. Однако Вэй Ин всё равно чувствует, что комфорт в обществе этой женщины — задача на будущее. Все эти впечатления Вэй Ин весело рассказывает Цзян Чэну, собираясь отправляться с ним на концерт. Они одеваются вместе, поскольку утюг в доме только один, и пользоваться им умеет только Усянь. — Поверить не могу, что глажу тебе рубашку, — ухмыляется Вэй Ин, закончив рассказ про визит к Ланям и их несладкие лунные пряники. — Ладно Лань Чжань, я ему без пяти минут жёнушка, но ты!.. — Вэй Ин, — строго вздыхает жених, одёргивая. — Ну что! Вот если бы он в мои семнадцать сказал: «Погладь-ка мне рубашку, а-Сянь, прачка не успела это сделать», — я бы просто швырнул её ему в лицо! А сейчас ты просто погляди на меня! Цзинь Лин уже в своей студии — разминается и наряжается, поэтому избавлен от необходимости наблюдать безобразные перепалки старших родственников. Это в некотором роде развязывает руки и языки, позволяя свободно отдаться разговору без необходимости следить за выражениями, фильтровать воспоминания, и страдать от сердечной боли каждый раз при взгляде на него. Вэй Ин ценит каждую минуту рядом с племянником, но сейчас ему, в общем-то, тоже хорошо. — Ты не умел гладить бельё в семнадцать, — закатывает глаза Цзян Чэн, — как и мы все. — Это спасло тебя от швыряния одежды в лицо. — Да прям! — с хитрецой усмехается Ваньинь, стаскивая с себя футболку, чтобы нацепить майку, а затем и горячую рубашку. Неожиданно для самого себя Вэй Ин смеётся: — Туше! Лань Чжань вздёргивает бровь с непониманием, а Вэй Ин хихикает и принимается выглаживать для него рукава, поясняя: — Да чем мы только друг в друга не швырялись! И одеждой, и игрушками, и одеялами! Я знаю, что вы с Хуань-гэ слишком воспитанные молодые господа, но мы были взбалмошными детьми в любом возрасте. — Однажды он бросил в меня пульт и разбил супердорогую мамину вазу. Мы так перепугались, что потом всю ночь склеивали осколки суперклеем, — вспоминает Цзян Чэн. Родители с Яньли были на приёме в каком-то шикарном банкетном зале и уже собирались уходить, когда братья наперебой стали умолять её задержаться там подольше. Они до сих пор толком не знают, что она сделала, чтобы подарить им столько времени, но после этого родители были очень воодушевлены надеждой на её помолвку то ли с Лю Цзымином, то ли уже с Цзинь Цзысюанем. Столько лет прошло, а воспоминания всё ещё свежие во всём, кроме имён бесконечных сестринских поклонников. — Это сработало? — скептически уточняет Ванцзи. Вэй Ин снова смеётся, сосредотачиваясь на манжетах: — Конечно нет! Но тётя заметила подвох только через неделю и признала, что мы были хороши! Он уже заканчивает с рубашкой для жениха и переходит к своей, стараясь не залипать на переливы мышц и кубики пресса, любезно предоставленные его взору. Ванцзи бросает на него хитрый взгляд через зеркало, но Вэй Ин с улыбкой закусывает губу и не очень хорошо делает вид, что не заметил. — Когда ты научился гладить? — запрыгивая в тёмные классические джинсы, спрашивает Цзян Чэн. Он, наверное, тоже обратил внимание на покрасневшие щёки Вэй Ина, но почему-то вопреки своей ворчливой натуре не стал говорить об этом вслух. Вэй Ин с готовностью отвечает: — В общаге. Услуги прачек оплачивались отдельно, у меня почти не было свободных денег, а встречаться с преподавателями Оксфорда в мятых футболках было как-то неправильно. Это сейчас я могу туда явиться с карандашом вместо заколки и в майке с Риком и Морти, а тогда я очень старался соответствовать окружению. Цзян Чэн недоверчиво хмыкает, а Лань Чжань, конечно, возражает: — Не можешь. — Теоретически могу! Никто не удивится! — Он прилично одевается на работу, — словно извиняясь, говорит Лань Чжань Цзян Чэну. Между ними двумя установилось что-то похожее на шаткое перемирие, и душа Вэй Ина радуется этому так сильно, что даже немного больно. Он прочищает горло и возражает: — Не всегда! Если на улице холодно, и я беру пиджак, то никто не знает, какая футболка у меня под ним! Цзян Чэн неожиданно ласково посмеивается, и сердце Вэй Ина сладко колет. В такие моменты он особенно остро чувствует, как скучал по брату. Особенно по его смеху — низкому, нежному, искреннему. — Но чтоб ты знал, — не может замолчать Усянь, — я не занимаюсь глажкой белья дома! У нас тоже есть домработница, которая приходит два раза в неделю и стоит возмутительно дорого, но Лань Чжань просто не может оставить свои аристократические замашки при себе! — Ни у одного из нас нет времени и сил на домашние дела, — упрямо поджимает губы Ванцзи. Он всегда так делает, когда собирается стоять на своём, и обычно Вэй Ин обожает целовать его в такие минуты. Но сейчас приходится держать себя в руках: всё-таки Цзян Чэн никогда не был любителем нежностей — как в его адрес, так и просто при нём. — Да я вообще-то не сильно возражаю, конечно, — хихикает Вэй Ин, отключая утюг. — Просто мне нравится тебя дразнить. Губы Лань Чжаня вздрагивают, такие манящие и такие нецелованные. Вэй Ин не позволяет себе слишком долго задумываться об этом. Он хмыкает и стреляет в жениха глазами, но вместо чего бы то ни было просто стягивает водолазку и отбрасывает её на гладильную доску. Что-то в сознании странно дёргается, но Вэй Ин отмахивается от неясного ощущения и вертит майку в руках, чтобы правильно надеть её. Только когда со стороны Цзян Чэна раздаётся задушенный вопль, он понимает, что произошло. Он позволил брату увидеть шрамы. → Цзян Чэн не сразу понимает, что странный звук, растаявший в воздухе, издал он сам. Его глаза прилипают к спине брата, сплошь покрытой мелкой сеткой шрамов. Белые, совсем тусклые, наверняка давно зажившие, но Цзян Чэну больно дышать от одного их вида. Он пытается нашарить стул за своей спиной, но руки слушаться отказываются, поэтому получается только беспомощно ими взмахнуть. Вэй Ин открывает и закрывает рот, не найдя слов, а затем быстро надевает майку и накидывает сверху рубашку. Мельком Цзян Чэн замечает так же ровные шрамы на левом предплечье, и в горле застревает рыдание. — Это в прошлом, — всё-таки произносит Вэй Ин. — Уже не болит. — Это моя вина, — хрипит Цзян Чэн, чувствуя как горят от слёз глаза. — Это я сделал. Вэй Ин пожимает плечами, принимаясь застёгивать пуговицы. Он пытается выглядеть спокойным, но Цзян Чэн видит, как слегка трясутся его руки, и не верит этому напускному безразличию. — Прости. Вэй Ин замирает над последней пуговицей в самом низу рубашки. Мгновение он о чём-то раздумывает, а потом вздыхает и говорит: — Лань Чжань, любовь моя, можешь сделать нам чай, пожалуйста? Лань Ванцзи не выглядит как человек, готовый сейчас сдвинуться с места. Цзян Чэн снова чувствует волну его неодобрения, но несмотря ни на что благодарен брату за просьбу. Говорить о таких вещах проще наедине, чем при посторонних, особенно посторонних, которые за неверное слово могут тебя убить. — Мгм, подожду в кухне. Уходя, он бросает на Цзян Чэна безжалостный взгляд, но его уже сложно напугать чем-либо. Спустя семь лет ему в лицо бросили напоминание о том, что он сделал, и это хуже каких-то взглядов в миллионы раз. — Я не знаю, как могу простить тебе шрамы, — начинает брат, — потому что не уверен, что когда-нибудь злился на тебя за них. — Я даже не помнил, что сделал. Злись хотя бы на это. Лицо Вэй Ина приобретает странное побитое выражение, где шок мешается с болью. Цзян Чэн закрывает глаза и всё-таки нашаривает стул позади себя, а брат опускается на пол, скрещивая ноги перед собой, и принимается теребить заусенцы. — Я… — Ты поэтому на похороны не пришёл, да? — вдруг говорит Цзян Чэн. — Поэтому тебя не выписали? Вэй Ин кивает, не поднимая головы: — Ты не брал трубку и не приходил, поэтому я так и не смог попросить тебя перенести… церемонию. Цзян Чэну больно дышать. Его грудь болит, лёгкие давят на рёбра изнутри. Он был в такой ярости от того, что брат не явился! В ярости от того, что был вынужден принимать соболезнования в одиночку, сжимать зубы и не кричать раненым зверем в лицо каждому, кто просил его держаться; в ярости от того, что не имел возможности выгнать его взашей прямо с кладбища. Сначала Цзян Чэн думал, что Вэй Ин намеренно прятался в больнице, прикрываясь одним несчастным переломом, чтобы не сталкиваться с головной болью по устройству похорон. Во время психотерапии Цзян Чэн пришёл к выводу, что брат просто не хотел попадаться ему на глаза, чтобы не провоцировать истерики и ругань. И только сейчас, спустя семь лет, он вспомнил, что изуродовал брату спину на осколках автомобильного стекла и ни разу не пришёл его навестить. — Прости. — Это в прошлом, — снова бестолково повторяет Вэй Ин, и Цзян Чэн злится. — Да, но это не значит, что ты должен просто сделать вид, что этого не было! Я сделал это с тобой! Я чуть не убил тебя прямо там, где умерла вся наша семья, я оставил тебе шрамы и выгнал тебя из дома, а ты даже не злишься на меня?! — Какой смысл злиться?! Какой смысл извиняться?! — вскидывает голову брат. — Что это изменит?! Вернёт нам семью, сотрёт мои шрамы или что?! Думаешь, какие-то извинения что-то изменят?! — Нет, — севшим голосом хрипит Цзян Чэн, чувствуя, как ворочаются иглы в сердце, — ничего не изменит. Но если бы ты злился… Он больше не знает, что сказать. На стене мерно тикают часы, на открытой полке остывает отключенный утюг, где-то в гостиной раздаются звуки телевизора. Домашний уют кажется неуместным с учётом всего, что они переживают прямо сейчас, но в то же время ни в какой другой обстановке этот разговор состояться не мог. — Расскажи мне, — просит Цзян Чэн, — как это было для тебя. С самой аварии и до нашей встречи. Расскажи. Пожалуйста. Вэй Ин вздрагивает и сильнее сутулится. Глубокие вдохи и выдохи даются ему с заметным трудом, но он не меняет положения, размышляя о чём-то несколько долгих, бесконечных минут. Затем выпрямляется, поднимает голову и смотрит прямо в глаза Цзян Чэну, а после произносит: — Полиция спрашивала, хочу ли я подать заявление, — начинает он, и Цзян Чэн вздрагивает. — Покушение на убийство, сказали они. Я разрыдался им в лицо. На мгновение Цзян Чэн снова закрывает глаза: это звучит дико, но так и было. Едва они выбрались из машины, и врачи скорой вырвали из их рук орущего а-Лина, как он с разбегу накинулся на Вэй Ина. Цзян Чэн не помнит, что конкретно кричал, пока душил брата на осколках автомобильных стёкол, но наверняка обвинял его в том, что не он был за рулём. Его оттащили, накачали успокоительным и отправили к а-Лину в машину скорой помощи, а Вэй Ин… В следующий раз он увидел его в палате племянника через пару дней, снова наорал и запретил входить внутрь. Цзян Чэн даже не помнит, дал ли он брату вообще сказать хоть слово, но зато отлично вспоминает теперь, что ему и в голову не пришло спросить, как он. У Вэй Ина была жёсткая повязка на переломанной правой руке, и двигался он кое-как, а почти не пострадавший Цзян Чэн толкнул его к стене и не ударил только потому, что а-Лин заплакал. Третья их встреча была последней. Через пару недель, кажется? Наверное, что-то около того. Они встретились, когда Цзян Чэн торопился по делам, а Вэй Ин только выписался из больницы. Цзян Чэн не полез в драку, но, когда брат попытался поговорить, снова вывалил на него собственную боль и приказал «катиться нахер в свой Оксфорд». К ночи, когда он вернулся, дом был пуст. — Почему ты не сделал этого? — не может не спросить Цзян Чэн. — Почему не подал заявление? — Ты серьёзно? Думаешь, я мог бы? Цзян Чэн сокрушенно качает головой: конечно не мог бы. Он был слишком предан семье, чтобы позволить справедливости восторжествовать. — Ты… Ты верил в то, что я сказал? В то, что это было твоей виной? Вэй Ин прерывисто вздыхает: — Сначала нет. Сердце Цзян Чэна сжимается. → Он не верил в эти обвинения, лёжа спиной на осколках от стёкол автомобилей, попавших в аварию. Не верил, пока ехал в машине скорой помощи, не верил, когда пришёл в себя в больнице. Не верил, выписываясь и не верил, покупая билеты на самолёт. Потом он перестал думать о том, во что он верит или не верит. А потом вдруг смирился с тем, что Цзян Чэн был прав. Может быть, если бы за рулём был он, ему правда удалось бы избежать столкновения каким-то неожиданным манёвром. У него был больший водительский опыт, вдруг это сыграло бы роль? Частью себя Вэй Ин знает, что это глупые и бесполезные мысли, что сложившаяся на дороге ситуация не оставляла выходов даже для профессионала Формулы-1, но другая его часть до сих пор верит, что обвинения брата не беспочвенны. Они до сих пор не дают ему спокойно спать по ночам. — Но дело было не в том, верил я или нет, — продолжает Вэй Ин, возвращаясь к нынешнему моменту. — Ты хотел, чтобы я убрался из дома и ваших с а-Лином жизней, и я убрался. Надеялся, что ты остынешь, и мы поговорим. Если бы я подал заявление, у нас бы точно не было шансов помириться. Так что я даже не долечил перелом и улетел так быстро, как смог, чтобы не бесить тебя своим присутствием. Лицо Цзян Чэна бледнеет сильнее с каждым его словом, но у Вэй Ина нет сил беспокоиться об этом. Может быть, ему самому станет легче, если он скажет об этом вслух. А Цзян Чэн… Что ж, он сам спросил. — В Англии с больницами тоже сложилось не сразу, поэтому сейчас моя рука — самая точная метеостанция в мире, — Вэй Ин хихикает скорее нервно, а лицо Цзян Чэна отражает его вновь разбивающееся сердце. Вэй Ин не может это видеть и снова опускает глаза. — Я ждал твоего звонка. Я звонил тебе сам. Но проходили месяцы, а затем годы, и я… Что ж, пожалуй, я перестал ждать где-то за пару недель до того, как ты мне написал. Я думал, что тебя взломали. Я надеялся, что тебя взломали. — Прости, — бестолково повторяет брат. — Я знаю, что глупо просить прощения за такие ужасные вещи, но не могу не… Вэй Ин намеренно избегает прямых ответов на эти извинения. Он не знает, обижен ли на самом деле, но хочет оставить себе это право — обидеться и не прощать, если однажды почувствует в этом необходимость. Поэтому он просто пожимает плечами и переводит тему: — Пойдём выпьем чаю? — Ты не хотел приезжать? — одновременно с ним спрашивает Цзян Чэн, а потом добавляет, — Я пока не готов к чаю. — Если бы не хотел, я бы не приехал, — уверенно отвечает Вэй Ин. — Я хотел. Я скучал. Но не приехал бы один. На лице брата написано странная смесь ужаса и облегчения, и Вэй Ин догадывается, что вместо того покорного «ты кажется от него без ума», изначально Цзян Чэн хотел написать что-то другое. Возможно, отказать в приезде Лань Чжаня? Что ж, его психотерапевт действительно молодец. — Я рад, что… что ты здесь. Что вы оба здесь. Вэй Ин чувствует, что губы сами по себе складываются в мягкую улыбку: — Я тоже этому рад. Он несколько неловко теребит кончики своих носков и думает, стоит ли предложить чай ещё раз, когда Цзян Чэн с покрасневшими влажными глазами вдруг произносит: — Тебе было настолько тяжело? — когда брат хмурится, он поясняет. — Левая рука. Сердце Вэй Ина замирает на мгновение, и дыхание застревает в глотке. Ох, Цзян Чэн заметил и это. Губы внезапно становятся сухими, и Вэй Ин облизывает их, давая себе время подобрать слова. Сказать ему всю правду в лицо так, как это чувствовалось на протяжении многих лет, — значит разбить ему сердце снова, закопать в чувстве вины, которая и так душит его без меры. Соврать — значит шагнуть назад на дороге их примирения. Это непростой выбор, и так или иначе им обоим будет больно. — Да. Настолько, — в конце концов отвечает Вэй Ин. Он не помнит сейчас, когда впервые ранил себя намеренно. Не помнит, когда мысли о смерти стали нормальной частью дня. Он не может сказать, что подтолкнуло его к этому или какой стала последняя капля в чаше его терпения. Но это случилось однажды, и он чудом выкарабкался. — Лань Чжань спас меня, — добавляет Вэй Ин. — И буквально, и фигурально. Он стал моим якорем, моей надеждой, моим домом. Дал мне опору и дал мне причины жить дальше. А ещё он свёл меня с психиатром, который выписывает мне таблетки и заставляет иногда говорить о том, как я себя чувствую. На лице брата дорожки слёз и неясная смесь чувств, и в этот раз расшифровать её очень сложно, поэтому Вэй Ин просто улыбается. Думать о Лань Чжане, говорить о Лань Чжане, показывать свою любовь к нему — самая простая и самая естественная часть любого разговора. — Ты же сказал, что не дошёл до… — … до психотерапевта, ага. Мне вроде как надо больше, чем таблетки и одна истерика у психиатра в месяц, — он старается говорить весело, но видит, что брату всё равно непросто это слушать. Что ж, возможно, Цзян Чэн заслужил. — Но с психотерапевтами как-то не складывается пока. Не знаю, может дело во мне, а может это нормально. Ты долго искал своего? — Я долго искал в себе силы его поискать, — Цзян Чэн тоже заметно старается говорить легче, чтобы выкарабкаться из ямы безысходности, куда они загнали себя этим разговором. — А этого нашел с третьей попытки. — Вау! — присвистывает Вэй Ин. — Я к третьему только сумел сообразить, что конкретно мне не нравится в первых двух. Цзян Чэн издаёт невольный смешок и сам ему удивляется. Вэй Ин хихикает над выражением его лица, поднимается с пола и протягивает ему руку: — Не знаю, все ли ответы ты получил, но я измотан и очень хочу чай. Нам скоро выдвигаться к а-Лину, некогда распускать нюни. Тебе ещё умыться надо, и рубашку не изгваздать. Второй раз я её гладить не буду! Цзян Чэн с готовностью хватает его ладонь и поднимается на ноги. Вэй Ин вдруг понимает, что впервые за все эти годы прикоснулся к брату, и по взгляду Цзян Чэна видно, что он тоже заметил. А потом они идут к выходу рука об руку. → Цзинь Лин снова налепил эти блестящие звёздочки себе на причёску, и Цзян Чэн закатывает глаза. Племянник так любит это вычурное, сверкающее и золотое, что если позволить ему наряжаться самому, то его фамилию можно будет отгадать за километр. Замечающий это Вэй Ин хихикает: — Посмотри на него, ну прямо Павлинчик! — Я надеюсь с возрастом его вкусы изменятся в сторону вкусов сестры, — без особой надежды вздыхает Цзян Чэн. Их места в первом ряду неудобных офисных стульев, что с одной стороны открывает прекрасный обзор, а с другой — обрекает их терпеть толчки в спину от колен людей, сидящих позади. Цзян Чэн снова мученически вздыхает и натягивает на лицо улыбку, чтобы помахать обрадованному а-Лину. Заметив их с другого конца зала, племянник что-то тараторит своему другу, указывая пальцем в сторону Вэй Ина. Ну что за манеры! Впрочем, вряд ли Цзян Чэн станет ругать его за такую невежливость после выступления, так что манёвр ребёнка более чем понятен. Тем временем к Лань Ванцзи, смущаясь, подходит стайка молодых женщин, которые с неверием на лице уточняют его имя и рассыпаются в просьбах автографов. — Ну вот, даже здесь, — тихо-тихо хихикает Вэй Ин, наклоняясь к Цзян Чэну. — Не думал, что он так популярен в Китае! — А в Англии?.. — Иногда мы встречаем его фанатов, но чаще всего такое случается на выставках и официальных мероприятиях. Но тут!.. Он улыбчиво вздыхает и качает головой, не заканчивая. — А-Лин же сказал, что у его учительницы лежит книга Лань Ванцзи на рабочем столе. Может быть, она вокруг себя и собрала таких же подруг? — без особого энтузиазма предполагает Цзян Чэн. Вэй Ин оживляется: — Кто-то из них учит а-Лина? — А, да. Мадам Фа! — повысив голос, Цзян Чэн встаёт и привлекает внимание женщины, которая уже отошла в сторонку, с радостью прижимая к груди подписанную книгу. Надо же, она её всегда с собой носит что ли? — Здравствуйте, могу я вас кое-с-кем познакомить? Она приветливо кивает: — Добрый день, господин Цзян! Я вас не заметила. Конечно. — Это Вэй Усянь, — начинает Цзян Чэн, возвращая её ближе к месту, где сидят брат и его жених, окружённый фанатками с блокнотами. — Мой старший брат и тоже дядя Цзинь Лина. Вэй Усянь, это госпожа Фа Цзюнян — она преподаёт нашему племяннику литературу и китайский. Брат подскакивает: — Приятно познакомиться, — произносят они почти одновременно, приветственно кланяясь друг другу. — Я не знала, что у Цзинь Лина есть ещё родственники, — с долей мягкого удивления произносит женщина. Вэй Ин выдаёт растерянное: «О!..» — и неловко хихикает, наверняка начиная что-то придумывать, но Цзян Чэн успевает подать голос первым: — Мы не общались несколько лет и пытаемся исправиться сейчас. — Это прекрасно, — улыбается госпожа Фа, — семейные связи очень важны. Господин Вэй, а вы?.. Её взгляд скользит в сторону занятого автографами Лань Ванцзи, а щёки слегка розовеют. — Да, я с ним, — без стеснения подтверждает Усянь. — Благодаря мне он уже тоже почти родственник Цзинь Лину, так что семейные связи растут просто на глазах! Он улыбается, а Лань Ванцзи поднимает глаза: — Вэй Ин. — Разве ты не говорил об этом в интервью? — изогнув бровь, удивлённо поворачивается к нему Усянь. — Говорил. — Тогда в чём проблема? Лань Ванцзи молчит, но, очевидно, что-то в его растерянном взгляде говорит Вэй Ину достаточно, чтобы после короткой паузы засмеяться: — А! — он забирает из его рук подписанный блокнот и мягко возвращает его ожидающей женщине. Пока они говорили, очередь стала ещё больше, там появилось несколько мужчин, и Цзян Чэн понятия не имеет, откуда здесь взялось столько фанатов исторических романов. Что же там за романы такие?! — Друзья! Спасибо за внимание к моему жениху, он очень польщён и рад был всех вас видеть! Но имейте немного уважения к нашему личному пространству и остальным гостям праздника, пожалуйста. Мы пришли сюда отдохнуть и посмотреть на концерт, поэтому прошу вас оставить нас в покое и насладиться обществом Лань Ванцзи издалека. Когда никто толком не шевелится, Вэй Ин заметно убавляет градус дружелюбия в голосе: — Разойдитесь, или мне придётся попросить помощи у охраны. Очередь, в которой Цзян Чэн насчитал уже около двух десятков человек, неохотно рассасывается, бросая тоскливые взгляды на Лань Ванцзи и раздражённые — на Вэй Усяня. Госпожа Фа неловко делает шаг назад, но Вэй Ин ловит её за рукав: — Нет, стойте. К вам это не относится. Тем временем, освобождённый от навязчивого внимания Лань Ванцзи поднимается со стула и коротко кланяется ей: — Прошу прощения, не мог поприветствовать вас как полагается раньше. Рад познакомиться. Удивлённый Цзян Чэн чуть не хохочет в голос, но в последний момент проглатывает смех и кашляет в кулак. Так вот почему этот терпеливый человек взмолился о помощи Вэй Усяня! Не мог избавиться от поклонников, чтобы нормально поговорить с учительницей Цзин Лина, очаровательно. Госпожа Фа краснеет: — О! Ничего, я понимаю. К тому же я тоже нарушила ваш отдых и должна попросить прощения… — Не стоит, — с мягкой вежливостью качает головой Лань Ванцзи. — Цзинь Лин ещё вчера предупредил, что одна из его преподавательниц читает мои книги и что вы придёте сегодня. К вам я был готов. Румянец на щеках госпожи Фа полностью затапливает её лицо, и она поспешно кланяется, чтобы это скрыть. — Ох, я!.. Так неловко, правда! В любом случае, счастлива была познакомиться с вами, господин Вэй, господин Лань. Думаю, мне стоит идти, пока мои щёки совсем не сгорели, — женщина смеётся и отступает, Цзян Чэн прикусывает губу изнутри, чтобы не хохотать. — До свидания. — До свидания, — нестройным хором повторяют они втроём, а потом опускаются на свои места. Вэй Ин переплетает свои пальцы с пальцами жениха и поворачивается к Цзян Чэну: — Может тебе пойти поржать где-то в сторонке? От возмущения самоконтроль Цзян Чэна рассыпается в прах, и он хохочет, легонько пихая брата в плечо: — А вдруг придётся оттаскивать от твоего жениха особо резвых фанаток? Нет уж, я с вас двоих глаз не спущу. — Какая забота! — язвит Вэй Ин, широко улыбаясь. Цзян Чэн так соскучился по его ярким искренним улыбкам, что даже забывает съязвить в ответ. — Но есть кое-что ещё, — продолжает брат. — Самая забавная часть. Цзян Чэн вскидывает брови в ожидании, Вэй Ин откидывается на спинку стула, чтобы Лань Ванцзи мог положить на его колени стопку каких-то ободранных бумажек. Сам Ванцзи не выглядит слишком смущённым или откровенно веселящимся, но лёгкая улыбка так и угадывается в едва ли приподнятых уголках губ. — Раз, два, три… — принимается перебирать бумажки Усянь, ради такого дела даже отпустивший руку жениха, — одиннадцать, двенадцать, тринадцать. Это рекорд за восемь минут, должен сказать! Только сейчас, когда разворошённые листочки лежат неровной кучкой, Цзян Чэн замечает криво накарябанные на них номера телефонов и иероглифы имён. Его брови поднимаются ещё выше: — Серьёзно?! — Каждый раз, честное слово! — весело вздыхает брат. — При том что он уже два или три раза говорил в СМИ о нашей помолвке и даже написал об этом во всех своих официальных соцсетях! Но с тех пор, как Лань Чжань научился извиняться за это, я принимаю такие записки гораздо легче! Цзян Чэн закашливается от удивления: — Ему пихают записки посторонние люди, и он же должен извиняться перед тобой? Взгляд Лань Ванцзи, обращённый на него, становится теплее, хотя и с оттенком то ли смеха, то ли иронии. — Конечно! Нечего быть таким красивым, талантливым и соблазнительным! Это его вина, поэтому он вынужден целовать меня столько раз, сколько записок получает! Я считаю, это честно! — Мгм, — немедленно отвечает Лань Ванцзи, снова беря его за руку. — Вот, он тоже согласен! Так что у нас всё по справедливости! Цзян Чэн снова смеётся, но пытается быть строгим, когда требует: — Никакого публичного разврата! Ни здесь, ни в доме, у нас там ребёнок! — Ой, не волнуйся, братишка, — хихикает Вэй Ин, запихивая бумажки с телефонами в карман. Сердце Цзян Чэна ёкает от теплоты обращения, но он не успевает сосредоточиться на этом ощущении. — Мы оставим это на то время, когда ничья психика не будет травмирована нашими неуёмными… — Вэй Усянь!.. — …нежностями, — невинно заканчивает брат. Прежде чем Цзян Чэн успевает как-то на это отреагировать, в зале приглушается свет, затихают разговоры, и включаются прожекторы, направленные на сцену. Несколько пар самых крохотных деток выходят на танцпол, и Цзян Чэн слышит, как умилённо попискивает Вэй Усянь. Ещё бы! Даже а-Лин старше этой мелочи. Ещё совсем малыши лет четырёх или пяти одеты в крохотные костюмчики и бальные платья, держат спину прямо и уверенно, а глаза так и сияют волнением и восторгом. Ох, Цзян Чэн и забыл, что а-Лин тоже был таким когда-то. После неловкого, но неплохо поданного танца мелкотни выступает хор таких же крохотных певцов, а за ними — ансамбль традиционных китайских танцев с ребятами постарше. Вэй Усянь весь извздыхался, и время от времени Цзян Чэну кажется, что он слышит от своего братца что-то вроде «нам тоже надо такого завести попозже» в адрес Лань Ванцзи, но старается сильно не прислушиваться. Это уже как-то слишком личное. Выступление Цзинь Лина — такого маленького, но такого серьёзного — снимают все. В смысле Вэй Усянь начинает, но в итоге камеру держит Лань Ванцзи, потому что Усянь не может сидеть спокойно и не дёргаться. А Цзян Чэн снимает ответственно, но несколько раз кадр заметно съезжает из-за того, что он предпочитает наблюдать поверх телефона. Золотые звезды на залакированных волосах Цзинь Лина очень напоминают Цзысюаня: он тоже любил лепить сверкающие украшения на своих выступлениях, когда позволял дресс-код, и братья Цзян не стеснялись его за это высмеивать. Сейчас, конечно, ни о каком высмеивании не идёт и речи: племянник может носить всё, что пожелает, если это соответствует ситуации и нормам морали. Однако где-то в глубине души Цзян Чэн всё ещё чувствует тоску, вину и горечь, когда видит переливы золота в волосах того, кто похож на Цзысюаня и Яньли одновременно. Вэй Усянь сухо всхлипывает рядом, и Цзян Чэн понимает. Поэтому он наощупь тянется в его сторону и берёт брата за руку. Вэй Ин замирает на мгновение, а сердце Цзян Чэна пропускает удар — может быть, зря он это сделал. Но в следующую секунду пальцы Усяня сжимаются крепче, а Цзян Чэн снова может дышать. Пожалуй, в этот раз смотреть на выступление а-Лина не так больно. → Успешное окончание концерта решают отметить в ресторане, и почти всю дорогу до него взрослые вынуждены слушать возбуждённые рассказы довольного ребёнка о том, как скользили по паркету его туфли, какие противные духи выбрала сегодня его партнёрша и как некий Хэ Лишань запорол старшим всё выступление. Голос Цзинь Лина звенит в маленьком пространстве машины, голова Вэй Ина болит от шума и обилия впечатлений, но он ни за что не откажется от того, чтобы быть здесь и сейчас. Атмосфера вокруг них кажется такой тёплой и уютной, что Вэй Ин даже почти не думает о том, что вся их семья снова находится в одной машине, которой управляет Цзян Чэн. Цзинь Лину не нужно, чтобы кто-то поддерживал беседу. Он говорит и говорит, захлёбываясь историями и эмоциями, смеётся и ворчит, а взрослые рядом с ним лишь изредка вставляют комментарии, чтобы показать, что внимательно слушают. В ресторане становится тише — сначала ребёнок вдумчиво выбирает блюда, позволяя остальным переглянуться улыбчивыми взглядами и немного отдохнуть в тишине, а потом идёт на новый виток. Теперь он уже занят не только рассказами о празднике, но и своими вкусами во всём на свете. Например, в этом ресторане они с дядей были уже много раз, и Цзинь Лин любит, как здесь делают корейские токпокки, но официанту обязательно нужно сказать, чтобы совсем не клали красного перца, а заменяли его дополнительной порцией сыра. А ещё в прошлом году они отмечали здесь день рождения а-Лина, только не прям за этим столиком, а вон там в отдельной комнате. И кроме того, однажды дядя заказал здесь такого большого лобстера, что его пришлось забрать с собой и доедать дома! Вэй Ин с удовольствием смеётся над смешными историями, и ответственно сочувствует, когда речь идёт о чём-то менее приятном, но действительно старается не принимать всё это близко к сердцу. Рассказы а-Лина приоткрывают завесу их совместного с Цзян Чэном прошлого, в котором Вэй Ину не было места. Если он станет над этим задумываться, то задохнётся от боли и сожаления, но вечер слишком хорош, чтобы предаваться горьким мыслям. Сегодня первый Праздник середины осени за семь лет, который они отмечают в кругу семьи, поэтому Вэй Ин намерен повеселиться и создать новые прекрасные воспоминания, а не разрывать себе сердце на куски. — Что ставят на стол в вашей семье в этот день, Лань Ванцзи? — спрашивает Цзян Чэн, когда Цзинь Лин, наконец, увлекается едой. — Картофельный пирог и юэбины с красной фасолью. Цзян Чэн даже замирает над своей порцией утки, удивлённый. — А мясо? — В нашей семье сложные отношения с мясом. Много лет до переезда в Англию я был вегетарианцем. В голове Вэй Ина тоже это укладывалось с трудом, особенно когда они только познакомились, и он наблюдал, с каким любопытством и удовольствием Лань Чжань пробовал мясные и рыбные блюда в каждом новом заведении, куда они заходили. — Вау, — прокашливается Цзян Чэн. — А Яньли с отцом всегда искали подходящее фермерское хозяйство за месяц до праздника, чтобы на столе всегда была самая лучшая утка из возможных. — Но готовила её всегда тётушка, — добавляет Вэй Ин. — Яньли пекла пряники, а мы с а-Чэном и отцом должны были убрать весь дом перед тем, как повара приносили остальные блюда на стол. Вэй Ин хихикает, когда замечает одинаково растерянные выражения лиц у племянника и жениха. — Зачем вам было… — начинает Лань Чжань, но, видимо, вспоминает о вежливости и не заканчивает. — Тётя терпеть не могла, когда мы болтались без дела перед важными мероприятиями. Поэтому мы трое должны были заниматься уборкой, а потом она делала вид, что её устраивает качество проделанной работы. Вэй Ин специально не договаривает, чтобы полюбоваться на озадаченную морщинку на лбу жениха. Тот, впрочем, сдаётся довольно быстро. — Зачем? — Затем, чтобы не разгонять поваров у дверей, которые привозили еду и ждали, когда она разрешит им войти, конечно же. Если бы она была недовольна, нам пришлось бы всё переделывать, а значит, еда уже остыла бы и заветрилась, чего допустить было никак нельзя! Те дни всегда были такими весёлыми. Вэй Ин всегда будет помнить ушедшие традиции их семьи, которые никогда больше не будут прежними. Его новая жизнь смешала и запутала все известные традиции и обряды, поэтому только и остаётся что вспоминать. Даже сегодня, стоя в очереди за лунными пряниками в пекарне, он не знал, какие хочет взять: такие, как пекла сестра, — с заварным яичным кремом, такие, как готовит он сам, — с ветчиной и острым сыром, или такие, как делает Лань Чжань — с красной фасолью и солёной карамелью? Какие следует взять к семье жениха, а какие преподнести Цзян Чэну? А утка? Сейчас, в ресторане, они выбрали винный маринад с брусничным соусом, и официанты принесли её красиво сервированной отдельными порциями. Тогда как раньше соус всегда был чесночно-перечный, и на стол ставили её целиком, а потом дядя отламывал некрасивые, но щедрые куски собственными руками и раскладывал в тарелки, поданные тётей. Тогда, в детстве, традиции казались скучными и бесполезными, но оглядываясь назад, Вэй Ин понимает, что они делали жизнь лёгкой, уютной и предсказуемой, а теперь каждый из них вынужден искать новый путь наощупь. Что ж, в отличие от Цзян Чэна, у Вэй Ина хотя бы есть, на кого опереться в этих поисках. Только от понимания легче не становится. — А мы первый раз отмечаем в ресторане, — делится Цзинь Лин. — Это теперь новая традиция? Отмечать Праздник середины осени вчетвером в ресторане? Внезапно сердце замирает, а горло сжимается от невесть откуда взявшихся рыданий. Ох, это… Такой сложный вопрос. За столом повисает тишина, в которой слышно только негромкое чавканье а-Лина. Вэй Ин смотрит на брата, брат смотрит на него. Лань Чжань почему-то решает взять Вэй Ина за руку. Это неожиданно отрезвляет. — Хм? Даже не знаю, а-Лин… — Я бы хотел, — хриплым голосом перебивает Цзян Чэн. — Это была бы прекрасная традиция. Вэй Ин смотрит ему в глаза и не знает, как выразить всё то, что чувствует, чего боится и на что надеется. Ещё слишком рано делать выводы о том, где они будут через год. — Обычно мы отмечаем с моим братом, — помогает ему Лань Чжань. — В этом году мы сделали исключение, но это тоже часть наших традиций. — И брат не прилетел с вами к вашим родителям? — с подозрением уточняет Цзян Чэн, и Вэй Ин почти закатывает глаза. История о том, почему Лань Сичень из года в год предпочитает тратиться на перелёт из Пекина в Оксфорд, а не отмечать с ближайшими родственниками в Шанхае, — долгая, немного трагичная и довольно личная, поэтому ни Вэй Ин, ни Лань Чжань рассказывать её не будут. — У них сложные отношения, — коротко поясняет Усянь. — Так что да, мы не можем бросить Хуань-гэ на все семейные праздники в году. Сказав это, Вэй Ин прикусывает язык: он только что в лицо собственному брату сказал, что брат Лань Чжаня для него… важнее? Цзян Чэн замирает над тарелкой с салатом, и его лицо сложно разглядеть с такого ракурса, однако, вероятно, Вэй Ин снова сделал ему больно. Но почему-то он не чувствует себя виноватым, даже если считает нужным смягчить тон: — Сейчас ещё рано загадывать. Вы же всё равно познакомитесь на свадьбе, и мы сможем придумать, как нам быть. Он умышленно упускает из внимания европейский Новый год и Чуньцзэ, Цинмин и Праздник Драконьих лодок, потому что не знает, как захочет и как сможет их провести. Да, у них с Цзян Чэном получилось достичь неплохого прогресса в истончившихся за годы братских отношениях, но эти два дня были мучительно тяжёлыми, и Вэй Ин не уверен, что сможет их повторить в ближайшее время. Ему нужно пространство любимой квартиры и несколько дней отдыха и размышлений, чтобы понять себя и свои чувства. Он не готов давать сейчас никаких обещаний. Цзян Чэн всё ещё не поднимает головы, и даже Цзинь Лин начинает нервно на него посматривать. Тишина за столом угнетает, Лань Чжань прочищает горло, но не успевает ничего сказать. — Да, — наконец подает голос Цзян Чэн. — Ты прав, ещё рано думать об этом. Спишемся позже, правда же? В его глазах, когда он снова смотрит на брата, и боль, и отчаяние, но вместе с тем и какое-то смиренное, любящее принятие. Вау, он и правда так сильно изменился за эти годы. Вэй Ин мягко улыбается: — Правда, а-Чэн. И праздник продолжается. → Удивительно, что после стольких событий Цзян Чэн чувствует себя уверенно и спокойно за рулём автомобиля, даже когда за его спиной снова все, кто остался от его семьи. Даже когда они снова возвращаются из ресторана. Сытый и наигравшийся а-Лин дремлет на своём сиденье, уложив голову на плечо старшего дяди, а сам же Вэй Ин несмело касается щекой его залакированной макушки. Они с Лань Ванцзи вполголоса обсуждают, что нужно не забыть из дома, и Цзян Чэн из последних сил сдерживается, чтобы не предложить им задержаться. Это были тяжёлые два дня, и даже если многочасовой перелёт не сделает их легче, он понимает, почему брат с женихом бегут обратно. Со стыдом и смирением Цзян Чэн признаёт, что и сам слишком устал, чтобы пытаться их удержать. Долгожданная встреча через семь лет молчания расковыряли столько боли в их прошлом и настоящем, что отдых стал просто необходим. Когда они добираются до дома, а-Лин сонно протирает глазки: — Приехали? — на полуслове он начинает зевать, и Вэй Ин со смешком, полным умиления, сам его отстёгивает. — Да, ты дома, сокровище. Сердце Цзян Чэна привычно колет сожалением. Он слышал от брата это обращение к племяннику всего пару раз, но этого достаточно, чтобы вспомнить, чего лишил Вэй Ина и Цзинь Лина на семь лет. Для брата племянник всегда был и будет сокровищем так же, как его мать всегда была драгоценностью, даже если он никогда так не называл её вслух. А ещё особняк Цзянов всегда был домом для них всех, а теперь Усянь больше так не считает. Вэй Ин вытаскивает а-Лина из машины и несёт на руках. Краем сознания Цзян Чэн думает, что ему, должно быть, тяжело, но ничего не говорит: Вэй Ин улетит из Китая через четыре часа и неизвестно, вернётся ли когда-нибудь. Если он хочет носить племянника на руках, то он может это делать. Цзян Чэн так же напоминает себе, что шрамы на спине Усяня выглядели достаточно зашившими, чтобы не разойтись от нагрузки, и усилием воли заставляет себя об этом не думать. У него будет время на самобичевание позже, когда он проводит брата на самолёт и вернётся в тихий, спящий, почти пустой дом. Лань Ванцзи скрывается в спальне, видимо решив дособирать вещи, а Вэй Ин относит племянника в его комнату и кладёт на постель. Вместе с Цзян Чэном они опускаются на колени рядом с кроватью, снимают с него верхнюю одежду и обувь, а потом сидят в молчании, слушая ровное дыхание. — Разбуди его, — тихо предлагает Цзян Чэн позже. — Он так сладко спит, — с сожалением поджимает губы Вэй Ин. — Думаешь, прощание стоит того, чтобы прерывать хороший сон? «Он только что с тобой познакомился, а теперь ты хочешь улететь на хрен знает сколько времени, ничего ему не сказав?» — агрессивно думает Цзян Чэн, но проглатывает это. Он должен быть мягче, потому что самооценка Вэй Ина всегда была так себе, а после всего случившегося… Цзян Чэн не имеет права быть грубым. — Стоит, — только и говорит он. — А-Лин расстроится, если не попрощается. Некоторое время они снова просто сидят в тишине, и наконец Вэй Ин подаётся вперёд и целует племянника в лоб. — Сокровище, проснись. Цзинь Лин хмурится и недовольно ворчит что-то себе под нос. Вэй Ин грустно усмехается, но продолжает: — Я скоро уеду, давай попрощаемся. Как только слова доходят до мальчишки, он резво подскакивает на кровати, просыпаясь едва ли не мгновенно: — Уже?! — Да, уже пора, — не растерявшись, отвечает Вэй Ин, — самолёт через четыре часа. Сонный Цзинь Лин всегда более ласковый и тактильный, чем обычно, поэтому он кидается в объятия старшего дяди, едва не упав. Опешивший от такого напора Вэй Ин растерянно прижимает его крепче. — Я буду скучать, дядя, — бормочет Цзинь Лин ему в шею, и глаза Усяня заметно краснеют. — Приезжай ещё. — Мы обязательно ещё встретимся, а-Лин, я обещаю тебе. К тому же ты можешь писать мне в любое время. Они обменялись телефонами ещё в ресторане, и Цзян Чэна в который раз уязвило нерешительное «можно?» от брата, как будто Ваньинь мог бы запретить им с племянником списываться в соцсетях. Ужасно думать, что в сознании Вэй Ина он теперь такой человек. — Я буду! Не надейся, что не буду! Лань Ванцзи вежливо стучится и входит в комнату, протягивая что-то Усяню. Тот кивает и, не выпуская а-Лина из объятий, раскрывает небольшую плотную папку прямо за его спиной. — Цзинь Лин, посмотри сюда, — он вынимает два плотных конверта и, когда племянник отстраняется, протягивает один ему, — это приглашение на нашу свадьбу. Твоё собственное. Глаза мальчишки загораются, и он прижимает конверт к груди с отчаянной радостью: — И мы увидимся в Лондоне? — В Оксфорде, — поправляет Вэй Ин. — Тебе нужно будет подтянуть английский, чтобы ты смог пообщаться с другими гостями, успеешь? — Я буду очень стараться! — немедленно сообщает Цзинь Лин. — И обязательно приеду! Цзян Чэн заметил, конечно, как ловко брат избегает разговоров про другие традиционные китайские праздники, но не собирается заострять внимание. В конце концов, ему тоже нужна передышка, чтобы осознать, что произошло. — А это тебе, — Вэй Ин протягивает такой же конверт Цзян Чэну, — мы будем вас ждать. — Кажется, ты сомневался в том, сложится ли со свадьбой, если что-то пойдёт не так с родителями Лань Ванцзи? — с усмешкой принимая конверт и заглядывая внутрь, вспоминает он. Трепет в груди придаёт ситуации торжественности, но Цзян Чэн из последних сил старается отложить эмоции по этому поводу на потом. Усянь закатывает глаза: — Да, но у нас уже забронирован зал, ведущий и, кажется, фотосессия. Лань Чжань настоял на этом, чтобы приглашения нашим семьям можно было раздавать уже сейчас. В красивом конверте с сургучной печатью вложена плотная открытка, расписанная акварельными красками. На ней аккуратным курсивом указаны имена брачующихся, время, место и имя приглашаемого, а на отдельном полупрозрачном вкладыше даже… — Дресс-код? — вскидывая брови, переспрашивает Цзян Чэн. — На твоей свадьбе? — Эй, мне уже не десять! И не семнадцать! Я серьёзно отношусь к бракосочетанию со своим соулмейтом! — Вэй Ин смеётся, аккуратно прижимая к себе умостившегося в объятиях племянника. А-Лин разглядывает иллюстрацию, вкладыши и конверты с восторгом ценителя, а Усянь непринуждённо обнимает его. Сердце Цзян Чэна поёт и болит от счастья. — И вообще дресс-код — идея Лань Чжаня, а я просто не против. Мы стараемся совместить обе наши воображаемые свадебные картинки в одно торжество, так что твои возражения не… — У меня нет возражений, — быстро перебивает Цзян Чэн, снова закрывая конверт и прижимая его к себе, чтобы брат не вздумал отобрать. — Я счастлив, что получил приглашение, вот и всё. И я знаю, что я не тот, кто может чего-то требовать или просить, и уж тем более ни о каких благословениях не идёт и речи, но я правда рад за вас. Лань Ванцзи — твой избранник, и я принимаю его и его желания наравне с твоими. Он делает тебя счастливым, а это всё, что имеет для меня значение. Лицо Вэй Ина вытягивается в странном выражении, Лань Ванцзи, кажется, задерживает дыхание, а-Лин никак не реагирует на такую длинную и мягкую речь дяди. Цзян Чэн прокашливается и отводит взгляд: — Дресс-код — это красиво, я слышал, что он сейчас популярен. Мы учтём. — О, — только и может выговорить Вэй Ин. Тишина в комнате несколько щекочет нервы, Цзян Чэн судорожно думает, чем бы её разбить, и вид племянника с этим помогает: — Раз ты уже проснулся, а-Лин, не забудь сходить в душ и как следует вымыть волосы. Мальчишка кривится: конечно, тёплый после сна, разнеженный объятиями он не хочет залезать под душ и возиться с миллионом средств. Обычно Цзян Чэн помогает ему, но в последнее время а-Лин пытается быть сплошь самостоятельным, так что приходится ждать просьб о помощи, а не предлагать её самому. — А нас уже ждёт такси, — произносит Лань Ванцзи. Сердце Цзян Чэна леденеет. Он знал, что брат вот-вот уедет, но это всё равно случилось слишком быстро. К тому, что напоминание будет ощущаться таким болезненным, он не был готов. — Я собирался вас отвезти, — хрипло произносит Цзян Чэн и закашливается. — Соседка бы приглядела за а-Лином. — Зачем тебе кататься туда-сюда, — неловко ведёт плечом Вэй Ин, очевидно ещё не отошедший от откровений про принятие. — Мы… Я не хочу беспокоиться о том, как ты потом доберёшься обратно. Последнее признание разбивает аргументы Цзян Чэна, и приходится промолчать. Да, у него хороший стаж вождения, и чаще всего Вэй Ин в своём Оксфорде вообще не знает, что брат сидит за рулём, но… Забота подобного рода после семи лет разлуки слишком ценна, чтобы от неё отмахиваться. — Хорошо, — просто соглашается он. Они неловко поднимаются и отправляются к выходу. Вэй Ин ведёт рукой по стене, словно пытаясь запомнить ощущение, а Цзинь Лин крепко держит его за свободную ладонь. У входной двери они останавливаются. Лань Ванцзи, оказывается, заранее принёс их вещи, и теперь им остаётся только надеть обувь и покинуть дом так, словно их и не было. Цзян Чэн с трудом сдерживает слёзы. Он не имеет права плакать сейчас. — Ой, дядь, мы же забыли! — вскрикивает а-Лин, словно не разваливался сонной пельмешкой полчаса назад. — Подождите! Он уносится в сторону кухни, и Цзян Чэн запоздало вспоминает, почему: лунные пряники. Пока племянника нет, Лань Ванцзи поворачивается к нему: — Теперь я на самом деле рад познакомиться с вами, Цзян Ваньинь, — он коротко кланяется и, распрямившись, смотрит прямо в глаза. — Я не буду возражать, если вы станете звать меня по имени. Ох… Не то чтобы прощение, но вау, этот серьёзный и холодный человек всё-таки принял извинения Цзян Чэна, что не может не удивлять. Цзян Чэн на его месте был бы куда более суров. — Взаимно, Лань Ванцзи, ты тоже… Я бы хотел, чтобы ты тоже звал меня так. Мужчина кивает и, прежде чем Вэй Ин с покрасневшими глазами успевает что-то сказать, из кухни возвращается Цзинь Лин: — Вот! Мы с дядей испекли, пока вас не было утром! Будьте счастливы и возвращайтесь! В ярко-красной коробочке только четыре пряника: два от Цзян Чэна и два от Цзинь Лина. Вэй Ин берёт коробочку в руки и внимательно разглядывает содержимое. По узору понятно, кто из них какие делал: чёткий прорисованный рисунок отпечатала сильная рука взрослого, а слегка смазанный и неровный — ребёнка. — Теперь мне немного стыдно, что мы свои просто купили в пекарне, — усмехается Вэй Ин, всё ещё выглядя неприлично растроганным. — В следующий раз приготовишь, — закатывает глаза Цзян Чэн. — Можно даже без повода, знаешь… В уплату долга. Вэй Ин смеётся, и его глаза перестают быть настолько красными и влажными. — Договорились. С чем они? — Мои с ореховой пастой, а его… — С варёной сгущёнкой! — радостно возвещает Цзинь Лин. — Это самые вкусные! Несколько секунд Вэй Ин просто стоит, а потом резко подаётся вперёд и обнимает Цзян Чэна. Прямо так — не выпуская красной подарочной коробки из рук, всем телом вжимаясь в брата, а Цзян Чэн, не теряя ни мгновения, обнимает его в ответ. Боги, как же сильно он скучал! Слёзы всё-таки выступают на глазах их обоих, но это ощущается таким нужным прямо сейчас, что стыдиться не выходит. — Спасибо, что позвал, — шепчет Вэй Ин. — Спасибо, что приехал, — хрипло шепчет в ответ Цзян Чэн. — Спасибо, что дал мне шанс. Они стоят в тишине прихожей, обнимаясь впервые за семь с лишним лет, и это наконец позволяет им обоим дышать. Грудь Цзян Чэна болит и сжимается, но он продолжает держаться за спину брата, как за спасательный круг, и чувствует, что слёзы текут по щекам и срываются вниз, прямо на рубашку брата, тогда как слёзы Вэй Ина намочили его плечо. Цзян Чэн знает, что эти объятия — не конец их примирения. Напротив, они — только начало, знак того, что братья наконец шагнули друг к другу спустя долгие годы непонимания, ненависти и вины. Знак того, что однажды они смогут снова построить что-то похожее на прежние братские отношения. Но этого уже так много. Где-то на фоне Лань Ванцзи прощается с Цзинь Лином, и Вэй Усянь отстраняется. — До встречи? — произносит Цзян Чэн с надеждой. — До встречи, — с улыбкой соглашается Вэй Ин. Затем он прощается с а-Лином ещё раз, они надевают обувь и выходят за порог. Цзян Чэн не может оторвать взгляда от спины брата, с каждым шагом удаляющуюся от него и их общего дома. В прошлый раз Цзян Чэн даже не видел, как он уехал. В прошлый раз он не обнял его на прощание. В прошлый раз он не чувствовал, как сердце рвалось на части, скучая заранее. Теперь всё иначе. — Эй, Вэй Усянь, — окликает он брата, когда тот уже открывает дверь такси. Вэй Ин оборачивается и смотрит с вопросом. — «Пусть близкий человек останется с тобой навсегда, чтобы вы могли делить лунный свет вместе, независимо от того, находитесь вы рядом или нет». Растерянность на лице брата сменяется яркой улыбкой и безграничной нежностью. — Взаимно, а-Чэн! Увидимся! И спокойной ночи! Помахав рукой, он усаживается в такси и закрывает дверь. Темнота и тонированные стёкла не позволяют Цзян Чэну видеть его лицо, но он всё равно провожает машину взглядом, когда та отъезжает от дома. Такси скрывается за поворотом, и Цзян Чэн мог бы простоять на крыльце ещё долго, если бы а-Лин не потянул его внутрь, напомнив, что им ещё предстоит смыть с волос лак. Так что он отдирает себя от крыльца, помогает племяннику подготовиться ко сну и целует его в лоб, желая спокойной ночи. А потом заходит в комнату брата, сворачивается в клубок на застеленной покрывалом кровати и впервые за много месяцев легко засыпает.