Глава 26. Немного, но навсегда

      Понемногу они приближаются к Вашингтону.       Рик уже несколько дней подряд находится рядом с Марисой двадцать четыре часа в сутки. Он с неожиданным для самого себя любопытством наблюдает за ней, становится свидетелем всех тех мелочей, на которые не обращал внимания в CRM.       Впервые за долгое время Мариса по-настоящему спокойна. Вместо ежедневно меняющегося длинного списка задач у неё всего три постоянных заботы: чем утолить жажду, чем утолить голод — и как там себя чувствует Рик. В отличие от CRM, никакого звания в Александрии у неё не было, только должность. А в дороге и должности нет. И впервые за долгое время Мариса наконец-то выглядит так, будто ей по-настоящему нравится, что она просто Мариса. Был период, когда она гордо носила фамилию биологического отца, было, что она ассоциировала себя с фамилией генерала, а потом всё чаще ей стало хотеться подставлять заветное «Граймс» после своего имени. Рик это чувствовал, замечал… но так близко не подпустил — даже когда она попросила прямо.       С каждым новым днём в дороге он всё яснее чувствует, что их болезненное прошлое себя изживает. Как будто пелена спала с его глаз — впервые Рик в полной мере осознал тот факт, что рядом с ним шагает не только отчаянно любящая его женщина, но и настоящий друг и союзник, который прикроет спину и посторожит его сон. Соратник. Человек, который разделяет его идеи.       Они идут к пункту назначения вместе. Рик защищает её, она защищает его. Они разделяют ужины перед огнём костра, прижавшись друг к другу для экономии тепла. Пламя делает ресницы Рика золотистыми, как лучи солнца на закате, окрашивает его кудри и подсвечивает глаза… Пламя, которое когда-то стало первым шагом человека на пути к цивилизации. Точно такое же, как тогда. С течением времени и развитием технологий человек достиг столь много, чтобы в итоге остаться посреди кладбища своих изобретений: машины, электричество, самолёты, адронный коллайдер, космос, — всё это осталось в прошлом. Человек взлетел высоко в небо, ко жгучему солнцу, и опалил все крылья. Рухнул обратно на землю, в грязь.       Марису это устраивает. Рядом в грязи копошится Рик, и ей достаточно. В глубине души Мариса не хочет, чтобы путешествие кончалось. Ей нравится выживать в этом ожесточившемся мире вместе с её человеком. Она считает Рика своим — её племенем. Когда Рик идёт с ней плечо к плечу, она представляет его и себя последними людьми на земле. Или наоборот — первыми, как в доисторические времена. Вдвоём против всего мира… Ей это нравится: быть в движении, следовать к цели, пригибать голову, прячась от опасности, и давать сдачи. Рик одомашнил её в своей безмятежной Александрии, обстриг ей когти, но вдали от стен, на природе Мариса чувствует себя по-настоящему свободной — счастливой.       Всё это напоминает Марисе самое начало эпидемии, когда после скорой смерти родителей её приняла другая группа, ещё не ожесточённая ужасами нового мира. Они так же шли вдоль дорог, заглядывали в здания, охотились и просто выживали. Теперь она делает это с Риком. Ей не хватает нормального источника пищи и тёплого душа, но помимо этого — её всё устраивает. Она даже малодушно думает: «вот бы это продлилось подольше». Иногда Мариса фантазировала, как бы сложилась её жизнь, встреть она Рика ещё до конца света или в самом его начале. Почувствовала бы она тогда что-то, как это случилось в CRM? Стала бы частью его группы?       Рик вновь вспоминает вкус панических атак. Теперь помимо мыслей о жене добавляются мысли о дочери. Как там она? В состоянии ли Оскар защитить её? Мариса безропотно утешает его каждый раз: держит в объятиях, растирает руки и грудь, брызгает в лицо ценной водой, когда совсем припечёт, и пытается успокоить словами.       Рика поражает, что Марисе удаётся сохранять спокойствие настолько легко. Всё выглядит так, будто в стабильной и защищённой Александрии ей было хуже, чем в неопределённости при постоянно маячащем впереди призраке опасности. Вечная складочка между её бровями как будто стала менее заметна, глаза раскрыты шире, впитавшееся в уголки губ огорчение незаметно стёрлось. Уже пятую ночь у неё ни одного кошмара, совсем наоборот — она стала просыпаться в таком хорошем настроении, что Рик невольно чувствует укол зависти. Что ей снится?       Всё это немного напоминает Рику года, проведённые в CRM. Каждый день новые испытания, адреналин, смерть дышит в затылок, но игриво даёт ускользнуть каждый раз. Он отчетливо замечает, что размяк дома, чутьё затупилось, сталь бесстрашия поржавела по краям. Рику есть кого спасать, Рику есть к кому возвращаться, и он в ускоренном темпе стряхивает с себя пыль и откапывает себя прежнего.       Аарон рассказал, чем закончилась попытка вернуть Джудит. Едва не заплакал. Они преследовали её сутки и почти догнали, но она пересекла мост через Раппаханнок и взорвала его украденной из оружейной взрывчаткой. Рик бы сумел долететь до Луны на собственной тяге, если бы постарался. Это ведь он решил сказать дочке код от замка, посчитал, что она достаточно взрослая. Маленький неуправляемый бесёнок. Когда Рик её встретит, то устроит ей такое воспитание!..       Мариса втихаря восхитилась. Для напарника она, конечно, делает неодобрительное лицо — однако внутри гордится. Джудит выросла способной на настоящие безумства ради того, в чём уверена. Когда-то Мариса была точно такой же… И, быть может, она вновь это вспомнит.       После разговора с Аароном они решили оставлять для неё записки и знаки на важных развилках и в местах разбитых лагерей. Маловероятно, что Джудит наткнётся на них, и это больше ритуал для успокоения совести Рика, но Марисе нравится заниматься общим делом с её человеком, так что она участвует с удовольствием.       Пара не рискует заходить в крупные города — так они решают и с Вашингтоном. Слишком опасно. Когда-то столица была двадцатым крупнейшим городом в Штатах, имея население в семьсот тысяч. Они полдня огибают её по часовой стрелке на предупредительном расстоянии, а ближе к вечеру натыкаются на разрушенное поселение, почти полностью пожранное пожаром. Уцелело только несколько зданий, сооружённых из камня — и возвышающаяся над всеми строениями старая готическая церковь в окружении поросших мхом надгробий.       Рик проверяет их местоположение на карте, поглядывает на золотой диск солнца. Мариса шпирляет сбоку, едва слышно мыча какую-то мелодию, её глаза задерживаются на религиозном строении.       — Давай заглянем, — предлагает Рик, пряча карту в рюкзак. — Если внутри пусто, остановимся на ночлег.       Только несколько неприкаянных ходячих тыняются вокруг. Избавившись от них, Рик с Марисой проверяют двери: парадная забаррикадирована, но задняя поддаётся с первого толчка — не заперто. Это может быть хороший знак. Включив фонарь, Рик идёт первым. Они оказываются в крохотной санскритии и слышат заливистое попискивание под ногами — потревоженная стайка мышей бросается врассыпную. Канцелярия и хранилище пусты, и пара продвигается к главному залу. Рик мягко толкает дверь, та поворачивается с тихим скрипом. По просторному прохладному помещению разносится скрипучее эхо.       Никого.       Рик ещё раз шарит глазами по всем углам, но не замечает никакого движения. Даёт Марисе отмашку, что всё чисто.       Она заходит следом. Пространство для богослужения залито солнечным светом, просачивающимся сквозь щели в узких забаррикадированных окнах. На некоторых даже уцелели витражи — закатные лучи, проникая сквозь цветное стекло, оставляют причудливые радужные разводы на серых стенах и пыльном полу. Вот что мешало им зайти через парадные двери — обёрнутая вокруг поручней дверей цепь с навесным замком и сваленные в кучу деревянные скамьи, которые когда-то использовались прихожанами. Только две стоят нетронутые, те, что ближе всего к алтарю. От входа к нему ведёт покрытая тёмными коричневыми пятнами ковровая дорожка бордового цвета. Микроскопические частички пыли лениво кружатся в воздухе, подсвеченные золотом с улицы.       — Красиво, — выдыхает Мариса.       Рик стягивает рюкзак и с усталым вздохом опускается на скамью. Сегодня он выглядит более вымотанным, чем в предыдущие дни, и Мариса хочет спросить, всё ли в порядке, но пока решает его не трогать. Просто начинает заниматься расстановкой звуковых ловушек и подготовкой ужина.       Рик отдыхает, откинувшись на спинку. Его глаза лениво скользят по распятию и резным деревянным панелям, что украшают стену сразу за крестом. Солнце садилось, отбрасывая свои лучи во все стороны, и проходя сквозь витражи те становились разноцветными. В какой-то момент краски падают на лицо Рика, и случайно посмотревшая в его сторону Мариса находит себя затаившей дыхание от увиденного.       — Господи, какой же ты красивый... — шепчет она и прикладывает ладонь к груди в попытке унять возникший внутри трепет. — Безупречный…       Склеенные медными нитями цветные кусочки стёкла отбрасывают акварельно-прозрачные пятна на его глаза и кудри, окрашивая верхнюю половину лица. Взгляд Рика возведён к самой вершине, к оконному проёму в форме круга, где ангел в оливково-зелёном одеянии удерживает в руках крест, и сцена выглядит так, будто сошла из-под пера Рафаэлло Санцио.       Мариса убила бы за Полароид.       Она тихо любуется им, осев на одно колено перед разведённым очагом. Рик не замечает её восхищённого взгляда, слишком погружённый в свои мысли. Это был взгляд неподдельного, безусловного, абсолютного обожания, полный восхищения и наслаждения взгляд человека, который лицезреет произведение искусства.       Мариса подкрадывается, затем подаёт предупредительный звуковой сигнал в непосредственной близости и осторожно обнимает со спины. Рик вздрагивает, словно очнулся ото сна, затем его тело медленно расслабляется. Слышен тихий вздох, поверх её рук опускается его тёплая шершавая ладонь. Мариса чуть крепче затягивает кольца объятий вокруг возлюбленного, кладёт подбородок ему на плечо и выдыхает тёплом в ухо.       — Хочу, чтобы ты жил вечно, — бормочет она прямо перед распятием.       В глазах Рика появляется удивление пополам с уязвимым выражением нежности. Сразу за ними поспевает смущённая улыбка.       — Как ты можешь желать мне такого, это же ужас, — смеётся он. Потом тянет её вперед, к себе, и Мариса перебирается через спинку, чтобы тут же оказаться у него подмышкой и воодушевлённо прижаться к его телу.       — У тебя всё в порядке? Что-то болит? — спрашивает она чуть обеспокоенно.       — Волнуюсь, — пробубнил Рик уже привычный ответ.       Он с трудом находит себе место с того момента, как Аарон сообщил ему о побеге Джудит. Рик твёрдо решил сконцентрироваться на спасении Мишонн, однако нет-нет да его настигают подлые мысли, что с дочкой тоже что-то случилось, что она может быть в опасности прямо сейчас.              И это Мариса безмятежно уверяет Рика каждый раз, что...       — С Джудит ничего не случится. Она способная девочка, сама кого хочешь обидит. «Шейн в юбке», ты сам говорил.       И ненадолго страх отходит. Мариса ставит новую свечу в подсвечник, и та какое-то время отгоняет темноту, засевшую в его мыслях.       Рик лениво скользит глазами по алтарю и распятию за ним. Память услужливо подбрасывает картинку: он и Мишонн на коленях посреди леса, кольцо на её пальце, ослепительно любимые глаза, по которым он так долго тосковал, и улыбка, за которую он перерезал бы всю Республику лично. Рик оскверняет это воспоминание — пытается представить на её месте Марису. Её глаза и руки, её лицо. Она бы, наверное, начала прыгать от радости. Сдавила бы в объятиях до хруста, заявила бы на весь лес, что любит его больше всех на свете... В отличие от Мишонн, которая никогда не преследовала цели присвоить его, ей важны символы, ей важны подобные формальности, и Рик чувствовал, что она ждёт от него предложения даже несмотря на то, что никогда не говорила об этом желании вслух.       Мишонн Рик сам дал себя приручить. Это получилось незаметно и естественно, как взросление. Они просто переросли из друзей во что-то большее. Ещё тогда, когда плутали штатом после встречи с каннибалами в Терминусе, Мишонн незримо поднялась до второго лидера, а в Александрии это всё больше стало походить на настоящую семью.       Мариса бы не родила ему ребёнка, в этом Рик уверен — но она бы точно приняла Карла и Джудит в свою стаю, как сделала это с их отцом. Рику крайне важно, чтобы любили не только его, но и продолжение его крови. Поэтому он с искренней радостью наблюдал, как Мариса начала сближаться с Джудит, как она прятала свои колючки, когда та пыталась дотронуться. Потом и Р-Джей стал приходить посмотреть на них, любопытствующий, почему же сестра так тесно общается с чужачкой, и Мариса ни разу не обидела его. Рик побаивался, что вместо Рика-младшего она будет видеть только свидетельство его с Мишонн связи, и он бы очень жёстко дал ей понять, что она не имеет никакого права вымещать свою боль на его сыне — но делать это не пришлось. Ей как будто искренне нравилось проводить время с его детьми. Рик даже чувствовал себя виновато, что не уважил её доверием с самого начала; порой он забывает, что в Марисе, всё-таки, есть очень много и от человека, не только от зверя.       Хотя именно эта звериная часть в итоге и влекла его. Такая яростная, безудержная любовь, не утихающая перед его попытками выстроить дистанцию, прощающая ошибки, дающая шанс раз за разом. Какой мужчина не захотел бы стать самым желанным, приоритетом номер один? Встретить женщину, которая полюбит его так же сильно, как любят воздух? И ведь хочется, чтобы это была не абы какая женщина… верно? А хотя бы ровня. Та, кого уважаешь. Мариса Рику не ровня. Потому что всё чаще он думает, что она гораздо лучше него... ведь Рик знает: если бы Мариса стёрла его дом с лица земли, у него не хватило бы милосердия простить её, как это сделала она.       Ему очень повезло, что она хочет любви, а не мести.       Иногда Рику по-настоящему хочется попросить у неё прощения, что он никогда не ценил её так высоко, как она того заслуживала. Он почти всегда давал Марисе меньше его любви, времени и внимания, чем она была достойна... Только секса от него всегда было в достатке. Потому что секс с ней... Как будто кто ей инструкцию к Рику дал. Она очень легко нащупала, как и что он любит, как на него нужно смотреть, как себя вести. И чем больше Рик тратил времени в её постели, тем отчётливее понимал: не притворяется, просто вот такая она. Восторженная, наслаждающаяся и собой, и партнёром. Ничего не стесняющаяся.       С Мишонн Рик не мог себе позволить то, что позволял с Марисой. Она не любит грубость, ей не нравятся ни укусы, ни потянутые назад волосы. Да у Рика и рука бы не поднялась сделать ей больно... Это Мариса любит, чтобы аж по краю, чтобы её покачивали на лезвии ножа. Она очень даже за телячьи нежности до или после, но во время секса ей больше нравится подчиняться, добавлять в удовольствие хотя бы немного боли. В обычной жизни она своевольная, властная и даже вредная, не упустит возможности сострить — но зато в постели Рик может показать, кто здесь главный. С Мишонн так нельзя.       Этой ночью они ложатся спать вдвоём. В церкви достаточно дверей, которые можно забаррикадировать, а на случай незваных гостей есть звуковые ловушки и запасной выход в виде окна. Рик располагается близко к напарнице, пытливость требует проверить, влияет ли присутствие Марисы на его кошмары. А она только рада стараться: расстёгивает спальный мешок почти до пояса и поворачивается на бок, кладёт руку поверх его живота. Её глаза влажно блестят во тьме, рассеиваемой лунным светом. Пылинки продолжают лениво танцевать в серебре, проливающимся с улицы через разбитое окно. Зябко. Церковь пахнет сырым погребом, пылью и помётом грызунов, но Рик ночевал в местах и похуже.       — Ты когда-нибудь спал в церкви?       — Нет. Зато как-то устроил там бойню.       — История с каннибалами?       — Да.       Ладонь Марисы медленно ползёт верх, ненадолго останавливается на его груди, затем сворачивает Рику на подбородок. Пальцы мягко поглаживают ворох спутанных серебрёных кудрей.       — Я хочу кое в чём признаться.       Любопытство заставляет Рика немедленно кивнуть. Мариса опускает глаза и закусывает нижнюю губу.       — Тогда… в CRM.       Рик немного напрягается, но поощряет её вторым кивком.       — Когда я зашла в кабинет к вам. — Она ковырнула ногтем молнию на его спальнике. — Я шла туда с досье... Чтобы отдать его генералу.       О как. До сегодняшнего дня Мариса ни разу не заговаривала с Риком о Джонатане, а тот не торопился делать это вместо неё, прекрасно зная, какую боль нанёс ей своим поступком.       — Я знаю.       Рик не выглядит ни расстроенным, ни рассерженным, просто смотрит на неё. Она же выглядит растерянной: ожидала совершенно иной реакции.       — Знаешь? И ты всё равно выбрал именно меня, чтобы шла с тобой?       — Конечно, знаю. — Рик высунул руку из спального мешка и мягко обхватил пальцы Марисы своими. Он был рад, что она заговорила об этом. Значит, простила — так же, как он простил её. — Ты же не любишь делиться… и воров.       — Я думала, ты разозлишься.       — Я разозлился. Там, тогда. Но только на пару минут. Ты же потом встала на мою сторону. Выбрала меня. — Рик улыбнулся, но его лицо оставалось чуть грустным. — Хотя… когда ты ворвалась с пистолетом, я был уверен, что ты выберешь Джонатана.       Мариса очень чётко вспоминает закрывшуюся за его спиной дверь. Те жуткие первые несколько минут, которые она провела наедине со свежей, как колотая рана, мыслью «Рик ушёл от меня». Это было неживописно. Тогда ей было так плохо, что она хотела расстегнуть кожу на груди, как куртку, и вылить эту боль на весь мир — ну или хотя бы на того, кто её причинил.       Но всё поменялось, как только Мариса вновь увидела его лицо.       Она закрыла глаза и выдохнула с облегчением, её тело расслабилось. Выскользнув из мешка, Мариса уткнулась лицом Рику в висок, как кошка, которая ищет местечко потеплее. Тот вновь улыбнулся и стал накручивать прядь её волос на палец. Какое-то время они молчат, а потом Рик решает задать вопрос, который пылился в дальнем ящике с того момента, как они все вернулись в Александрию.       — Ты жалеешь, что выбрала меня, а не Джонатана?       В воздухе зависает пауза. Рик считывает это как «да», но потом Мариса всё же неохотно произносит:       — Жалела. Сначала… Потом это стало неважно.       Рик вспоминает, как оставил её одну на целых две недели после выписки. Мог же дать какое-то несложное поручение, чтобы отвлеклась, или попросить кого-то поговорить с ней, раз самому было стыдно. Рик не трус — но тогда храбрость ему изменила.       — А сейчас?       — Сейчас нет.       В этот раз она не задерживается с ответом. Рик чмокнул её в лоб, и Мариса почувствовала, что он улыбается.       — Я рад… Прости, что потом оставил тебя одну так надолго. Мне… было стыдно. Я поступил, как ссыкло.       — Это ещё мягко сказано. — Она несильно щипает его за кожу между указательным и большим пальцем. Значит, обиделась на него за это. Её голос становится тише и глуше. — Я очень много неприятных эпитетов нашла для тебя за те две недели. Мне было… плохо.       Лишиться дома, второго отца, возлюбленного и после принесённой жертвы почувствовать себя брошенной на задворки, как отработавший своё инструмент. Сказать об этом «плохо» — это как промолчать.       А ведь с Риком произошло то же самое. Его и Марису объединяет так много общего. Их судьбы то и дело перекликаются, и в минуты подлых сомнений Рик думает, а может ли это быть каким-то знаком. Он связан с Мишонн... но порой случаются длинные, бессонные ночи, когда темнота разрастается в углу его одинокой спальни и начинает нашёптывать: «именно Мариса может понять тебя так, как тебе нужно. Она слышит то, что ты хочешь сказать, а не то, что ты говоришь. И за это ей нужно только одно — ты сам».       Рик оборачивает руку вокруг плеч Марисы и пригребает её к себе. Она немного вошкается в поисках удобного положения, затем бурчит и расстёгивает молнию его спального мешка до колен, пытается пропихнуться в тесное пространство хотя бы ногами. Рик не запрещает и просто с улыбкой наблюдает за тем, как она укрывается своим расстёгнутым спальным мешком.       — Другое дело, — урчит она. — Если кого-то ещё украдут, в следующий раз возьмём двойной.       — Тут бы хоть этот раз пережить, — вздохнул Рик.       — Переживём. Всех найдём и всех спасём, — уверенно отрезала Мариса. — И Джудит прихватим, если догонит нас.       И Рик очень, очень сильно старается думать, что именно так и будет. Потому что добро должно побеждать, потому что Мишонн его семья, потому что просто не может быть, чтобы с его семьёй что-то случилось.       «Но с Карлом же случилось. С Лори же случилось. Может, стоит посмотреть правде в глаза и принять тот факт, что никто ни от чего не застрахован?»       Мариса как будто чувствует скользнувшую по его хребту дрожь и прижимается теснее, пытается закутать собой подобно пледу, греет своим теплом. Начинает растирать его виски, шею и грудь. Она уже наловчилась различать моменты, когда Рик слишком сильно погружается в себя и свои тревожные мысли, тем самым провоцируя паническую атаку.       Спустя несколько мучительных минут Рик чувствует, как оглушительный шум крови в ушах затихает. Разлившийся по груди тревожный жар немного схлынул, позволяя ему вдохнуть глубже. Мариса заглядывает в глаза и пытается переключить его с мыслей на ощущения разными способами. Спустя несколько минут Рику становится легче, и он прячет лицо у неё на груди.       — Кажется, отпускает… — Прежде чем Мариса успевает раскрыть рот и что-либо сказать, он продолжает, почти что тараторит: — Пожалуйста, прости меня! Прости, что я так тебя обделил, прости, что я никогда не давал тебе столько, сколько ты хотела, прости, что уничтожил всё, что было тебе дорого. Прости-прости-прости…       Под конец его голос ломается, и теперь уже Мариса чувствует, как в груди всё забилось. Рик продолжает прятать лицо, словно стесняется своих слёз, хотя она никогда и не стыдила его за них.       — Я так не люблю обо всём этом думать… Но когда думаю, то мне становится так стыдно!.. Просто блевать хочется. Мы знаем друг друга вдоль и поперёк, ты столько раз спасала мне жизнь, помогала мне во всём, что бы я ни попросил, а я вот так с тобой…       — Как я могла всего этого не делать? Ты же мне как семья.       И тут Рик повергает её в настоящий шок.       — Ты мне тоже как семья... Ты столько раз дала мне это увидеть, но я разул глаза только после того подвала с немцами. И после него мне тоже было жутко стыдно! Я через столько прошёл, столько отслужил в полиции и армии, а тебе всё равно пришлось меня спасать от какого-то отморозка... Он чуть тебя не убил. Это я, это я должен был убить его и загрызть того второго, чтобы эти двое и пальцем к тебе не прикоснулись! А я позволил загнать себя в ловушку и был вынужден просто смотреть, как он тебя швыряет по этому крысиному логову… Господи… Какая мерзость! И после всего этого я ещё посмел на тебя наорать, представляешь? Сам привёл тебя к тому мосту и сам же наорал!.. Меня сейчас действительно стошнит…       Такими темпами Рик загонит себя в новую паническую атаку, так что Мариса пытается переключить его внимание.       — Ну всё, всё… Я знаю, что ты раскаиваешься, я вижу. Я не держу на тебя зла. Я никогда не могла долго злиться на тебя… Не убивайся так. — Она позволяет себе улыбку. — Всё равно не убьёшься.       — Ты меня простишь?       Сначала Мариса думает сказать, что уже давно простила, но потом что-то останавливает её. Она спрашивает:       — А ты просишь прощение, как всегда, просто чтобы продолжить делать то же самое? Или по-настоящему?       От её слов в груди Рика снова разгорается мучительный жар, он поднимает пристыженные, полные прозрачного, искрящегося раскаяния глаза.       — По-настоящему. Мне так жаль… Пожалуйста, Мар, прости меня.       Наверное, хватит его мучить. Где-то на глубине Мариса до сих пор носила зёрна обиды, ей хотелось, чтобы он просил прощения так же громко, как выражал своё пренебрежение. И вот это случилось. Она не чувствует никакого удовольствия — только желание поскорее утешить Рика.       Прижав его к груди, она оставляет на кудрявой макушке маленький «чмок». Рик пахнет по́том и пылью — а ещё самим собой. Родной, тёплый, её самый любимый человек. Конечно, она его простит. Любовь способна прощать до последней капли крови, пока не обернётся ненавистью.       — Прощаю, конечно… Прощаю. — Мариса поглаживает его по плечу и тянет за собой на спальный мешок. — А теперь давай спать… Не стесняйся меня будить, если тебе что-то приснится.       Рик кивает и опускает голову. Мариса стирает соль с его век и опять пропихивает ноги рядом с его ногами, укрывается верхней половиной своего спального мешка. В тесноте да не в обиде.       Мариса не исключала, что Рик догадался о досье изначально, но почувствовала настоящее облегчение, признавшись ему, — облегчение сродни тому, которое испытываешь, сбросив с плеч набитый рюкзак. Она улыбнулась, взглянула на него и закрыла глаза.       — Спокойной ночи, душа моя.       — И тебе спокойной ночи, Мар. Спасибо, что успокаиваешь меня каждый раз... Ты гораздо добрее, чем хочешь казаться.       «Нет, я гораздо злее», — думает Мариса. Во всяком случае, ей нравится так думать.       Она суёт одну ладонь ему под одежду и оставляет на тёплых рёбрах. Просто пользуется любой возможностью соприкасаться с ним после полугода сна между двумя подушками, вот и всё.       Во сне Рик идёт через гремучий ночной лес с одним только фонариком в руке. Тот постоянно мигает из-за старых батареек, приходится вынимать их и прокручивать. Когда пространство вокруг него окончательно погружается во тьму, из густых зарослей можжевельника* выходит волчица с блестящими глазами. Рик тянется к топорику, готовясь обороняться, но не находит его на поясе — однако животное не нападает. Не рычит и не скалит клыки, а только садится у его ног и тычется мокрым носом ему в левую руку. Дальше они идут вместе.       Почти весь следующий день Рик с Марисой проводят, огибая Балтимор.       На пути им встречаются разлившиеся реки и новые ландшафты, созданные природой в отсутствие пагубного влияния человека, разрушенные дороги, мосты и множество буйной растительности и животных. Вся провизия закончилась, так что ближе к полудню Мариса подстреливает зелёного фазана, а Рик находит несколько десятков сморчков. Когда солнце берёт уклон вниз, они набредают на неглубокую речку, которая не отмечена на карте штата, и решают сделать привал.       Рик быстро сооружает костёр, и Мариса начинает заниматься их поздним обедом. Кипятит сморчков в воде, ошпаривает тушку фазана и ощипывает перья. Рик у неё на посылках: то воды принесёт, то новой древесины в огонь подкинет. Его бионика полностью разрядилась ещё вчера и сейчас заряжалась от переносной батареи; он как мог экономил заряд, включал руку только в случае необходимости.       Выполнив очередное поручение напарницы, Граймс со вздохом опустился рядом на каремат. Озорно улыбаясь, Мариса ткнула ему в волосы фазанье перо. Рик закатил глаза.       — Ну и? Как я выгляжу?       — За коренного американца не сойдёшь, конечно, — с напускной задумчивостью тянет Мариса. — Сюда нужно кожаную ковбойскую шляпу, чапсы и шпоры.       — Это у тебя такие влажные фантазии обо мне? Образ ковбоя?       Рик бросает перо в огонь и поглядывает на светодиоды на бионике — постоянным зелёным горел только один, а второй мигал. Это значило, что руке оставалось заряжаться еще около часа. Они как раз справятся с едой.       — Моя влажная фантазия — это ты в смокинге с галстуком, — невозмутимо признаётся Мариса и хитро поглядывает на него.       «И я рядом в белом платье».       — Мисс, побойтесь бога! От меня разит, как от бездомного, какой смокинг?       Мариса награждает его таким взглядом, будто он умственно отсталый.       — Вода же буквально под носом, Граймс.       Рик отводит взгляд, поджав нижнюю губу. Бурчит:       — Я мыло забыл.       Видя его неловкую моську, Мариса едва не начинает хрюкать от смеха. Мужчины. Взял складную лопату и топорик, но забыл мыло. Она кивает на свой рюкзак и возвращается к разделке тушки.       — У меня возьми. Синяя пластиковая коробочка в самом низу, под сменкой.       — Не брезгуешь?       — Ты кучу раз доставал своим членом мне до горла, как считаешь, побрезгую ли я мыться с тобой одним мылом?       Вопрос риторический. Рик из тех людей, что потеют больше среднего, так что он довольно щепетилен насчёт собственной гигиены. Мариса же действительно небрезгливая с ним, ей всё равно, лишь бы он не начинал откровенно вонять, — а вот он старается избегать физической близости, если чувствует себя грязным. Так что Рик раздевается догола и усиленно мылится в холодной воде, пока у него не начинают коченеть ноги. Уже почти закончив, он слышит шаги и плеск воды рядом с собой и оборачивается: голая Мариса лыбится от уха до уха — а потом резко толкает его в грудь. Рик валится на спину, вода накрывает его с головой, попадает в нос и уши, он сразу же выныривает, матерясь и отфыркиваясь, и мотает башкой.       А эта козявка стоит и самодовольно скалится.       Рик буравит её грозным взглядом, она заливается смехом и с задорным визгом убегает, когда он поднимается на ноги с явным намерением отомстить. Догоняя её, Рик успевает согреться, потому что она упорно нарезает круги по их временному лагерю. В конце концов, он ловит её за запястье и тащит к речке, подняв в воздух и прижав к своему телу. Мариса брыкается, взывает к его милосердию, но это не помогает — Рик триумфально роняет её в воду. Она издаёт возмущённый вскрик, барахтается и бьёт его в ногу, и он падает рядом прямо на задницу.       — Пиздец, какая же холодная!..       — Что, не очень приятно, да? — спрашивает Рик с мрачным удовлетворением.       Мариса смотрит на него как сыч. С её волос льётся вода, ресницы склеились. Она похожа на мокрую кошку — такая же смешная и недовольная.       — Гандон!       Заливистый смех Рика разносится по лесу. Он нисколько не обижается на обзывательство. Потом его губы ещё долго растягивает улыбка, когда он представляет, как же глупо и странно они оба выглядели: голый мужик, преследующий голую женщину в лесу. Важность контекста трудно недооценить!       Они меняются обязанностями: Рик остаётся сторожить готовку, а помрачневшая из-за поражения Мариса возится с мытьём и стиркой белья. Потом они сушат одежду у костра и греются, прижавшись друг к дружке, как первобытные люди. Настроение проказницы уже полностью восстановилось, и она пользуется вынужденной близостью: устраивается сзади Рика, обнимает руками, начинает растирать его кожу, прижимается тёплым животом к его пояснице.        — Какая же ты мудила, — ворчит он и не очень-то охотно поддаётся её манипуляциям, — сначала толкнула в воду, а теперь подлизываешься.       — Ты и так был в воде, кудряш.       Мариса крепко сжимает кольцо рук вокруг его груди, трётся лицом о шею сзади, выдыхает на кожу таким жаром, словно у неё вместо лёгких доменная печь. Рик стойко держится пробные несколько поцелуев, даже отстраняется для показухи и делает вид, будто совсем не испытывает симпатии к новому прозвищу, но вскоре всё равно сдаётся и откидывает голову ей на плечо. Победно улыбнувшись, Мариса целует уже наглее, облизывает его кожу, пахнущую мылом и дымом костра, её дыхание становится тяжёлым, ладони скользят вниз по его телу.       — Ну что за пакостница, — бурчит Рик и позволяет ей себя тискать, будто плюшевую игрушку. — Только думаю, что приручил тебя, как ты опять выкидываешь какую-нибудь подлянку. Зверюга.       Мариса жутко самодовольно лыбится и молчит, что уже давным-давно приручилась. Просто ей тоже иногда надо отстегнуть ошейник и побегать по двору, размять лапы.       Рик издаёт низкий стон, когда её ладонь нагло поглаживает его через бельё, и находит себя совсем расплавившимся в её руках. Она уверенная, она напористая, от её прикосновений горячо, словно в костёр рухнул, просто кошмар...       — Назови меня так ещё, — мурлычут ему в ухо и нежно кусают за мочку.       Дыхание Рика становится совсем неровным. Он слушается.       — Пакостница. Негодница. Просто паскудница... Невозможная вредина!       Он слышит тихий смех, а затем вдруг чувствует резкий, крепкий укус между шеей и плечом. Снова стонет, его тело напрягается, как струна. В наказание Мариса долго дразнит его, поглаживая по разъехавшимся в стороны бёдрам, опять трётся лицом и лижет, как кошка, прямо по укусу. Рик превращается в тяжело дышащую и нетерпеливо ёрзающую между её коленей кучку, не выдерживает и сам кладёт её руку себе на пах, туда, где его видавшие виды голубые семейники оттопырены самым бесстыдным образом. Мариса слушается и прокладывает дорожку из поцелуев от его лопатки до уха, лениво поглаживает, нежно сжимает. Вторая её рука крепко держит его спереди за плечо, переминая в пальцах бицепс. Её мурчащий голос вибрирует за ухом.       — Как ты мило ёрзаешь, ну просто прелесть. Как хорошенький щеночек, который просится на улицу. Так бы и посадила на поводок.       — Я тебе покажу и щеночка, и поводок, — грозно возмущается Рик, смущённый до предела её бесстыдными словами, и делает попытку развернуться. Её ладонь тут же сжимается вокруг его причиндалов в немом предупреждении, ещё немного, и станет больно. Рик протестующе поскуливает.       — А-а. Куда намылился?       — Никуда, — цедит он и пыхтит. — Блять, Мариса, ты совсем от рук отбилась… Отомщу! Ты же меня знаешь.       От её хихиканья у него аж в мозгу крутит. Кожа на его шее покрывается мурашками.       Он мстит, вывернувшись из её хватки и придавив Марису к подстилке. Грубо целует и даже не удосуживается раздеть её полностью, только отодвигает бельё в сторону, и вколачивается в неё, сжав пальцы на беззащитном горле. Мариса хватает ртом воздух, закатывает глаза, хрипло стонет его имя, обхватывает ногами. Выглядит крайне довольной его местью. До Рика доходит, что он поддался на изворотливую манипуляцию, заглотил каждый крючок, который она для него повесила.       — Ах ты, маленькая, наглая, хитрющая лиса, — причитает он, прижав губы прямо к её уху, и сменяет ритм. Толчки становятся медленными и глубокими, а её стоны делаются тише. — Обвела меня вокруг своего пальчика, как лоха... Ты это специально устроила, чтобы я тебя разложил прямо здесь.       — Да. — Она смотрит на него из-под полузакрытых век, её глаза это картина из тумана и огня. — Ты такой сексуальный, когда бесишься, ничего не могу с собой поделать, начальник…       Рику бы сейчас протез, он бы показал ей, что поделать... Но придётся обойтись одной рукой. Он хватает её за волосы и тянет вниз, требуя задрать подбородок. Прижимается губами к открывшейся шее, целует мокро и жадно, потом сжимает зубы, заставляя её вздрогнуть и сладко сжаться вокруг него. Мариса издаёт жалобный стон, а он рычит, как волк, который сжимает челюсти на шее лани. Снова резко толкается бёдрами, и её пульс бьётся у него между зубами.       — Да, да! — пьяный шёпот. — Вот так!..       Она такая шёлковая, это настолько сильно контрастирует с её недавним хулиганством, что Рику срывает каждую резьбу. Он даже думает не спрашивать у неё разрешения, но потом всё же благоразумие и уважение к ней проклёвываются наверх из этого моря похоти.       — Мариса… что у тебя с циклом?..       Она слышит по голосу, что он скоро кончит, чувствует это по его движениям, становящимся всё грубее и неряшливее.       — Можно. Можно…       Рик уже и не помнит, когда в прошлый раз у них был столь грубый секс. Мариса выглядит такой взъерошенной, будто её поймали в тёмном переулке и трахнули втроём — только лицо ну до жути довольное. Рик обессиленно рухнул сбоку, на всякий случай оглянулся на предмет опасностей и только после этого пригрёб её к себе. Мариса пыхтит, её рука находит своё законное место вокруг его спины.       — Ну бля-ать, — ворчит она через несколько секунд. Скорее раздосадованно, чем сердито. — Испачкал мне свежую сменку. Опять стирать.       — Так тебе и надо, — ласково отвечает Рик и оставляет «чмок» у неё на виске. — Зато выебал тебя на пять с плюсом.       И заискивающе заглядывает в глаза: подтвердит его самоуверенные слова, опровергнет?       — Накончал в меня, а теперь ещё на комплимент напрашивается… На пять с плюсом, — уже менее ворчливо соглашается Мариса. — Ты всегда трахаешься на пять с плюсом. Будет свободное время — открой курсы для местной молодёжи.       Это уже лесть, но губы Рика всё равно растягиваются в самодовольной улыбке: его мужскую гордость приласкали такими приятными словами.       Мысль о том, что его семя в эту самую секунду вытекает из неё и впитывается в ткань белья, растягивает самодовольную лыбу Рика ещё шире. Качественно трахнутая Мариса — залог его спокойствия и её послушности.       Рик натягивает семейники обратно. Мариса смотрит на него с плохо скрываемой любовью, он щурит глаза и отвечает ей ленивой сытой улыбкой, как упитанный домашний кошак, который ни разу в жизни не гонялся за мышью. Она запускает пальцы в его влажные волосы.       — Очень тебя люблю. Больше всех на свете люблю, — очень серьёзно произносит, аж бровки насупила. Будто у нотариуса сидит. — Жить хочу, так люблю.       В груди запело от её слов. Рик растроганно улыбается.       — И я тебя люблю, — отвечает он и чувствует, что малая, крохотная часть него по-настоящему не хочет, чтобы их путешествие кончалось.       Мариса расплывается в счастливой улыбке.       Время подкрепиться. А потом снова в путь.       Тени становятся всё длиннее, золотой час воцарился над лесом. Хор кардиналов и гаичек сменился трелями лесных дроздов, крапивников и балтиморских иволг. В какой-то момент Мариса берёт Рика за руку и продолжает идти так. Представляет, что они просто влюблённая пара, решившая устроить свидание на дикой природе.       Взгляд Рика цепляется за светлый предмет, лежащий в стороне от дикой тропы. Рядом из земли торчит ножка сбитого деревянного указателя. Он останавливается и щурит глаза.       — Парк Орегон Ридж, — читает Рик с лежащей в траве таблички и тянется за картой. Мариса неохотно отпускает его руку и смотрит на линию маршрута. Они прошли уже больше половины пути и были впереди графика. — Получается, мы совсем недалеко от Кокисвилла. Как выйдем на дорогу, нужно будет взять севернее, к восемьдесят третьей магистрали. До темноты успеем. Чего притихла, Мар?       — Просто, — Мариса непринуждённо пожимает плечами — однако глаза смеются. — Слушаю, как поёт моя любимая птичка.       Рик смотрит на неё пару секунд, прислушиваясь ко звукам вокруг, затем понимает. Прячет удовольствие в серебряных ресницах и фыркает без подлинного раздражения.       — Никогда не упустишь возможности со мной позаигрывать...       Мариса давит лыбу и прямо на ходу целует в скулу. Видя задорный блеск её глаз, Рик начинает подозревать, что она задумала очередную хитрую пакость.       Ну или просто счастлива.       А потом чувствует, как задевает щиколоткой что-то почти невесомое. По обеим сторонам от них разносится громкий перезвон чего-то металлического. Мариса вздрагивает, её лицо искажается.       — Блять, — выдохнул Рик.       Звуковая ловушка.