Я найду тебя везде

***

**Вики**       Воронка открылась, и меня выбросило в какую-то комнату. Оправившись от внезапного падения, я не ощутила рядом энергии Голода и решила осмотреться. Увиденное привело меня в ужас: я очутилась в месте, до боли похожем на мой земной дом. Комната была такой, какой я её запомнила: совместные фотографии висели над кроватью, напротив окна стоял стол, заваленный моими дипломными рисунками и фотографией здания, где я, после завершения обучения, должна была работать. Сердце пропустило удар и болезненно сжалось. Моё страшное и болезненное прошлое настигло меня спустя столько времени. Я пыталась привести себя в порядок после смерти отца, проблемы Небес пришлись как нельзя кстати: я почти забыла об этой утрате, но сейчас меня бесцеремонно ударили ножом в спину и заставили ползти на старт, откуда всё началось.       За дверью послышались шаги. Я невольно вздрогнула и обернулась в ожидании гостя. Отец последние годы своей жизни передвигался на инвалидной коляске, и то, что я услышала именно шаги, могло означать наличие гостей в моём доме. На этом моменте в голове как будто что-то щёлкнуло, и я резко посмотрела в окно, забыв про дверь. Никаких пейзажей, никаких деревьев, просто белый свет, скрываемый ажурной занавеской. Странно. Как мой дом уцелел, если весь мир пал? Дома так или иначе были разрушены, а Солнце точно не могло светить так ярко. Я уже подошла к окну, чтобы одёрнуть занавеску, как дверь в комнату открылась, и я услышала родной и такой любимый голос, голос отца:       — Вики?       Я обернулась. В проёме двери стоял мой папа. Молодой, здоровый, излучающий настолько сильную жизненную энергию, прямо как десять лет назад, когда я заканчивала университет и видела его последний раз в человеческом воплощении. Я не могла поверить своим глазам, но здравый смысл покинул меня ровно в тот момент, когда он обнял меня. Запах хвои и чёрного перца — любимый одеколон папы — ударил в нос и окончательно отключил мой мозг. Я расплакалась как маленькая девочка и обняла папу в ответ.       — Папочка, — я захлёбывалась слезами, но находила в себе силы говорить. — Прости, прости меня, пожалуйста. Прости.       — За что, дочка? — Он мягко гладил меня по спине и дарил ту самую нежность, о которой я мечтала с момента попадания на Небеса.       — За всё. За то, что оставила тебя тогда. За то, что забрала твою жизнь. — В моей голове пронеслись эти моменты, и я ещё отчётливее ощутила тоску по отцу.       — Я не понимаю, о чём ты говоришь? — Он на мгновение замер, а потом сжал меня крепче в объятиях и стал покачивать из стороны в сторону, совсем как в детстве. — У тебя скоро защита диплома, твой мозг может рисовать страшные картинки, но это всего лишь сны. Ты сильно переживаешь, но всё будет хорошо. Ты усердно готовишься, каждый день совершенствуешь свою работу. Университет это оценит, и ты будешь лучшей выпускницей.       Папа говорил это спокойным, мелодичным голосом, будто я была хрустальной вазой, которая от неправильной интонации может сломаться, рассыпаться в мелкую пыль. Но даже несмотря на это, его слова заставили меня насторожиться. Я действительно попала в прошлое?       — Какой сейчас год? — Я отстранилась от отца и с беспокойством посмотрела на часы. Стрелки показывали половину восьмого, и, судя по свету за окном, утра.       — Вики, ты меня пугаешь. — Улыбка на лице папы сменилась беспокойством. — Ты слишком много времени уделяешь учёбе. Сейчас последняя неделя перед твоей защитой. В понедельник ты закончишь университет, в пятницу у вас будет выпускной.       Я отшатнулась от отца. Не может быть. Что-то не так. Только сейчас я заметила, что отсутствует привычная тяжесть за спиной. Я бросилась к зеркалу, которое висело справа от кровати — рядом со шкафом, чтобы мне было легче составлять образы на учёбу, — хотя уже предполагала, что там увижу. У меня отсутствовали крылья. Выставив перед собой правую руку, я также не обнаружила на безымянном пальце обручального кольца. Мой Голод. Неужели это всё было сном? Плодом моего воображения? Моя любовь… была… сном?       — Это был обычный, плохой сон, — Папа выдернул меня из мыслей, но его слова ударили по больному и случайно ответили на мой немой вопрос. — Я приготовил завтрак, пойдем.       Он приобнял меня за предплечье и вывел из комнаты. В воздухе витал запах еды: моя некогда любимая яичница с беконом и тосты с малиновым джемом в качестве десерта на завтрак. Интерьер дома не изменился, только посветлел. Уже не ощущалось всепоглощающей тоски, которая царила в день моего последнего прихода с Люцифером. Из окна также просачивался белый свет, создавая иллюзию дня.       Папа усадил меня за стол и придвинул тарелку с едой ближе ко мне. Из чашки, стоящей рядом, шёл пар. По внешнему виду жидкость была похожа на какао, что неудивительно, ведь оно было моим любимым напитком, особенно с утра. Всё было как раньше, как десять лет назад.       — Забудь этот несчастный сон. У нас на сегодня много планов.       Папа говорил с улыбкой на лице, пытаясь приободрить меня, но его слова про «сон» почему-то злили меня. Моё сознание, а особенно сердце, отказывалось верить в то, что всё произошедшее ранее было сном. Слишком реальная Матерь жизни, слишком реальная боль после утраты папы, слишком реальная боль после утраты мужа. Мой мозг не мог просто так нарисовать его образ и выдать сценарий свадьбы; я о ней никогда не мечтала, чтобы в одном из своих снов воплотить это в жизнь.       — Какие? — Аппетита совсем не было, более того, внутри будто завязывался огромный узел, норовящий вот-вот лопнуть и разорвать меня в клочья. Но я принялась ковырять яичницу, чтобы не вызывать вопросов у папы.       — Сначала мы поедем в торговый центр, купим тебе красивое платье, чтобы на выпускном ты сияла. Потом поедем в парк аттракционов, ты давно хотела на американские горки, и как раз именно сейчас они помогут тебе снизить стресс. Потом зайдем в кафе за твоими любимыми эклерами. Как тебе программа дня?       Папа выглядел таким счастливым и воодушевлённым; я не могла омрачать его своими переживаниями и тем, что я не верю во всё это. С другой стороны, я сомневалась в реальности этого мира, но если мы выйдем за пределы дома, я смогу убедиться в том, что с Землёй всё в порядке, и тогда я приближусь на шаг ближе к новой реальности и к тому, что всё происходящее ранее — сон.       — Так, ты пока завтракай, а я пойду прогревать машину.       Папа встал из-за стола, выключив рассказывающий всё это время про что-то из мира животных телевизор, и вышел на улицу. Я продолжила ковырять вилкой белок и рассматривать интерьер квартиры, пытаясь найти хоть что-нибудь, что поможет мне понять происходящее. Но я слишком долго не была в этом доме и поэтому не могла вспомнить, как стояли предметы в гостиной. А когда мы с Люцифером сюда приходили, я была настолько расстроена, что ни о чём, кроме смерти своего отца, и думать не могла. Предметы не шевелились, из-под дивана не выскакивали монстры, а в углах не появлялись тени, знаменуя приход Шепфалума. Всё выглядело так, как обычно, будто я действительно вчера просто легла спать и мне приснился очень реалистичный сон.       Но внутреннее чувство не обманешь. Я будто на инстинктивном уровне чувствовала, что в этом всём что-то не так. То ли отец недостаточно крепко меня обнимал, то ли воздух в квартире слишком холодный, не родной. То ли тоска по моему мужу слишком сильная, и я до сих пор внутри себя ощущаю его энергию, которая как будто сейчас тоже колеблется, как и моя.       Я отодвинула стул и прошла к окну, которое так интересовало меня с момента моего появления здесь. Протянула руку и дотронулась до ткани, чуть-чуть приотдвинув её, чтобы выглянуть на улицу. Но тюль не сдвинулась с места, она как будто застыла плотной стеной. Я попыталась ещё раз, уже сильнее дёрнув за край, но ничего не изменилось, ткань не поддалась, что очень странно. Я прислушалась к звукам за окном в надежде услышать пение птиц или шум проезжающих машин, ведь наш дом стоял недалеко от трассы, и всегда, когда в доме была тишина, мы с папой слышали гудки проносящихся машин и звук тормозов, когда лихачи доезжали до «лежачего полицейского». Ответом на мой неозвученный вопрос была тишина.       В этот момент вернулся папа. На его лице по-прежнему отражалась улыбка, но теперь она казалась мне странной, неестественной, нездоровой. Я начала вспоминать, что папа никогда не смотрел ничего про животных; он их вообще любил, именно поэтому в нашем доме никогда не было ни собак, ни кошек. Я посмотрела папе в глаза и потянулась к своей силе, которая почему-то спала. Иллюзия, которая всё это время пыталась ввести меня в заблуждение, стала постепенно исчезать. Гостиная моего дома превращалась в какую-то камеру с каменными стенами и железной дверью. Это место было похоже на катакомбы в Аду, куда нас пытался посадить Уфир и где держали его самого. Камера была большой, и, повернувшись в противоположную сторону, я увидела сидящего у дальнего угла Голода. На его лице не было ни единой эмоции, а то, каким отрешённым был его взгляд, говорило о том, что на него наслали такое же видение, только сюжет там был другой.       — Голод, — я подошла к нему и мягко прикоснулась к его руке.

***

**Голод**       Воронка открылась, и я оказался среди какого-то поля. Я не узнавал эту местность, меня здесь никогда не было. Это не мой мир, но и на Небеса он тоже не был похож. Трава была не такой зелёной, как должна, небо, окрашенное в серый цвет, придавало трагизма этой местности. Я осмотрелся в поисках Вики, ведь попасть сюда мы должны были вместе. Моя жена лежала на траве в нескольких метрах от меня, она постепенно приходила в себя, но я всё равно поспешил к ней, чтобы помочь подняться.       — Вики, с тобой всё в порядке? — Я взял её за руку, но она внезапно отстранилась от меня. В её некогда горящих любовью глазах сейчас я увидел неподдельный страх.       — Не подходи ко мне! — Вики отползла от меня на несколько метров, выставив вперёд руки в знак защиты.       — Что произошло? — Я искренне не понимал её такой реакции, ведь буквально мгновение назад, когда воронка открывалась, всё было хорошо. Она искала мою руку в знак поддержки и сжимала как спасательный круг. А сейчас смотрела на меня так, как смотрели все бессмертные в первое моё появление на Небесах — испытывая страх.       — Я знаю, кто ты. Я помню, я всё помню! Ты… ты Всадник. Ты забираешь жизни. Ты опустошаешь всё, к чему прикасаешься! — Я не верил в то, что слышал. Моя жена меня боится. Это был мой самый глубокий и сильный страх. Не показывая ей этого, я боялся того, что в один прекрасный момент она всё-таки начнёт видеть во мне угрозу. Моя рука невольно потянулась к её, в надежде, что это всё её плохая и несмешная шутка, хотя понимал, что моя Вики не поступила бы так со мной.       — Но не для тебя. Слышишь? На тебя моя сила не действует. Мы связаны. Мы…       — Я же сказала, не подходи ко мне! Всё, что ты говоришь, — ложь! Я чувствую, как ты высасываешь из меня силы прямо сейчас! — Вики сорвалась с места.       Я инстинктивно побежал за ней, хоть и понимал, что пугаю её. Она ускорялась и даже не оглядывалась. Сколько мы так бежали, я не знаю, но в итоге она взмыла в небо и скрылась за одним из серых облаков, оставив меня в одиночестве. Как было раньше. Как было всегда. Та, кто показал мне, что меня тоже могут любить, и та, с кем я забыл о своей истинной сущности — что было ошибкой, судя по всему, — сейчас исчезла, сбежала в страхе.       У меня не было сил, да и желания уходить отсюда. Кажется, это место было создано специально для меня. Не знаю, что произошло с моей Вики за время нашего переноса сюда, но винить я её не смею. Она пришла в себя и поняла, что со мной ей не обрести счастье. Я всегда подозревал, что, сдерживая мою силу, она уставала, но не подавала виду, чтобы не ранить меня. Или ей просто было неловко перед бессмертными. Хотя в какой именно момент она решила отстраниться от меня, я не знаю.       Я опустился на траву на том месте, где стоял. Рядом был небольшой булыжник, о который я опёрся спиной. Пододвинув одну ногу ближе к себе, я стал прокручивать в голове события последних дней. Боль одиночества, которой я раньше никогда не испытывал, поглотила меня. Я не имел права даже мечтать о том, что такая девушка, как она, могла всерьёз меня полюбить.       Всадник Апокалипсиса, созданный отнимать жизни и вытягивать энергию, полюбил. Голод усмехнулся собственным мыслям. Усмешка вышла кривой, болезненной, больше похожей на гримасу. Он думал, что знал, что такое одиночество. Годы, десятилетия, века — он провёл их в пустоте. В окружении братьев и сестры, но при этом отделённый от них невидимой сетью. Чума смотрела сквозь него. Война презирал. Смерть игнорировал. Матерь… Матерь назвала его тем, кем он был.       Ошибка.       Это слово въелось в него глубже любого клейма. Он носил его под кожей, в каждой клетке своего существа. Ошибка, которую создали случайно. Чума тоже начала что-то чувствовать к Кире, но это было не настолько сильное чувство, и потому именно Голод, родившийся с лишней деталью — способностью любить, — стал для Матери ошибкой.       — Зачем ты дала мне это, Матерь? — Голод вслух обратился к той, кого теперь не существовало. — Зачем создала меня способным любить, если рядом со мной никому не место? Почему забрала у меня Вики именно сейчас? Хотела доказать свою правоту? Доказать, что я действительно ошибка Вселенной? Хотела ранить того, кого ранить априори невозможно?       Ответа не последовало. Естественно. Матерь мертва. Он сделал всё возможное для её кончины. Помог своей любимой и единственной, которая теперь, по каким-то неизвестным ему причинам, отказалась от него. Оставила одного, снова.       Голод поднял голову и посмотрел на серое небо. Оно давило. Этот мир был создан специально для него. Тюрьма идеальной формы. Она правильно сделала, что убежала. Мысль пришла к нему внезапно, но, едва родившись, пустила корни.       Я видел этот страх в её глазах. Такой страх не играют. Она действительно боится меня. Всегда боялась. Просто скрывала.       Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль помогла — на секунду стало легче дышать. Но воспоминания всё равно хлынули лавиной. Бессмертные, что теряли силы в его присутствии и боялись его даже тогда, когда Вики сдерживала его силу. Страх в их глазах был даже на их с Вики свадьбе, каждый ожидал подвоха и до конца не верил в союз Всадника и Бессмертной.       Голод засмеялся. Смех вышел хриплым, рваным, почти истеричным. Он смеялся над собой — над тем дураком, который поверил, что может быть счастлив. Что может быть нужен.       Он закрыл глаза, и перед его взором всплыла Вики. Не та, что с ужасом убегала от него несколько мгновений назад. А настоящая. Его Вики. Та, что смотрела на него в день свадьбы с такой любовью, что у него перехватывало дыхание.       — Я никогда тебя не оставлю, — сказала она ему в брачную ночь, когда они остались одни.       — Ты солгала, — выдохнул он. — Или это я заставил тебя солгать. Своим присутствием. — Лучше бы я оставался пустым, — прошептал он в пустоту. — Лучше бы я никогда не знал, что значит быть рядом… — он не договорил, потому что понял, что это всё — ложь.       Даже сейчас, раздавленный, уничтоженный и брошенный, он не мог по-настоящему жалеть о том, что полюбил её. Каждый миг, проведённый рядом с Вики, стоил всей этой боли. Каждое её прикосновение стоило вечности в одиночестве.       И теперь, когда он вернул трезвый рассудок своим мыслям, он понял, что что-то не так. Он как будто почувствовал прикосновение к своей руке, хотя рядом никого не было. А затем последовал голос — такой родной и до боли знакомый голос:       — Вернись ко мне, прошу тебя, — голос как будто звучал у него в голове, но как будто доносился отовсюду.       Он обернулся в надежде увидеть её, но Голод был один. Только её голос, продолжавший звать его. В нём не было страха, только всепоглощающая печаль и желание найти его, как будто он всё ещё был нужен Вики.

***

**Всё это время от лица Вики**       — Голод, – я подошла к нему и мягко прикоснулась к руке. Он не шелохнулся, а взгляд остался таким же отстранённым. Я опустилась на пол, не отпуская его руки, и придвинулась так, чтобы он чувствовал тепло моего тела. Сколько он пробудет в своём испытании, я не знала, как не знала и то, что именно он сейчас видит.       Я не знала, сколько мы так просидели, но внутри меня начал разрастаться страх. Страх за Голода, который может не преодолеть иллюзию. Я не могла, да и не хотела представлять, что Голод сейчас видит, но отчаянно хотела помочь ему.       Я крепче сжала его руку и потянулась к своей внутренней силе, что до этого момента пульсировала внутри меня. Если получилось поглотить свою иллюзию, то, возможно, получится поглотить и его. Но как только я дотянулась до своей силы и попыталась ухватиться за дымку иллюзии Голода, меня оттолкнуло. Я даже невольно одёрнула руку, как поражённая током. Кто-то, кто наслал на нас видения, упорно не хотел, чтобы я помогала Голоду. Паника начала набирать обороты.       – Что бы ты там ни видел, это неправда. Это иллюзия. Я здесь. Я настоящая. – Я обняла его за плечи и сильнее прижала к себе, чтобы через ощущения дать почувствовать ему своё присутствие. Но он оставался неподвижным и, кажется, был даже холоднее, чем когда мы в последний раз держались за руки.       — Помнишь, что ты говорил мне во время тренировок? — заговорила я тихо, почти шёпотом. — Ты говорил, что я должна тянуться к боли, чтобы забрать её. Так вот… я не знаю, слышишь ли ты меня сейчас, но я тянусь к тебе. Ко всей твоей боли. Ко всему твоему страху. Я здесь. Я приму это всё. Только вернись.       Я снова потянулась к своей силе, но в ответ отозвалось что-то другое. Что-то инородное, сильнее того, что я чувствовала раньше. Это была не моя сила, или моя, но умноженная втрое. И тут я вспомнила, что после исчезновения Матери Жизни, когда мы столкнулись с Шепфалумом, я поглотила шар, оставшийся после Матери. Энергия, как будто услышав правильный ответ, запульсировала во мне с новой силой. Я осторожно потянулась к ней и снова попыталась преодолеть стену иллюзии своего мужа. Сначала ничего не получалось, но с третьей попытки стена как будто дала трещину. Я продолжала тянуть, мне впервые было больно. Вокруг не было ничего живого, и я черпала свою собственную силу, но остановиться просто не могла.       – Вернись ко мне, прошу тебя, – прошептала я сквозь слёзы и вдруг почувствовала что-то ещё. Это были не последствия использования силы Матери Жизни. Это была наша с Голодом связь. Мы подарили друг другу кровавые розы, которые знаменовали зарождение нашей вечной связи, и сейчас я отчётливо ощущала её.

***

**Голод**       Вместе с голосом он начал ощущать тепло. Лёгкое, едва ощутимое, но такое реальное на фоне ледяного холода этого мира. И в этот момент он почувствовал. Кто-то тянул его. Не за руку — за душу. Кто-то вцепился в ту самую нить, что связывала их с момента свадьбы, и тянул, тянул, не давая утонуть в серой мгле.       — Вики… — прошептали его губы впервые за бесконечность.       Серый мир вокруг него дрогнул.

***

**Вики**       Я почти теряла сознание от напряжения. Тянуть две нити было невыносимо трудно, сила Матери Жизни требовала большого количества энергии, на которое мой организм не был способен после всего произошедшего. Мне казалось, что больше ничего не менялось, но я вдруг почувствовала, как мою руку сжали в ответ.       Я распахнула глаза и встретилась с такими любимыми и, главное, живыми глазами. Голод смотрел на меня с примесью боли, отчаяния, радости и любви. Я не знала, почему именно такая смесь, но была так рада вновь почувствовать его рядом, что не обратила на это внимания и прижала его к себе с такой силой, которой прежде у меня не было.       – Я нашла тебя, – мой голос дрогнул, и я ощутила, как меня сжали в ответ. Голод жадно вдыхал мой запах, блуждал руками по моей спине, будто проверяя, настоящая ли я. И в этот момент ко мне пришло видение: я будто наблюдала за Голодом со стороны, как он увидел "меня", как моя копия испугалась его и убежала, как он страдал и погружался в одиночество заново. – Я тебя никогда не оставлю! Я всегда буду выбирать тебя! Всегда буду идти рядом с тобой, рука об руку! Всегда буду любить тебя!       Я повторяла ему это снова и снова, пытаясь вытравить из памяти произошедшее в иллюзии.       – Я знаю, – прошептал Голод и, отстранившись, заглянул в мои глаза. – Сначала я подумал, что ты действительно меня испугалась. Страх потерять тебя настолько сильно въелся в мою душу, что я принял иллюзию за правду и даже не смог отличить свою жену от видения.       Голод усмехнулся, и от этого мне стало ещё больнее. Моё испытание несравнимо с тем, что пришлось пережить ему. Я готова была разорвать на куски того, кто причастен к созданию этих иллюзий. Они должны были ответить за то, что сделали с ним и со мной.       – Это всё была неправда. Я никогда тебя не боялась. Ты изначально был для меня особенным, тем, кто мне нужен и тем, кого я так долго ждала! – Я поцеловала его в лоб, как обычно делают тогда, когда хотят доказать искренность своих чувств. Затем поцеловала его в щёку, нос, подбородок. Я целовала всё его лицо, держа в своих руках, пытаясь доказать его значимость для меня.       В один момент он перехватил мою руку, привлекая внимание, и поцеловал. Так, будто мы не виделись целую вечность. Он вложил в этот поцелуй и боль, и любовь.       — Я люблю тебя, Вики, — сказал он тихо, но твердо. — Ты — единственное, что имеет значение в моей бесконечной жизни. Ты — не ошибка. Ты — мое спасение. Мой смысл. Моя Вселенная.       — А ты — мой, — ответила я. — Ты не ошибка, Голод. Ты — самое лучшее, что случилось со мной за всю мою жизнь. И смерть, и бессмертие. Ты — мой дом.       Он наклонился и поцеловал меня снова. Этот поцелуй не был похож ни на один из наших предыдущих. В нем не было страсти, не было спешки. В нем была благодарность. Нежность. Обещание. В нем было все, что мы не могли выразить словами.       Мы целовались, прижимаясь друг к другу так сильно, будто пытались прорасти один в другого, стать неразделимыми. Но внезапно, пространство вокруг нас взорвалось тьмой.       Шепфалум.       Он явился не из ниоткуда. Такой же, каким мы его видели в последний раз – сгусток черно-красной дымки. Он оставался в центре камеры, напротив нас, но было ощущение, что он разрастется и заполнит собой всё пространство. Воздух стал тяжелым, почти осязаемым, давящим на виски.       — Как трогательно, — произнес голос, похожий на скрежет металла по стеклу. — Настоящая драма. Любовь, побеждающая страх. Слезы, объятия, клятвы. Я почти растроган.       Голод инстинктивно заслонил меня собой, хотя мы оба понимали, что в данной ситуации это бессмысленно. Мы в закрытом пространстве один на один с тьмой.       — Мы преодолели твои иллюзии, доволен? — Я, хоть и испытывала страх, но голос мой звучал уверенно. Я всё ещё хотела отомстить тому, кто заставил моего мужа страдать.       — Иллюзии? — Шепфалум издал звук, похожий на смех. — О, нет, то были не иллюзии. То были откровения. Я просто показал вам ваши истинные страхи. И знаете, что самое забавное? Вы оба боитесь одного и того же. Потерять друг друга. Это так… предсказуемо. Так слабо.       Я шагнула вперед, вставая рядом с Голодом. Плечом к плечу. Как и должно быть.       — Чего ты хочешь, Шепфалум?       Его форма заколебалась, а красные глаза, ярко выделявшиеся на фоне его "тела", взглянцли на меня одновременно с интересом и презрением.       — Ты забрала то, что принадлежит мне! — Шепфалум повысил голос, и он эхом отразился от стен закрытого помещения.       В ответ на его слова сила Матери Жизни запульсировала во мне.       — Я потратил тысячелетия, чтобы взрастить ее. Чтобы сделать достаточно сильной. Чтобы впитать. Она должна была стать моей. Моей энергией. Моим возрождением. А ты… Ты забрала то, что принадлежит мне по праву!       Голод сжал мою руку, и я почувствовала, как наша связь потянулась к силе Матери Жизни.       — Я чувствую ее в тебе, — продолжил Шепфалум, беря себя в руки. — Она течет по твоим венам, дышит в твоих легких. Моя сила. Мое наследие. И я заберу её обратно!       — Нет, — я даже не успела понять, в какой момент вырвалось возражение.       Шепфалум усмехнулся.             — И кто же мне помешает? — усмехнулся Шепфалум. — Твой Всадник, который едва не растворился в собственном страхе? Или ты, смертная, понятия не имеющая, как пользоваться тем, что украла?       Голод сжал мою руку и шагнул вперед, пытаясь отвести меня себе за спину, но я не сдвинулась с места. Теперь пришла моя очередь его защищать.       — Сила сама пришла ко мне. Может, потому что я не охотилась за ней тысячелетиями? Может, потому что я не хотела использовать её для власти?       — Глупая девчонка, — прорычал Шепфалум. Его форма начала разрастаться, заполняя камеру чёрно-красным маревом. — Ты даже не представляешь, что держишь в руках. Эта сила способна создавать миры. И разрушать их. А ты… ты просто носишь её в себе, как безделушку! Но сейчас я заберу своё обратно!       Он взмахнул рукой, и тьма рванула к нам.       Голод появился передо мной неожиданно. Он понимал, что не сможет противостоять Шепфалуму с той частью силы, которая у него осталась после потери меча, и потому решил защитить хотя бы так. Но мне так не нужно. И в момент, когда сила почти достигла груди Голода, во мне что-то взорвалось. Энергия, до этого столкнувшись с нашей связью, вырвалась из моей груди неконтролируемым потоком. Озарила камеру белым светом, отгораживая нас от Шепфалума невидимым барьером и поглощая выпущенную тьму.       Ни я, ни Голод не были готовы к такому, и потому смотрели друг на друга с удивлением.       — Что? — голос Шепфалума впервые дрогнул. — Этого не может быть… Ты не обучена… Ты не знаешь, как…       — Я знаю одно, — ответила я, чувствуя, как сила течёт по моим венам, наполняя каждую клетку. — Эта сила не для того, чтобы забирать. Она для того, чтобы защищать.       Я подошла ближе к барьеру, всматриваясь в красные глаза нашего врага. Он боялся, боялся моей непредсказуемости и силы, которой не ожидал.       — Это ты слаб. Это ты жалок. — Я ставила акцент на последних словах, вспоминая ему то, что он говорил нам несколько минут назад. — Это ты ошибка Матери Жизни, которую она не захотела исправлять. Отправила тебя в бездну в надежде, что она поглотит тебя и ты оттуда никогда не выберешься. Ошибка то, что ты выжил и то, каким стал.       Шепфалум бросился к барьеру, пытаясь пробить его, чтобы дотянуться до меня.       — Замолчи! Почувствовала себя сильной? Думаешь, установила барьер, который защитит вас?       Он ударил снова — на этот раз со всей яростью, на которую был способен. Тьма обрушилась на барьер, и я пошатнулась. Сила во мне всколыхнулась, отвечая на удар. Я понимала, что долго удерживать барьер не смогу. Сила не получает подпитку, а потому слабеет вместе со мной, и скоро Шепфалум это увидит.       В это же время Голод подошёл ко мне, взяв за руку, привлек внимание к себе и незаметно кивнул, когда я встретилась с ним взглядом. Я сначала не поняла, что он имеет в виду, но потом вспомнила, как мама разрешала взять немного её энергии, чтобы я смогла восстановить свои силы.       Времени на раздумья не было, я потянулась к силе Голода невидимыми щупальцами. Она была холодной, не такой, как у мамы, но гораздо сильнее. Я взяла совсем немного, следя за тем, чтобы он не потерял сознание, но мне этого было достаточно. Энергия Матери Жизни, встретившись с недостающей своей частью, начала пульсировать сильнее. Внезапно, Шепфалум отстранился от стены.       — Что ты… — он не успел договорить.       Я выставила руку перед собой, завороженно наблюдая за тем, как на кончиках моих пальцев начинает формироваться энергетическая сфера. Она клубилась молниями, готовая сорваться в любую секунду и, достигнув цели, нанести сокрушительный удар.       — Ты хотел эту силу? — Я послала шар в его сторону и, опустив стену, ударила прямо в грудь. — Так забирай!       Свет и тьма столкнулись в центре камеры. Воздух взорвался, стены заходили ходуном. Шепфалум закричал — пронзительно, истошно — и его форма начала распадаться, таять, рассыпаться на миллионы осколков.       Но последний, самый большой осколок Шепфалума на миг замер в центре комнаты, снова сформировав подобие лица с горящими красными глазами. В его взгляде больше не было ярости — только холодная, вязкая ненависть и обещание.       — Ты заплатишь за это, девочка. Этот мир — всего лишь одна из пылинок в моей коллекции. Я найду способ вернуться. И в следующий раз ты не отделаешься так легко. Я сдеру с тебя силу по кусочкам, вместе с кожей…       — Убирайся! – крикнула я и окончательно потеряла силы.       Ноги подкосились, и я начала падать, но в последний момент меня поймали крепкие руки. Я подняла голову и посмотрела в такие родные и любимые зелёные глаза.       – Ты справилась, я тобой горжусь, – Голод ободряюще улыбнулся и поцеловал меня в макушку.       Ради этого стоило рискнуть жизнью.       Но мы не успели насладиться небольшой победой над Шепфалумом. Он исчез, но обещал вернуться, и я почему-то в это верю. Древнего Бога так просто не убить, даже силой Матери Жизни, и мы это прекрасно понимали, а потому морально готовились к новой встрече.       Но сейчас, после его "повержения", стены нашей камеры пошли рябью. Серый камень начал бледнеть, и сквозь сменяющуюся пелену можно было увидеть природу. Она была травмирована после сражения с Матерью Жизни: небо продолжало гореть красным, а деревья и всё живое утопали в крови.       Я никак не ожидала, что Шепфалум держал нас почти под боком у остальных. На скольких бессмертных ему удалось наслать иллюзию, чтобы они проходили мимо и ничего не чувствовали?       — Похоже, нас никто не ждал, — Голод констатировал то, что ни один из попавшихся нам на глаза бессмертных не высказал удивления или радости от долгожданной встречи. Они просто проплывали мимо, каждый в своих мыслях.       Я огляделась, всё ещё опираясь на Голода. Ноги дрожали от перенапряжения, но сила потихоньку возвращалась в тело. Трава под ногами была неестественно красной, будто впитавшей в себя всю кровь этого мира. Деревья, лишённые листвы, тянули к небу чёрные, обугленные ветви, а небо — это багровое, пульсирующее небо — давило на психику, напоминая о том, что Мать Жизни действительно мертва.       — Они не видят нас, — тихо произнесла я, присматриваясь к проходящему мимо всаднику. Его взгляд был пустым, направленным сквозь нас. — Или не хотят видеть.       Они слишком многое пережили, и теперь каждый пытался восстановиться по-своему.       Мы находились недалеко от поля, где проходило финальное сражение, и вероятнее всего, члены Ордена сейчас должны быть в школе, или, по крайней мере, в руинах, что остались от неё.       Я обняла Голода за талию и, посмотрев ему в глаза, заметила что-то новое — не просто любовь или нежность, а глубокое, почтительное уважение.       — Ты изменилась, — тихо сказал он, касаясь пальцами моей щеки. — В тебе больше нет той испуганной девушки, которая боялась собственной тени. Теперь ты воин.       — Я всегда была воином, — я накрыла его ладонь своей. — Просто раньше я сражалась за выживание. А теперь — за жизнь. За нас. За всех, кто мне дорог и кого я люблю.       Я потянулась за поцелуем. Голод улыбнулся мне в губы и притянул ближе к себе.       – Я хочу к маме, – прошептала я, отстранившись первой.       Это прозвучало так по-детски, но сейчас мне как никогда не хватает именно её. Я бы хотела рассказать ей всё, что с нами произошло. Но она и так пережила слишком многое, поэтому свои испытания я оставлю при себе, и сейчас мне хочется её просто обнять.       – Полетели?       Мои силы хоть и не восстановились до конца, но я была готова лететь к ней прямо сейчас. Голод взмыл в небо, как только я утвердительно кивнула.       Ветер ударил в лицо, холодный и пронизывающий, но я почти не чувствовала его. Все мысли были там — среди знакомых стен, где прошло столько месяцев боли, надежды, сражений и потерь. Где меня ждали те, кто стал мне настоящей семьёй.       Багровое небо проносилось над нами, когда мы пересекали искалеченную землю. Внизу мелькали чёрные проплешины — следы битвы, незажившие раны этого мира. Где-то там, среди всего этого хаоса, осталась частичка и моей души. Мы летели недолго, но по пути нам не встретился ни один бессмертный. Возможно, сейчас просто не время для перемещения, или они настолько боятся кровавого неба, что предпочитают передвигаться по земле. Пейзаж выглядит ужасающим.       Вдалеке показались очертания школы. Вернее, того, что от неё осталось. Несколько уцелевших башен, частично обрушившееся крыло, двор, усеянный обломками. Но главное — там теплилась жизнь.       Я увидела фигуры, мелькающие между развалинами, услышала отдалённые крики — не боли, а работы. Они восстанавливали. Они не сдавались. Мы начали снижаться, и чем ближе становилась земля, тем отчётливее я различала лица. Вот Геральд командует группой учеников, разбирающих завал. Вот Мисселина склонилась над какими-то свитками. А в центре двора, среди суеты и гама, стояла Ребекка.       Мама.       Она выглядела уставшей, измождённой, на лбу — запёкшаяся кровь от свежей раны, но она стояла прямо и уверенно отдавала распоряжения. Живая. Настоящая. Ноги коснулись земли, и я на мгновение пошатнулась — сказалось перенапряжение. Но Голод поддержал меня за локоть, и вместе мы сделали шаг вперёд.       — Мама, — мой голос сорвался, прозвучал тихо, почти беззвучно. Но она услышала. Она резко обернулась, и в её глазах отразилась целая буря эмоций — неверие, шок, надежда и, наконец, безграничная радость.       — Вики?.. В следующую секунду мы уже бежали друг к другу, не замечая ни усталости, ни боли, ни удивлённых взглядов окружающих. Я влетела в её объятия, чувствуя, как родные руки обвивают меня, прижимают к себе так крепко, будто боятся снова потерять.       — Девочка моя, — шептала она, гладя меня по волосам, и в её голосе дрожали слёзы. — Живая… Моя девочка живая… Я уткнулась носом в её плечо, вдыхая такой знакомый, такой родной запах, и впервые за долгое время позволила себе просто быть ребёнком. Просто плакать от счастья.       — Я вернулась, мам, — прошептала я сквозь слёзы. — Я вернулась.       К нам подошёл Голод. Мама подняла на него взгляд, и в нём не было ни капли той прежней настороженности. Только благодарность. И принятие.       — Спасибо, что защитил её, — тихо сказала она.       – Это она спасла меня, – Голод посмотрел на меня с сожалением, будто прося прощения за то, что в трудный момент заставил ждать себя.       Я отстранилась от мамы и, посмотрев на них обоих, сказала:       – Вы оба — моя семья. И я никому не позволю забрать вас у меня. Я больше не буду прятаться перед лицом опасности. Я поняла, насколько вы мне дороги, и то, что нужно уметь защищать то, что любишь.       Я раскрыла руки пошире и обняла уже маму вместе с Голодом. Он сначала напрягся, но стоило маме обнять его, как он расслабился. Всадник, рождённый убивать и вечно пребывать в одиночестве, обрёл семью. Мама хоть и не приняла его до конца, но была благодарна ему за то, что мы вернулись живыми. Она одобрила мой выбор, несмотря на свои опасения и сомнения. Я это чувствовала каждой клеточкой своей новой энергии, теперь уж точно. И это значило для меня намного больше слов.       Где-то глубоко внутри я знала — это всего лишь передышка. Шепфалум вернётся. И тогда нам понадобятся все силы, все союзники, вся вера, чтобы выстоять. Наша битва ещё не закончена.       Но пока мы держимся вместе, пока нам есть за что бороться и кого защищать — Шепфалум не сможет нас победить. Я готова биться за своё счастье и убью всех, кто посмеет причинить боль двум самым дорогим моему сердцу людям.