мрак

      Светский раут в доме мэра Гравити Фолз затягивается. Дипперу невыносимо дышать одним воздухом с этими существами, которые решили называть себя людьми лишь потому, что якобы имеют какие-то искры разума.       Хочется одним лёгким движением руки заставить окна распахнуться, чтобы в зал ворвался злой восточный ветер, вырывая из рук веера и платки, сшибая фужеры на пол, а затем перерастая в смертоносный ураган, который бы камня на камне здесь не оставил.       В миг заглохли бы мерзкие разговоры ни о чем, умолкли бы длинные языки, обсуждающие последние сплетни, стихли шепотки за спиной. И тогда уж точно бы Диппер перестал слышать звонкий смех Мэйбл. Смех наигранный, но очередной поклонник, которого сестрица щедро одаривает своим вниманием, этого не замечает.       Подобные ему болваны слетаются к Мэйбл каждый раз, стоит ей выйти в свет, улыбнуться и взмахнуть длинными ресницами. Они летят, как мотыльки на блеск лампады, забывая о том, что жаркое пламя может сделать с их нежными крылышками.       Вот и сейчас вокруг неё целая толпа, стадо ослов. Каждый пытается показать себя в лучшем свете, выделиться на фоне соперников. Отпустить колкость, поразмышлять о политике, в очередной раз заметить, как мисс Пайнс красива сегодня вечером. Только вот выше своей головы не прыгнешь (если она у вас не отрублена, конечно) и Диппер видит, что вокруг сестры — дикой розы, с острыми шипами, — вьются отвратительные мухи.       Мэйбл приманивает их, слушает чужие мнения, на которые ей абсолютно плевать, и благодарит за комплименты, отводя взгляд будто бы от смущения. А сама то и дело подглядывает на Диппера, подмигивает и спрашивает одними глазами: — Ревнуешь?       Ревность? Игрушка для влюблённых идиотов. Своеобразный наркотик, для желающих погрузиться в омут чувств с головой и сжечь себе сердце дотла.       У Диппера нет сердца. И он не собирается опускаться до уровня этих уродов и ревновать. Он знает, что сестра не на столько глупа, чтобы действительно полюбить.       Поэтому лишь закатывает глаза и отходит в темный угол зала, откуда, тем не менее, открывается все такой же обширный вид на Мэйбл, расположившуюся в мягком бархатном кресле. Вечернее платье укутывает хрупкое тело, сочетаясь с тенями, и кажется, будто она сидит, расположившись в объятиях самого мрака. Кровавая вишня на губах и блеск бирюзы в омуте глаз — женщина-вамп, ждущая подношения в виде свежевырванного сердца на блюдечке. — Ваша сестра — настоящая красавица. Странно, что у неё все еще нет мужа, — очередной старик, сморщенный под тяжестью возраста и постоянных дум о смерти, почему-то считает, что начинать беседу с такой фразы — прекрасное решение.       Диппер в два счета натягивает привычную маску, тонкие губы растягиваются в доброжелательной улыбке, хотя с языка готов капать чёрный яд. — Неужели вы считаете, что в наше время красивой девушке следует навесить на себя оковы брака, как только ее возраст достигнет восемнадцати? — Для вас брак это оковы? — Для меня брак это лишь роспись на бумаге. — очередная условность, из которых люди составляют свою жизнь, чтобы она проходила по определённому сценарию. И не дай бог выйти ей за рамки. Придётся резать и жечь.       Диппер знает, что Мэйбл никогда не выйдет замуж. И виной этому совсем не ее жажда свободы, а брато-сестринский договор, заключённый давным-давно холодным вечером, когда в небе бушевали гром и молния, а свечи потухали, стоило их зажечь из-за гуляющего сквозняка. Или то были призраки прошлого?       Этот договор скреплён не рукопожатием, а отпечатками пальцев в крови. И нарушить его не представляется возможным для каждого из близнецов.       Диппер раскланивается с собеседником, абсолютно не желая делить размышления с уже полуживым трупом, и твёрдым шагом идёт к Мэйбл. В кругу сестринских поклонников он выделяется так же ярко, как прекрасный лебедь среди гадких утят. Парни затихают, опуская глаза в пол и сторонясь.       Мэйбл благосклонно кивает и принимает руку брата с костлявыми пальцами, обтянутыми холодной кожей чёрной перчатки. — Тебе не кажется, что нам пора домой, дорогая сестрица? — Ты как всегда вовремя, мой ненаглядный братец, — Пайнсы никогда не упускают случая подчеркнуть своё родство — на публике или наедине, не важно. Тем порочнее и слаще кажутся раскалённые до бела поцелуи в старинных комнатах родного особняка.       Мэйбл берет Диппера под руку и посылает оставленным ухажёрам воздушный поцелуй. Последнее действие в мини-спектакле. Затем прижимается к горячо любимому братику и кладёт голову на его плечо. — Я та-а-ак устала. Может быть, тебе придётся нести меня на руках прямо до самого порога. — Не хочешь попросить от этом кого-нибудь из твоих верных подданных? — холодно усмехается Диппер, утягивая сестру за собой. — Неа. Резать глотки я сегодня не в настроении. Как-нибудь в другой раз…

***

      В особняке Пайнсов ночью очень темно. Но близнецы не боятся мрака, ведь всех чертей, что таились в шкафах, зеркалах и под кроватями уже давно распугали демоны, рождённые из их одного-на-двоих безумия.       Сквозь витражные окна в комнату светит полная луна, похожая на круглый глаз неведомого божества, решившего вдруг ни с того, ни с сего обратить свой взор на грязную землю. Ночник еле-еле справляется с тенями, но никто не собирается ему помогать.       Мэйбл сидит на двухспальной кровати, свесив тонкие ноги, и смотрит на цветы на подоконнике, что купались в крови под роковую песнь органа.       Каштановые волосы каскадом спадают по белоснежным плечам. До рассвета ещё несколько часов. Осень, вечная осень, стучится в окно мокрыми ветками, напоминая о себе.       Диппер подходит и грубо берет Мэйбл за подбородок, заставляя взглянуть на себя. Аккуратно убирает волосы и легко проводит острым ножом по нежной коже, любуясь пляской лунного света на лезвии. — Скажи-ка мне, сестренка, а что будет, если я сейчас вырежу на твоём прелестном личике пару строчек? Тогда все твои кавалеры все также будут стекаться к тебе, как тупые куры на бойне, когда им высыпали горсть зерна? — Ох, милый братик, — голос Мэйбл, словно гречишный мёд. Она проводит пальцем по кинжалу, даже не вздрагивая, когда выступают первые капли дурной крови. Алый на мраморе кожи. В глазах ни капли страха, лишь океан понимания. — Тогда мне придётся оставить на тебе точно такие же шрамы. Чтобы снова нас разделял только пол. Мы же близнецы. И очень-очень похожи.       Диппер убирает оружие с мыслями, о том, что наверняка, они с сестрой должны были родиться одним человеком, который бы умер в младенчестве, не выдержав концентрации зла и порока. Но жестокие Боги решили позабавиться, разделив его на две равные части.       Диппер целует горячие губы Мэйбл, и пол под ними не покрывается трещинами. Земля не открывает пасть, готовясь принять новых гостей в мрачный Тартар. Значит ли это, что Ад уже вокруг них?