Прилив Старой Боли

***

Тьма не была пустой. Она была живой, липкой, дышащей запахом медной ржавчины и влажной земли могил. Гию стоял не на чем-то, а в чем-то – в густой, черной субстанции, тянувшейся к его лодыжкам, бедрам, пытавшейся засосать его глубже. Перед ним, как тусклые проекции на черной стене, мерцали образы.

Фигурка в красном кимоно.Тсутако. Она бежала по знакомой тропинке старого дома, ее смех, звонкий и чистый, как колокольчик, резал тишину кошмара. "Гию! Смотри, не отставай!" Но тропинка внезапно обрывалась в черную пустоту. Девушка оступилась. Ее крик – не смех, а визг чистейшего ужаса – пронзил Гию насквозь. Он бросился вперед, руки протянуты, но ноги увязли в трясине. Его пальцы лишь на миг коснулись края ее кимоно, прежде чем она исчезла в бездонной черноте. Ее широко открытые, полные слез и непонимания глаза – последнее, что он видел, прежде чем они погрузились во мрак.

Затем тень. Высокая, знакомая до боли. Розоватые волосы, треснувшая лисья маска, свисающая набок. Сабито. Он не приближался. Он просто стоял в отдалении, его силуэт был четким на фоне кроваво-красного заката, которого не должно было быть в этой тьме.

— Почему ты жив, Гию? — Голос Сабито звучал не из его уст, а со всех сторон, как шепот самой тьмы. Спокойный. Без обвинений. От этого было в тысячу раз страшнее. — Мы доверили тебе самое важное. Защитить нас. Тсутако. Меня. — Я… Я пытался… — Хрип вырвался из горла Гию. Он рванулся вперед, но черная смола держала его крепче кандалов. — Пытался? — В голосе Сабито прозвучала ледяная усмешка. — Ты выжил. Только ты. Разве это не говорит о многом? Твоя жизнь – оплачена нашими смертями. Каждая твоя победа – осквернение нашей памяти. — Нет! — Гию закричал, но звук потерялся в безвоздушной пустоте. — Я должен был… — Должен был умереть вместо нас,— закончил за него Сабито. Его силуэт начал растворяться, таять в кровавом свете заката, который вдруг погас. — Ты – ошибка, Гию. Ошибка, которая продолжает дышать. И за это будешь платить вечно. Последнее, что он увидел перед тем, как тьма поглотила все – это глаза Сабито. Сквозь трещину маски. Пустые. Осужденные.

***

Гию рванулся вверх с постели, как подброшенный пружиной. Воздух со свистом ворвался в легкие, обжигая. Сердце не просто колотилось – оно бухало, как бешеный молот в наковальне его грудной клетки, пытаясь вырваться наружу. Слишком быстро. Слишком громко. Инстинктивно, еще не осознавая, он попытался применить то, что всегда помогало заглушить боль, заглушить все – ритм Одиннадцатой Каты. Глубокий вдох... Замедление... Остановка...

Но тело, переполненное адреналином кошмара и невысказанной виной, взбунтовалось. Сердце, которому приказали замереть, сжалось в болезненном спазме. Кровь, текущая по сосудам с противоестественной замедленностью, ударила волной против искусственной плотины. В горле что-то порвалось – горячее, соленое, металлическое.

Гию рухнул на колени рядом с татами, тело содрогалось в мучительных спазмах кашля. Не просто кашля – это были хриплые, клокочущие выбросы. На гладкие доски пола падали алые брызги, сливаясь в маленькие, ужасающие лужицы. Боль в груди была невыносимой, разрывающей. Воздуха не хватало. Темные пятна поплыли перед глазами. Он полз. Без цели. Прочь от кровати. Прочь от алтаря, который сейчас казался ему обвинителем. Сквозь слюну и кровь, через холодные половицы коридора, к двери. Он должен был выйти. На воздух. Где-то там... должно быть легче...

Он с силой распахнул седзи, рухнув на веранду, в предрассветную серость сада. Холодный влажный воздух ударил в лицо, но не принес облегчения. Кашель выворачивал его наизнанку, каждое спазматическое движение грудной клетки выплескивало новые порции алой пены на деревянный настил и увядшую траву внизу. Мир кружился, сжимаясь до точки агонии.

— Сенсей?! Сенсей! О Боги... Гию-сенсей! Голос. Женский. Молодой. Наполненный чистым, нефильтрованным ужасом. Быстрые шаги застучали по мосткам. К нему бросилась тень, опустилась рядом на колени, не боясь испачкаться.

Гию, сквозь пелену боли и крови, смутно разглядел ее. Шелковистые волосы цвета глубокой ночи с переливами синевы, как крылья редкой бабочки, рассыпались по плечам. Большие, широко раскрытые глаза цвета аквамарина – чистого, глубокого моря в час заката – были полны слез. Красивое, знакомое лицо, отмеченное двумя годами отсутствия и взросления, но сохранившее детскую трепетность. Рени. Его цугоко. Его ученица. Возвращение которой он, погруженный в свою пустоту, даже не заметил.

— Сенсей! Дышите! Пожалуйста! — Ее руки дрожали, но были удивительно твердыми. Она попыталась приподнять его, поддержать под плечи. Ее пальцы коснулись его шеи, ища пульс. — Сердце... оно бьется так странно... медленно, потом скачет... Что случилось?!

Гию не мог ответить. Еще одна волна кашля захлестнула его. Он чувствовал, как теплая кровь стекает по его подбородку на руки Рени, на ее простую тренировочную одежду. Но ее руки не отдернулись. Она прижала его голову к своему плечу, пытаясь стабилизировать, гладя его по спине, как ребенка, хотя сама дрожала от страха.

— Тихо, сенсей... Тихо... Выдохните... — Она повторяла это снова и снова, ее голос, обычно звонкий, был сдавленным от слез. — Я здесь. Я вернулась. Рени здесь...

Постепенно, мучительно медленно, адреналин от кошмара стал отступать под настойчивым, теплым давлением ее рук и голоса. Спазмы грудной клетки ослабели. Бешеный ритм сердца, сбитый с толку Одиннадцатой Катой и шоком, начал нащупывать что-то близкое к норме. Кашель стих, оставив после себя жгучую боль в горле и груди, и слабость, пронизывающую каждую клетку. Гию обмяк в ее объятиях, тяжело дыша, его взгляд был мутным, устремленным в никуда, на запятнанные кровью доски веранды. Крови было много. Пугающе много.

— Сенсей? — Рени осторожно отвела его голову, заглядывая в лицо. Ее глаза, все еще полные слез, смотрели с безмерным облегчением и тревогой. — Вам... лучше?

Гию медленно кивнул. Движение далось с трудом. Он попытался сглотнуть – горло было разодрано, на вкус – медь и пепел.

— ...Рени. — Его голос был хриплым шепотом, едва различимым. — Ты... вернулась.

— Да, сенсей! Сегодня ночью! Я хотела... хотела утром доложиться, но... — Она не договорила, ее взгляд скользнул по кровавым пятнам. Потом, не сдерживаясь, она снова обняла его, крепко, по-детски, зарываясь лицом в его плечо. — Я так испугалась! Я думала... я думала...

Гию замер. Физический контакт был для него чужд, болезнен. Но в этой слабости, в этом абсолютном опустошении после кошмара и агонии, ее объятие... не было таким ужасным. Оно было живым. Настоящим. Как луч солнца в ледяной пещере. Он не ответил на объятие, но и не оттолкнул. Просто сидел, опираясь на нее, дыша.

Через минуту он осторожно отстранился. Сила, пусть и крохи, возвращалась.

— ...Все в порядке, — прохрипел он, избегая ее взгляда. — Просто... кошмар. Старое.

Рени смотрела на него, не веря. "Просто кошмар" не вызывал таких последствий. Но она знала своего сенсея. Давить бесполезно.

— Вам нужен врач! — настаивала она. — ...в Поместье Бабочки, я сбегаю...

— Нет. — Голос Гию прозвучал резко, обретая привычную твердость. Он попытался встать, опершись на косяк. Ноги дрожали, но держали. — Никому... ни слова. Поняла?

Рени закусила губу, борясь с протестом. Но годы дисциплины взяли верх. Она кивнула, вытирая ладонью слезы и капли его крови с щеки.

— Хорошо, сенсей... Но позвольте помочь вам убрать...

— Сам. — Он уже отворачивался, его взгляд упал на кровавый след, ведущий из комнаты. — Иди. Отдохни. Доложишься... позже.

Рени поняла, что это приказ. Она встала, еще раз беспомощно посмотрев на его согбенную спину, на пятна крови на его простом белом нательном одеянии.

— Добро пожаловать назад, Рени, — тихо добавил он, все еще не глядя на нее.

— Спасибо, что живы, сенсей, — прошептала она в ответ и, развернувшись, почти бегом скрылась в темном коридоре Поместья, чтобы выплакать нахлынувшие страх и беспокойство в своей старой комнате.

Гию остался один. Снова. С запахом крови в ноздрях и ледяной пустотой внутри, лишь на миг нарушенной теплом чужой заботы. Он взглянул на предрассветное небо, уже не такое черное. Затем медленно, шаг за шагом, опираясь на стены, двинулся обратно, к своей оскверненной комнате, за ведром, за тряпкой. Чтобы стереть следы своей слабости, как он стирал следы демонов. Чтобы убрать кровь, прежде чем новый день окончательно вступит в свои права.

————————————————————————

Пока лучи солнца золотили крышу Поместья Воды, в Поместье Бабочки уже кипела жизнь, отлаженная, как часовой механизм, но движимая титаническим усилием воли одной маленькой девушки.

Шинобу Кочо стояла перед зеркалом в своем кабинете. Отражение улыбалось ей – мило, безмятежно, с легким любопытством в глазах цвета фиалок. Идеальная маска. Она аккуратно поправила прядь темно-фиолетовых, почти черных волос, уложенных в ее характерную прическу с бабочкой. Хаори с крыльями бабочки и узором глициний лежало безупречно. Она улыбнулась чуть шире, проверив зубы. Безукоризненно.

Только она знала цену этой безупречности. Тело ныло. Каждая мышца, каждый сустав напоминали о вчерашнем дне, заполненном до отказа: сложные операции, приготовление новых ядов (требующих виртуозной точности и огромной концентрации), бесконечные отчеты, тренировки младших цугоко, споры с Санэми по поводу бюджета... Ночь была короткой, прерванной кошмарами, которые она тщательно прятала даже от самой себя. Головная боль, тупая и навязчивая, пульсировала у висков, но ее не должно было быть видно.

Она вышла из кабинета, и ее улыбка мгновенно стала "рабочей" – теплой, ободряющей, не теряя при этом своей хищной остроты. Первая остановка – лазарет. Аой уже была там, ее лицо было сосредоточенным, но тени под глазами говорили о том, что и она недоспала. Пациентов было много: Танджиро, Зеницу, Иноске, другие истребители, пострадавшие в недавних стычках.

— Охаё, Аой-чан! — Голос Шинобу прозвенел, как колокольчик. — Как наши храбрые больные сегодня? Никто не пытался сбежать на тренировку, пока мы не смотрели? Особенно наш дикий кабанчик?

— Кочо-сан! — Аой поклонилась, улыбнувшись в ответ, но в ее глазах читалась усталость. — Все спокойны. Температуры в норме. Иноске пытался отжиматься, но я... уговорила его продолжить отдых.

— Отлично сработано! — Шинобу легко подошла к койке Иноске, который тут же надулся. — Иноске-кун, сила нуждается в восстановлении так же, как и в тренировке! Подумай об этом как о... заточке своего клинка изнутри! — Ее улыбка не дрогнула, когда она взяла его запястье, проверяя пульс. Ее собственные пальцы слегка дрожали от усталости, но движение было точным и уверенным.

Она обошла всех, сказала каждому пару ободряющих (и слегка ядовитых) слов, проверила графики лечения. Каждое движение было отточенным, каждое слово – взвешенным. Но внутри она чувствовала, как тяжесть наваливается все сильнее. Головная боль усиливалась. В глазах иногда плыли темные пятна. Она незаметно оперлась на спинку койки Танджиро, делая вид, что внимательно изучает его повязки.

— Кочо-сан? Вам нехорошо? — Танджиро, с его невероятным чутьем, тут же встревожился.

— Ой-ой, Танджиро-кун, не беспокойся так! — Она засмеялась, легкий, серебристый звук. — Просто задумалась о новых методах лечения! Ты же знаешь, я всегда в поиске чего-то более... эффективного.

Она выпрямилась, оттолкнув слабость. Впереди была кухня – проверить завтрак для пациентов и персонала, потом – лаборатория, где ждали полуготовые токсины, потом – тренировочный зал для утренней проверки цугоко... Бесконечный цикл.

Выйдя из лазарета в прохладный коридор, Шинобу на мгновение остановилась, прижав пальцы к вискам. Маска улыбки на миг сползла, обнажив нечеловеческую усталость и боль в глазах. Она глубоко, почти судорожно вдохнула, пытаясь заглушить тошноту и головокружение. Солнечный свет, льющийся из окна, казался слишком ярким, режущим.

"Всего несколько часов... Всего до вечера..."— подумала она, снова водружая на лицо безмятежную улыбку, как рыцарь доспехи. Она поправила хаори и двинулась дальше, ее шаги были легкими и бесшумными, но каждый из них требовал огромного усилия. Бабочка, казалось, порхала, но крылья ее были свинцовыми. Она незаметно провела рукой по губам, будто смахивая невидимую пыль, и посмотрела на кончики пальцев. Чистые. Пока что. Но напряжение вибрировало в ней, как натянутая струна, готовая лопнуть.

***

Тишина Поместья Воды после ухода Рени была гулкой, но Гию привык к ней. Он методично, с почти болезненной тщательностью, убрал все следы крови: отмыл веранду, протер полы в комнате и коридоре. Каждое движение отзывалось тупой болью в груди, но физический труд был привычным якорем, отвлекающим от мыслей о кошмаре и собственном шатком состоянии. Уборка стала медитацией, ритуалом восстановления контроля. Позже, на крошечной кухне, что примыкала к его жилой части, Гию готовил завтрак. Просто, быстро: рис, мисо-суп, рыба на гриле. Запахи – землистый рис, соленый бульон, дымок – были чуждыми в этой пустоте, но необходимыми. Когда Рени робко вошла, уже переодетая в чистую форму цугоко, стол был накрыт для двоих. Она молча села, ее глаза все еще были слегка припухшими, но тревога сменилась тихим вниманием. Завтрак проходил в почти привычной для них тишине, но сегодня она была иной. Не неловкой, а... спокойной. Гию, вопреки своей обычной молчаливости, начал задавать вопросы. Голос его был все еще хрипловат, но тверд. — Расскажи, — он отодвинул пустую пиалу. — О миссиях. О двух годах. Рени оживилась. Ее аквамариновые глаза засветились, когда она начала рассказывать о далеких деревнях на севере, о странных повадках демонов в горных районах, о мудрых (и не очень) старейшинах, о красоте заснеженных перевалов и опасности таящих под снегом пропастей. Она говорила о трудностях, о победах, о моментах страха и радости от того, что смогла применить то, чему он научил. Гию слушал. Не просто кивая, а слушая. Он задавал уточняющие вопросы: о тактике демона, о местности, о ее решениях. Иногда его губы чуть тронуло что-то, отдаленно напоминающее удовлетворение. С Рени он чувствовал странную легкость. Она была связью с миром, который он отверг, но не с ненавистью, а с апатией. Она напоминала ему о времени до. С ней он мог позволить себе говорить больше нескольких слов. Она была не просто ученицей; она была живым напоминанием о долге, который выходил за рамки простого уничтожения демонов – долге передачи наследия. . . .

***************************

. . . Дорога к поместью Убуяшики пролегала через спокойные, ухоженные сады, резко контрастирующие с запустением Поместья Воды. Сам дом Главы Истребителей Демонов был образцом изящной простоты и гармонии. Легкие деревянные конструкции, раздвижные седзи, пропускающие мягкий свет, воздушные веранды, с которых открывался вид на пруд с карпами кои и цветущие деревья. Здесь царила атмосфера безмятежности, почти неземной, особенно на фоне вечной войны с тьмой. Воздух был напоен ароматом цветов и лекарственных трав. Казалось, сама природа пыталась смягчить страдания его хозяина. Гию шел по знакомой дорожке, его шаги были твердыми, хотя тень усталости все еще лежала на лице. Перед входом в приемный зал его путь преградила высокая фигура в белом коротком хаори. — Томиока, — голос Санэми Шинадзугавы был низким, полным привычного раздражения. Его глаза с ненавистью впилились в Гию. — Явно не торопился с докладом. Опять блуждал где-то в своем мирке одиночки? Гию остановился, его взгляд скользнул по Санэми, не задерживаясь. Он не ответил. Молчание было его лучшей защитой и худшим провокатором. — Ничего не меняется! — фыркнул Санэми, сжимая кулаки. — Ты как гнилой зуб в рядах Столпов. Необщительный, бесполезный в командной работе, вечно отсиживаешься в своей скорлупе! Как Глава может терпеть твое присутствие?! Ты даже учеников не завел, чтобы передать свое Дыхание и кату! Оно просто исчезнет с тобой! Гию почувствовал, как внутри шевельнулось что-то холодное и тяжелое. "Учеников нет..." Мысль о Рени, о ее утреннем испуганном лице, мелькнула, но он подавил ее. Раскрывать ее присутствие сейчас, перед Санэми... Нет. — Санэми, — раздался мягкий, но необычайно четкий голос из-за седзи. Они раздвинулись, и на веранде показалась фигура Убуяшики Кагая. Его лицо, изуродованное проклятой болезнью, было обращено в их сторону, хотя слепые глаза видели иное. Рядом с ним, как всегда, была его жена Аманаэ. — Я слышал голоса. Пожалуйста, входите оба. И помните: каждый Столп – это драгоценный клинок, закаленный в своих уникальных испытаниях. Различия в характере не умаляют ценности службы. Спор о полезности неуместен под этой крышей. Слова Главы, произнесенные с непоколебимым спокойствием, словно остудили пыл Санэми. Он резко выдохнул, бросив Гию последний гневный взгляд, но сдержался. Гию молча поклонился Убуяшики и вошел в зал, чувствуя, как взгляд Санэми жжет ему спину. Доклад Гию был лаконичен: патруль завершен, территория севернее очищена от трех низших демонов, угрозы нет. Ни слова о кошмаре, о крови, о слабости. Затем он упомянул, чуть менее монотонно: — Моя цугоко, Рени, вернулась из долгосрочной миссии. Два года на севере. Доложится лично позже. Слепые глаза Убуяшики, казалось, на мгновение взглянули на него с чуть большим вниманием. На лице Санэми мелькнуло чистое изумление, но он промолчал под спокойным взором Главы. — Благодарю тебя, Гию, — сказал Убуяшики. Его голос был теплым. — И добро пожаловать назад твоей ученице. Мир нуждается в каждом вернувшемся воине. Отдохни сегодня. Гию поклонился и вышел, оставив за спиной легкое напряжение и тихий вопрос в воздухе.

***

Поместье Бабочки встретило Рени какофонией звуков и запахов, от которых у нее закружилась голова. После двух лет относительного уединения и тишины на севере, этот гул голосов, стук костылей из лазарета, крики Иноске, запахи лекарств, еды и ядовитых трав был ошеломляющим. Она растерянно оглядывалась, пытаясь понять, куда идти, чувствуя себя заблудившейся бабочкой в урагане. — Эй, ты! — Рени вздрогнула. Перед ней стояла девушка с короткими темными волосами и серьезным выражением лица – Аой. Ее взгляд был оценивающим, но не враждебным. — Ты не из наших пациентов и не из цугоко. Кто ты и что тебе нужно? — Я... я Рени, — представилась девушка, слегка смутившись. — Я цугоко Столпа Воды, Томиока Гию-сенсея. Я вернулась из миссии и... мне нужен совет. Я слышала, здесь лучшая лекарь... Аой подняла бровь. "Цугоко? У Томиока-сана?!" Это было новостью. Но дисциплина взяла верх. — Томиока-сан? Понятно. — Она кивнула. — Кочо-сан в лаборатории. Пойдем, я проведу. Лаборатория Шинобу была царством стекла, металла и смутно тревожных ароматов. Воздух вибрировал от концентрации. Шинобу, в своем безупречном хаори, стояла у стола, капая из пипетки фиолетовую жидкость в колбу с дымящимся зеленоватым раствором. Ее лицо было сосредоточенным, улыбка отсутствовала – редкое явление. — Кочо-сан, — позвала Аой. — К вам посетитель. Рени-сан. Говорит, она цугоко Томиока-сана. Шинобу замерла. Пипетка зависла в воздухе. Она медленно, очень медленно повернулась. Ее фиалковые глаза, обычно такие игривые или ядовито-острые, были широко открыты от небольшого шока. Улыбка не вернулась на лицо. Она окинула Рени взглядом – от синевато-черных волос до прочных сандалий, задерживаясь на лице, ища сходства, подвоха. — Цугоко... — она произнесла слово тихо, как будто пробуя его на вкус и находя его неожиданным. — ...У Томиоки-сана? Интересно. Я, кажется, пропустила этот... факт. — Ее голос был ровным, но в нем появилась новая, ледяная нотка. Маска улыбки начала формироваться, но была пока что напряженной, неестественной. — Добро пожаловать, Рени-сан. Чем могу быть полезна ученице такого... загадочного человека? Рени, чувствуя исходящее от Шинобу напряжение, но не понимая его причин, робко шагнула вперед. Она рассказала все: о своем возвращении, о страшной сцене на рассвете – о крови, кашле, агонии, о своей панике. Она подчеркнула, как сильно пострадал сенсей и как он запретил звать врача. — ...И я не знаю, что делать! — закончила Рени, голос ее дрожал. — Он сказал, что это "старое", просто кошмар... но это было ужасно! Как это предотвратить? Как ему помочь? Вы же лучший лекарь, Кочо-сан! Пожалуйста! Шинобу слушала, ее лицо постепенно возвращалось к привычной маске вежливого интереса. Но внутри бушевали эмоции. "У Томиоки есть ученица. Он скрывал ее. Он доверяет ей достаточно, чтобы она видела его слабость. И эта слабость... Кровь. Кашель. Агония." Ее аналитический ум уже работал, отбрасывая варианты. Яд? Маловероятно. Болезнь? Возможно. Психическая травма, проявляющаяся физически? Очень вероятно. И связанная с его проклятой Одиннадцатой Катой? Почти наверняка. — Ара-ара... Какая преданная ученица, — наконец заговорила Шинобу, ее улыбка стала шире, но глаза оставались острыми, как скальпели. — Видеть своего сенсея в таком состоянии... это, должно быть, было очень страшно. "Старое"... Да, у Томиоки-сана много... старого груза. — Она аккуратно поставила пипетку. — Предотвратить кошмары сложно, милая. Они приходят из глубин разума. Но физическая реакция... это уже область медицины. Без осмотра, без анализов... — она развела руками, — ...давать советы было бы безответственно. Однако...— ее голос стал сладким, как сироп, но с ядовитой начинкой, — ...если подобное повторится, и он снова запретит звать врача... запомни все. Каждую деталь. Цвет крови, характер кашля, как он дышал, как билось сердце, если сможешь проверить пульс, сколько длилось. И немедленно сообщи мне. Тайно, если нужно. Поняла? Иногда... — она наклонилась чуть ближе, и ее фиалковые глаза сверкнули, — ...чтобы помочь, нужно действовать вопреки их упрямству. Даже если они этого не оценят. Особенно если они этого не оценят. Рени смотрела на нее, смешивая надежду с тревогой. Слова Кочо звучали логично, но что-то в ее тоне, в этом слишком сладком яде, настораживало. — Я... я поняла, Кочо-сан. Спасибо. Я запомню. — Отлично! — Шинобу выпрямилась, ее улыбка стала светиться привычной фальшивой безмятежностью, но в глазах бушевал шторм любопытства, анализа и... чего-то еще. Обиды? Раздражения? Желания разгадать загадку Томиоки любой ценой? — Добро пожаловать в ряды Истребителей, Рени-сан. Надеюсь, твой сенсей... поправится. И если тебе самой понадобится помощь – с ранами, ядами, или информацией – обращайся. Моя дверь всегда открыта для... интересных случаев. Рени поклонилась и, чувствуя себя немного ошеломленной и запуганной, вышла из лаборатории под пристальным, невидимым взглядом Шинобу Кочо. Бабочка только что узнала, что у одинокой скалы в море Столпов есть островок доверия. И это меняло все. Теперь ее ядовитый интерес к Томиоке Гию получил новое, невероятно сочное направление. Игра только начиналась. Сладостное "До свидания, Рени-сан!" замерло в воздухе лаборатории, как только дверь закрылась за девушкой. Улыбка Шинобу испарилась, словно ядовитый спирт. Она медленно подошла к рабочему столу, ее пальцы бесцельно скользнули по холодному стеклу колб. В тишине комнаты гулко отдавался стук ее собственного сердца – слишком быстрый, слишком громкий для привычного спокойствия. "Цугоко. У Томиоки Гию." Слова жгли, как кислота. Два года. Два года он прятал ее, этот синекрылый сюрприз. А она, Шинобу Кочо, Столп Насекомого, знаток ядов и человеческих слабостей, ничего не знала. Глупость? Нет. Тщательно выстроенная стена. Стена, за которой он позволил стоять ей, Рени. Доверил ей увидеть то, что никогда не показал бы Шинобу – свою агонию, свою кровь, свою животную слабость. "Просто кошмар. Старое." – эхом отозвался голос Рени. Старое. Как его замкнутость. Как его Одиннадцатая Ката, рожденная из желания утонуть. Шинобу сжала кулак. Все складывалось в ужасающе логичную картину: техника саморазрушения, годами копившаяся вина, тело, начавшее давать сбой под грузом прошлого и яда его собственного дыхания. "Кровь... Хрипы... Спазмы..." – симптомы всплывали в памяти, как формулы на странице учебника. Без осмотра – гадание. Но направление... направление было ясным. И обидно. Обидно, что он предпочел гнить в своей пустынной крепости, прятаться за спиной наивной ученицы, но не... не ее. Не ее знания. Не ее скальпель, способный вскрыть не только тело, но и душу. Профессиональная гордость шипела в ней ядовитым паром. Она подошла к окну. Где-то там, за деревьями, в своем каменном гнезде, страдал самый невыносимый человек на свете. И теперь у нее был ключ. Наивный, испуганный, преданный ключ по имени Рени. "Запомни все. Немедленно сообщи. Тайно." На губах Шинобу, отражающихся в темном стекле окна, медленно растянулось нечто, лишь отдаленно напоминающее улыбку. Это было холодно, остро, лишено привычной сладости. "Хорошо, Томиока-сан," – прошептала она стеклу, и ее голос звучал как шипение змеи. "Играем в твои правила сокрытия. Но помни: ядовитые бабочки... они тоже умеют находить лазейки. И твоя 'старая боль'... она только что получила второго дыхания. Моя очередь." Она резко развернулась от окна, ее хаори взметнулось, как крылья готовящейся к атаке осы. Лаборатория, наполненная тихими угрозами в колбах, внезапно показалась ей полной новых, куда более захватывающих возможностей.