Часть 3

Брат и его жених спускаются задолго до ужина, когда Цзян Чэн уже немного расслабился, но ещё не начал тревожиться снова. Они выглядят лучше, чем когда уходили, из чего Ваньинь делает вывод, что отдых удался. — Я ещё не накрывал на стол, — с некоторой долей удивления и извинений сообщает он, подняв голову с дивана. — Мы подумали, что было бы вежливо помочь. Вэй Ин несколько опасливо садится на диван, хоть и пытается делать вид, что совершенно не беспокоится, а Лань Ванцзи без колебаний опускается рядом с нарочитым вызовом в осанке. Цзян Чэн удовлетворённо хмыкает: агрессивная защита этого парня кажется такой… домашней. По телевизору идут мультики а-Лина, но сам негодник ускакал в свою комнату где-то полчаса назад. Цзян Чэну было лень искать что-то другое, поэтому он просто зависал в большом зале, разглядывая потолок, пока гости не нарушили его покой. Поймав себя на мысли о гостях, Цзян Чэн больно прикусывает язык, словно сказал её вслух. Вэй Ин здесь не гость. Это его дом, а значит и дом его жениха. Цзян Чэн не должен забывать об этом. — …к обеду. — М? Прости, я задумался, — выныривает он из своих мыслей. — Что к обеду? — Мы поедем завтра к семье Лань Чжаня, нас пригласили к часу, — терпеливо повторяет Вэй Ин. — И я спросил, могу ли канал переключить. — Да, конечно, — автоматически откликается Цзян Чэн и потягивается. — Концерт а-Лина в пять. Вэй Ин неуклюже тыкается в кнопки пульта, явно неуверенный в том, что всё делает правильно, и старательно не смотрит на собеседника. — Я знаю, да. Но Лань Чжань сказал, что с его родными лучше встретиться в середине дня и с жёстким дедлайном. Он останавливается на какой-то старой комедии, а Цзян Чэн растерянно моргает: — Почему? — Ну, — нервный смех брата и напрягшиеся плечи его спутника не оставляют надежд, — Лань Чжань говорит, они противные. Цзян Чэн переводит пристальный взгляд на Лань Ванцзи, и тот, несколько тушуясь, подтверждает: — У дяди и бабушки тяжёлые характеры. Если приедет отец, с ним тоже будет непросто. А мама будет тянуть время, пытаясь всех передружить. — Вы же уже планируете свадьбу?.. — Да, но если я им не понравлюсь!.. — начинает Вэй Ин нервно, но его жених мягко удерживает его за запястье. — …это ничего не изменит, — заканчивает Лань Ванцзи. — Мы всё равно поженимся, а они всё равно будут за меня рады. Вэй Ин просто переживает. — Ты не можешь утверждать, что они не отрекутся от тебя из-за меня. — Абсолютно точно могу. — Но!.. — Они строгие и трудные, но они любят меня, а значит полюбят и тебя. Им известна глубина моих чувств к тебе и серьёзность моих намерений. Они могут испортить нам настроение, но они не будут против моего счастья с тобой, как бы там ни было. Голос Лань Ванцзи спокойный и уверенный, речь напрочь лишена запинок, словно бы уже не раз была отрепетирована перед произнесением. Неужели Вэй Ин — этот самоуверенный весельчак — настолько часто сомневается в себе, что жених уже вызубрил успокоительную аргументированную речь? Цзян Чэн пытается вспомнить, был ли брат таким раньше, и не может. Семь лет всё-таки. — Я тоже тебя люблю, — с мягкой улыбкой Вэй Ин целует жениха в щёку и переплетает их пальцы на диване. А потом, нервно прочистив горло, продолжает. — Так что мы быстренько съездим, поздравимся, отвезём им пряников и вернёмся около трёх. А потом сможем вместе поехать с тобой к а-Лину, если не возражаешь. — Не возражаю. А почему ты думаешь, что не понравишься его семье? Цзян Чэн понимает, что зря помешал брату сменить тему, потому что Лань Ванцзи мечет в него безжалостный взгляд, а спина брата снова напрягается. Но он правда хочет знать! Вэй Усянь — преподаватель инженерных наук в Оксфорде, воспитанник хорошей семьи и просто довольно приятная, хоть и гиперактивная личность. С чего бы кому-то столь категорично возражать против него, какими бы строгими ни были взгляды? — Ну эм… — Вэй Ин нервно ведёт плечом. — У Лань Чжаня довольно обеспеченная семья. Кажется даже в каком-то там родстве с предпоследним императором, да? Аристократы до мозга костей, все сплошь из манер, родословная на огромном гобелене и всё такое прочее, так что ну… Я определённо не вписываюсь. «Ты официальная часть семьи, моя родословная — твоя родословная», — хочет сказать Цзян Чэн, и проглатывает эту фразу. Если говорить о чистоте крови, такое заявление будет выглядеть подачкой и оскорблением, неизвестно куда заведёт их дальнейший разговор. Вэй Ин, конечно, усыновлен Юй Цзыюань и Цзян Фэнмянем, но у него всё ещё есть родные родители, и Цзян Чэн не имеет права отнимать у него семейную гордость. — Я собирался отложить этот разговор до завтра, но вообще-то в мои планы входило отдать тебе твою часть наследства, — произносит Цзян Чэн, и в животе внезапно собирается нехорошее предчувствие. Он знал, что это будет тяжёлая тема, но сгустившиеся в комнате тучи почти видно невооружённым взглядом. — Я… — Мне не надо, — с пробирающим до костей холодом отвечает Вэй Ин. Таким строгим и чужим голосом, что становится жутко. Цзян Чэн чувствует, как внутри разливается глухое онемение. — Я отказался от него в твою пользу. — Я использовал его и преумножил, — пытаясь вспомнить все подготовленные ранее аргументы, выдавливает из себя Ваньинь. — Спасибо, я благодарен. Хотя это было бессмысленным поступком обиженного человека — пойти на поводу у Цзянчэновской истерии и уехать в чужую страну без гроша в кармане, отрёкшись от принадлежавшего по праву, — всё далеко в прошлом. Не время обсуждать давешние финансовые ошибки и заблуждения. — Сейчас акции компании стоят дороже, чем тогда, и если ты возьмёшь себе ту же долю, то… — Я справился без тех денег, — жёстко перебивает брат. — И справлюсь впредь. У меня хорошая работа. — Ты планируешь свадьбу. — Я в состоянии на неё заработать. — Я не говорил ничего другого… — Мне не нужно! — рявкает Вэй Ин, резко повернувшись к нему лицом. — Я прилетел не за деньгами! — Я не обвиняю тебя, клянусь, я просто!.. — Пойду найду а-Лина, — брат подскакивает с дивана и быстрым шагом уходит в сторону игровой. Лань Ванцзи растерянно смотрит ему вслед. Цзян Чэн закрывает лицо руками с громким хлопком и издаёт что-то среднее между стоном и рыком. — Да ёб твою мать, — беспомощно выдыхает он сквозь зубы. — Я же, блять, с лучшими побуждениями! — Он остро воспринимает… денежные вопросы, — подаёт голос Лань Ванцзи. — Раньше у нас часто были тяжёлые разговоры на эту тему. — Но я ж не обязательно деньги предлагаю! — Цзян Чэн усаживается ровно и принимается бездумно смотреть в телевизор, показывающий какую-то странную рекламу. — Акции — это вклад в будущее, их можно даже не обналичивать! Недвижимость — это не деньги, а ему принадлежит как минимум один дом в Хайнане! Ну чем не повод наслаждаться жизнью в отпуске в собственном доме! Он даже не дослушал! Лань Ванцзи молчит некоторое время, пока Цзян Чэн продолжает сокрушаться, а затем тихо произносит: — Я не стану убеждать его принять наследство. Но думаю, что смогу убедить его дать вам шанс договорить. Цзян Чэн по-новому смотрит на этого мужчину и не знает, что испытывает к нему сейчас. Лань Ванцзи выглядит напряжённым, продолжая сидеть на диване с почти незнакомым человеком, но при этом, кажется не собирается защищаться или бросаться на защиту жениха. С ним, оказывается, можно вести нормальные разговоры. — Спасибо, — от сердца бормочет Цзян Чэн. — Я знаю, что тогда был бессмысленно жесток с ним, и спасибо, что, наблюдая за этим с его стороны, вы находите силы дать мне шанс. Лань Ванцзи коротко скользит взглядом по его лицу и кивает. Странно, но это воспринимается легче, чем если бы он что-то сказал. Они молча пялятся в телевизор. → Цзинь Лин держится с ним без настороженности, но на дистанции. Вэй Ин смутно помнит, что когда только познакомился с Цзян Чэном, тот вёл себя примерно так же, в то время как Яньли сразу подобралась к нему настолько близко, насколько Вэй Ин мог позволить. — Ты собираешься ходить или нет? — маленький племянник даже пальцами по игровым карточкам постукивает так же, как его дядя. Впрочем, тётя Юй тоже делала так же, наслаждаясь щёлканьем ногтей по лакированной поверхности. — Хм, пожалуй, я возьму, — он тянется к открытым картам, выбирает себе несколько мафиози и ждёт, когда а-Лин сделает ход. Тот сосредоточенно раздумывает над своими действиями, а Вэй Ин вспоминает, что Цзысюань точно так же хмурился, когда выбирал между блюдами на столе или каналами телевизора. В серьёзных вопросах мимика зятя была совершенно нечитаема, а вот в мелочах он всегда был до забавного открытым. Племянник выкладывает трёх Робокотов, и Вэй Ин наигранно вздыхает, добавляя эти карты к своим собственным и принимаясь тасовать маленькую колоду. Цзинь Лин зачаровано следит за движением его пальцев. Так, как всегда смотрела Яньли, когда они с Цзян Чэном показывали ей новые фокусы. Сердце ноет настолько сильно, что тяжело дышать, но Вэй Ин уже смирился с этой болью. В этом ребёнке напоминание обо всех, кого он потерял, и если Вэй Ин хочет быть рядом, ему придётся привыкнуть. Он заканчивает тасовать колоду и не глядя выкладывает три карты. А-Лин радостно визжит: две из них оказываются Робокотами, он берёт себе два очка из банка, и не менее радостно забирает мафиози, которых так старательно собирал Вэй Ин. Ребёнок выглядит довольным и складывает фишки-монетки ровными столбиками, как делал это дядя Цзян. Ох, Цзинь Лин — истинный подарок судьбы и при этом настоящее наказание для сердца Вэй Ина. — Мне осталось два очка до победы! — гордо сообщает племянник, вздёргивая нос. — Кажется, у меня нет шансов, — сетует Вэй Ин. — Может пойдём поможем накрыть на стол? Цзинь Лин сначала прищуривается на него, как Цзян Чэн, а потом улыбается с тихим коварством Яньли: — Пойдём! Но только после того, как я выиграю! Вэй Ин смеётся и украдкой стирает слёзы из уголков глаз. Как можно быть таким счастливым и таким убитым горем одновременно? Им требуется ещё два круга, чтобы Цзинь Лин победил. Вэй Ин смотрит, как он радостно разваливается на полу, и пытается угадать, чья кровь отразилась в этой манере праздновать. Цзинь Лин машет руками и ногами, словно делая на ковре снежного ангела и смеётся искренним захлёбывающимся смехом. Вэй Ин не узнаёт этот способ выражать свою радость и никогда не слышал такого смеха ни у кого из членов своей семьи, но сердце всё равно тает: наверное, эта часть Цзинь Лина — его собственная, не позаимствованная от родственников. Он не может себе представить такой заразительный смех от Цзинь Гуаньшаня или его строгой супруги, смех тёти Юй всегда был похож на тихое хрюканье, поэтому она никогда не позволяла себе смеяться вне дома, а дядя Цзян смеялся задыхающимся хихиканьем, как и Яньли. Цзинь Цзысюань смеялся как звезда старого Голливуда, а смех Цзян Чэна звучал открытым басом. Так, как Цзинь Лин не смеялся никто из них, и Вэй Ин наслаждается радостью племянника, стремясь впитать в себя каждую ноту. Завтра ночью они покинут Шанхай и вряд ли вернутся в ближайшее время, поэтому ему нужно запомнить как можно больше. Вэй Ин думал, что встреча с братом и племянником выправит в нём что-то, что криво срослось за семь лет, но этого не случилось. Пребывание в этом доме делает только хуже, и, если бы не желание подольше побыть с а-Лином, Вэй Ин бы уже собрал вещи и отправился в гостиницу. Находиться здесь невыносимо больно, даже если не думать о тех сложных вещах, которые хочет обсудить Цзян Чэн. Поэтому да — они уедут и уедут надолго. Может быть, они с Цзян Чэном и Цзинь Лином будут продолжать переписываться. Может быть, увидятся на свадьбе, а может быть, племянник однажды приедет учиться в Оксфорд тоже. Но вероятность того, что Вэй Ин вернётся в этот дом, снижается с каждым новым уколом боли, который тот ему наносит. — Я пойду дяде расскажу! — торжествующе восклицает а-Лин, подскакивая на ноги. — Эй, а кто будет всё складывать! — возмущается Усянь. — Погоди, эй! Но Цзинь Лин уже уносится в сторону кухни, и Вэй Ину приходится укладывать в коробку карточки и фишки самому. Это медитативно. Раньше они с Цзян Чэном были теми, кто выбегал из комнаты, чтобы кричать о своей победе, а Яньли той, кто складывала игры обратно в коробку. Наверное, дело в возрасте. Закончив, он поднимается, потягивается и с трудом заставляет себя пойти следом за племянником. Он должен быть вежливым гостем, правда? Он не может просто запереться в туалете и сделать вид, что за окном британский полдень, а болезненные воспоминания — в прошлом. На кухне играет старый джаз, и Вэй Ин не может не улыбнуться — это возвращает его в теплые мысли о днях, когда они с братом и сестрой накрывали на стол для семьи. Приятно знать, что Цзян Чэн всё ещё любит старый джаз, потому что Вэй Ин любит те воспоминания. — Ну давайте, найдите и мне дело, — весело говорит он, поддавшись атмосфере. — Займись салфетками и приборами, — отзывается Цзян Чэн, словно они не разругались в пух и прах час назад. — Салфетки здесь, приборы в том ящике. Вэй Ин помнит, но его почему-то приятно трогает забота брата и тот факт, что всё лежит там же, где и раньше. Кажется, джаз и правда работает. Лань Чжань методично нарезает салат, Цзинь Лин чистит варёные яйца. На глаза Вэй Ина наворачиваются слёзы от того, какой внезапно тёплой стала атмосфера на кухне, будто они все здесь на своём месте. Его сердце расцветает благодарностью к Цзян Чэну, который наконец вырос из своей детской привычки молча и надолго обижаться. Глаза брата, когда он достаёт мясо из духовки, тоже красные и влажные, и Вэй Ин, ловя его взгляд поддерживающе улыбается. Цзян Чэн осторожно улыбается в ответ. → После ужина — на удивление спокойного и приятного — они вместе убирают со стола и расходятся по комнатам. Цзян Чэн следит, чтобы племянник почистил зубы и улёгся в постель, Вэй Ин, испросив разрешения, показывает жениху библиотеку. Цзян Чэн отказывается задумываться над тем, сколько боли ему причинило простое «можно?» от Вэй Усяня. Затем они теряют друг друга из виду и через некоторое время, когда Цзян Чэн понимает, что не уснёт, а биологические часы Вэй Ина показывают едва ли поздний вечер, они встречаются на террасе. В руках Цзян Чэна бокал виски, Вэй Ин же отказывается от алкоголя и усаживается в плетёное кресло поодаль. Тишина между ними колючая и осторожная. Цзян Чэн не знает, как разбить её, чтобы не затронуть хрупкое перемирие, поэтому он молчит, потягивая виски и глядя куда-то мимо забора. — Ты выкинул совсем всё? — спрашивает брат неожиданно. Цзян Чэн вздрагивает так сильно, что едва не расплёскивает напиток. Сырость осенней ночи внезапно пробирается под рёбра и колет сердце. — Совсем, — признаётся он, хрипя от чувства вины. Глупо делать вид, что он не понял, о чём речь. — Некоторые вещи даже сжёг. Стены и пол размолотил стулом. Вэй Ин кивает и сильнее натягивает рукава водолазки. Цзян Чэн знает, что снова сделал ему больно, но молчание и попытки оправдаться никому бы не помогли. — Прости, — продолжает он. — Я повёл себя, как истеричный ребёнок, и шёл на поводу у этого много лет. Брат понимающе качает головой: — У тебя случилось горе. — У тебя тоже. Это была наша общая семья, а я даже не дал тебе с ней попрощаться. Вэй Ин просто кивает и тоже прячет глаза. Раньше по нему всегда было видно, что он чувствует, а сейчас Цзян Чэн может только догадываться. Эти годы так изменили их обоих. Небо над Шанхаем горит грязно-розовым — ночное освещение рассеивается в низких облаках и создаёт впечатление светлой ночи. Мерцают далёкие многоэтажки, на широких дорогах шуршит транспорт, а они двое сидят в огромном дворе семейного дома, словно потерянные одинокие муравьи, и даже не знают, зачем. — Спасибо, что приехал, — говорит Цзян Чэн, только чтобы не дать тяжёлому молчанию затянуться. — Я знаю, что причинил тебе боль тогда и делаю это сейчас, но спасибо за этот шанс. Брат поднимает на него глаза и нервно сжимает пальцы в замок. Он заметно жалеет, что не взял с собой никакого напитка, которым мог бы занять руки. — Как раньше уже не будет, знаешь, — произносит он тихо и твёрдо. — Я бы хотел, но… Семь лет, а-Чэн. Семь лет непринятых звонков, неотвеченных писем и попыток собрать себя из кусочков. Семь лет скорби и боли, запечатанной в мышцах их обоих. Цзян Чэн покорно склоняет голову: — Я понимаю. Но мы… Можем построить что-то новое, правда же? Вэй Ин пожимает плечами и отводит взгляд. Наверное, откровения о его комнате и вещах сделали только хуже, и Цзян Чэн рад бы обвинить себя в болтливости и пожалеть о сказанном, но он больше не обманывается. Дело не в том, что Вэй Ин узнал, а в том, что Цзян Чэн когда-то это сделал. Некоторые вещи уже не изменить. — Я не совсем понимаю, зачем тебе мириться, — вдруг подает голос брат. — Какое-то задание психолога? Что-то религиозное, для очистки кармы? Если что, я не тебя не злюсь и не обижаюсь, тебе это не нужно. — А стоило бы, — выдыхает Цзян Чэн. — Тебе стоило бы на меня злиться и обижаться. — У меня нет на это сил. Цзян Чэн делает большой глоток виски, чтобы алкоголь обжёг внутренности. Слова брата как осколки стекла в горле — мешают дышать и мешают говорить. — Я просто… — сложно объяснить все причины, сподвигшие его начать терапию, а потом и попытаться помириться с Вэй Ином. Их было так много, они все давили на его сердце и совесть, и казались естественными, так что сформулировать их в одно «потому что» кажется невозможным. — Просто соскучился. Удивлённый взгляд брата такой знакомый и ласковый, что Цзян Чэну хочется смеяться, но он позволяет себе только тёплую улыбку. — К тому же, — продолжает он, подозревая, что всё испортит, но придерживаясь ранее выбранной тактики честности. — А-Лину нужна вся семья, которая у него есть. Ты — её часть. Я не вправе был лишать вас обоих друг друга. Удивление тает в сомнениях, Вэй Ин снова закрывается и натягивает рукава водолазки. Брат, должно быть, мёрзнет, понимает Цзян Чэн, и с этой мыслью поднимается, чтобы достать уличный плед из комода на террасе. Сначала Вэй Ин странно пустым взглядом смотрит на протянутое одеяло, а потом принимает его и кутается по самый подбородок. Пальцы брата теребят бахрому по краям, а сердце Цзян Чэна немного успокаивается. Он возвращается на своё место и снова смотрит на ночное небо. — Ты не должен отдавать мне наследство, — прерывает молчание Вэй Ин. — Не знаю, нужно ли тебе это для искупления или просто так. Я не нуждаюсь в деньгах семьи Цзян. Или не в деньгах, а что ты там ещё наговорил Лань Чжаню. Цзян Чэн подавляет вздох: их соседство на этой террасе только-только стало приближаться к комфортному перемирию, и вот они снова на тонкой грани опасных слов. — Я хочу вернуть тебе твоё не ради искупления. И я не думаю, что ты не можешь обеспечить себя сам. — Мне всё равно, зачем тебе это. — Ты часть моей семьи. Это твоё. По-настоящему твоё. Я хочу… Послушай, мы оба потеряли самое дорогое, что было у нас тогда. Это наша память. О семье, друг о друге, о тех обещаниях, которые мы давали… — Что проку от тех обещаний, — произносит Вэй Ин и прикусывает язык. Цзян Чэн не удивляется острой боли в сердце и приветствует её, как родную. — Я знаю, что предал тебя, — признаёт он. — Я обещал всегда быть твоим братом, а потом сам же вышвырнул тебя из дома. Я всегда буду это помнить и никогда себе этого не прощу. Но мы можем… Я понимаю, что никакие примирения на мизинчиках не исправят того, что я наговорил и сделал. Но твоя часть наследства — не обо мне. Это о них — о маме, об отце, о сестре. Родители взяли тебя в семью и назвали своим сыном, даже если ты никогда не мог звать их иначе чем тётей и дядей. Ты был их сыном, таким же, как и я. Всё, что они делали, было на благо семьи, а значит и тебя тоже. Я не имею на это прав. Половина всего, что принадлежало им — твоё. Дом в Хайнане, который они купили для тебя, красный Ламборгини, часть зимнего дома в Швейцарии. Акции компании, которую они строили ради нас. Вэй Усянь молчит, перебирая складки пледа на своих плечах. Он выглядит раненым, но словно бы понимающим. — Ты можешь ненавидеть меня до конца своих дней. Ты можешь продать всё, что принадлежит тебе, чтобы раздать деньги на благотворительность или сжечь. Ты можешь никогда этим не воспользоваться и оставить своим детям и внукам. Но ты ничего не можешь сделать с тем, что это твоё. Не потому, что так хочу я; не потому, что меня гложет вина, от которой я мог бы захотеть откупиться. Это уже твоё. С того момента, как мы вылезли живыми из той машины — это твоё. На газоне перед ним меркнет слабое свечение, падавшее из окна спальни а-Лина. Значит, паршивец закончил читать комиксы и выключил фонарик, наконец-то укладываясь спать. Племянник повадился заниматься этим каждую ночь, и Цзян Чэн уже на протяжении пары недель притворяется, что ничего не знает. Они с Вэй Усянем тоже так делали, и родители тоже притворялись, что не знали. Забавная игра между взрослыми и детьми, в которой каждый считает себя победителем. — Хорошо, — произносит Вэй Усянь, и узел на сердце Цзян Чэна слегка распускается. — Я принимаю твои аргументы. Но только про родительское наследство. Всё, что принадлежало Яньли — для а-Лина. — У неё было завещание, ты знаешь? Вэй Ин вскидывает голову так резко, что пошатывается на своём сиденье. — Что? Зачем? Как? — У них с Цзысюанем. Там они оба единогласно передавали право опеки над а-Лином нам с тобой, и отписывали ему почти всё своё имущество. — Почти? — тон брата хриплый и потерянный, но Цзян Чэн знает, что не может подойти и обнять его, чтобы успокоить. Это право ему теперь нужно заслужить. — Её гитара и зоомагазин. Их она оставляла тебе. — О, — резко выдыхает Вэй Ин. — О, я… — Я присмотрел за магазином, пока тебя не было, но это действительно не моё призвание, так что, если ты захочешь забрать его, будет круто. Цзинь Лину ещё не скоро удастся им заняться. А гитару… — Я заберу, да, — словно бы неожиданно для самого себя перебивает Вэй Ин. — Гитару. И, может быть, магазин. Яньли обожала своё дело, которое никогда не должно было стать большой корпорацией или миллионным бизнесом. Они с Вэй Усянем всегда сходились в том, что это было скорее милым хобби, агентством знакомств между людьми и животными, небольшим приютом и островком доброты, чем стабильным и хорошим заработком. Цзян Чэн не умел так относиться к бизнесу, и все семь лет старался хотя бы просто ничего не испортить, отдав управление в руки нанятого сотрудника. А гитара сестры была не столько музыкальным инструментом, сколько её символом. Она купила её у какого-то дедушки на блошином рынке, расстроенную и почти негодную. Дедушка продавал задёшево, мол вдруг кто захочет сделать из неё полку или декорацию. Яньли отнесла её в мастерскую, и там заменили струны, починили гриф, слегка поправили корпус. Вэй Ин расписал её цветами лотоса и журавлями, а потом научил Яньли играть. Она всегда исполняла только пять или шесть песен, во всём остальном храня гитару как частичку своей души, а не как инструмент. — А что она оставила тебе? Цзян Чэн краснеет и делает глоток из позабытого стакана. — Своих лошадей и кастрюли. — Кастрюли? — голос Вэй Ина удивлённый, с отголосками смеха, — Действительно? — А кто тебе виноват, что из нас с тобой готовить умел только я! Она так и написала: «поскольку только он сумеет найти им должное применение»! Вэй Ин хихикает уже не скрываясь, и его тихий голос смазывает сердце Цзян Чэна мёдом. Кастрюли Яньли тоже были частью её души, впитавшие ароматы её супов и силу её таланта. Не все, разумеется. Забрать всю посуду из их кухни было бы глупо, в завещание вошли лишь несколько конкретных предметов, которые Яньли собирала по всему свету. Цзян Чэн готовит в этой посуде только в дни, когда ему нужно почувствовать присутствие сестры рядом. — Что же, тут не поспоришь, — с улыбкой вздыхает Вэй Ин. — Сейчас я научился не сжигать сковородки, но готовит всё равно Лань Чжань. Он любит это почти так же сильно, как любила Яньли. Цзян Чэн любуется его грустной мечтательной улыбкой, направленной куда-то в пол, и чувствует, как расслабляется. Что же, если кто-то готовит для его брата, он заслуживает соответствующего признания. — Лань Ванцзи, видимо, действительно хороший парень, — произносит он легко. — Я счастлив за тебя. Крошечная улыбка не покидает лица Вэй Ина, когда он смотрит прямо в глаза брата. — Спасибо. Городская ночь пахнет прохладой, влажностью и немного — асфальтом. Сентябрьское небо всё ещё пестрит светом звёзд и уличных фонарей. Тишина между братьями успокаивается и перестаёт рвать их сердца. Где-то вдалеке вопят кошки, чья-то машина истерично орёт сигнализацией. Цзян Чэн смотрит в направлении звуков, а Вэй Ин с закрытыми глазами наслаждается атмосферой. Это так похоже на перемирие. — Я скучаю, — вдруг тихо произносит Вэй Ин, не открывая глаз. Цзян Чэну нужны несколько секунд, чтобы впитать эти слова, проследить их путь по телу и осознать отклик своего сердца. Он тихо отвечает: — Да, я тоже. Они оба имеют в виду не только сестру и родителей.