видение…

      Пламя свечей вьется в такт музыке. Где-то вдалеке терзается скрипка, заливается звонкая флейта, тянет ноты мрачный контрабас.       Вокруг шуршат шелком и шифоном платья, по залу пролетают мелодичный смех и шепотки, кружатся в танцах пары, только и различишь в ярких пятнах кремово-розовые и нежно-зеленые, златые и алые, иссиня-черные и бледно-оранжевые кляксы-платья, и пиджаки.       Пасифика во всей этой кутерьме чувствует себя не в своей тарелке.       Она путается в пышных белоснежных юбках, руки в длинных лайковых и тоже белых перчатках отказываются подчиняться, а маска, кажется, будто прибита ко лбу ржавыми гвоздями.       Отовсюду на нее смотрят и скалятся. На балу-маскараде нет людей. Есть дикие звери, ангелы и бесы, древние богини и боги, что пьют сегодня вино вместо жертвенной крови.       Пасифика силится вдохнуть, но здесь нет желанной ночной прохлады, в легкие попадает смрад чужих духов, коих здесь великое множество. Она шагает вперед, спотыкается, чуть не падает, потому что этот мир — не ее, он не готов впустить в себя невежественную незнакомку, не умеющую танцевать даже самый простой вальс, но почему-то терпит со скрипом зубов.       Пасифика поднимает голову, пытается убрать со лба выбившиеся из чудной прически локоны пшеничных волос и видит впереди Их.       Она — на троне с резной спинкой. Бирюзово-смоляной подол океаном стелится к ногам, ребра и грудную клетку стискивает чёрный корсет. Вечернее платье усыпано бисером и кружевами, но все великолепие держится на крепких бретельках, болезненно-белые руки остаются открытыми. Лицо скрывает маска бурой лисы, чей на живую снятый серебряный мех спадает по плечам, только вот звериный оскал ничего скрыть не может.       Он — стоит сзади, тонкими пальцами сжимает диковинную рукоятку кинжала, на лезвии видны капли крови…или то лишь было игрой света, мираж, созданный переливом рубинов в чужих перстнях? Блеск украшений сводит с ума, и Пасифика не может знать точно. Чернильный плащ у Него за плечами кажется сгустком тьмы, следующей за хозяином из могильного склепа. Пятиугольная звезда-брошь на чёрной рубашке с лазурным жилетом поверху мигает пару раз, чтобы заглянуть в самую душу. На Нем тоже маска. Пасифика различает искусный рисунок десятков чешуек. Змей.       Одна из танцующих пар проносится рядом, сильно задевает ее, Пасифика дёргается и вновь оступается, у неё кружится голова, а блеск лампад жестоко режет по глазам. Эта роскошь, созданная чужими слезами и потом, так лжива и неестественна, что Пасифике хочется распахнуть окно и вольной птицей выпорхнуть наружу, пусть даже под ногами окажется ров с острыми штыками.       Море всех красок радуги, будто вылитые на холст неудачливым художником, решившем повесится, засасывает Пасифику в свой круговорот, близнецы исчезают с глаз. В бальной зале зеркала от пола до пола, что делает пространство бесконечным и невероятно узким одновременно. Пасифика уже сама не понимает, где она настоящая — вот где-то мелькнут испуганные голубые глаза, белый кусок атласа или блонд волос.       Пасифика путается в своём же отражении, пока не застывает перед зеркальной стеной и чувствует ледяное прикосновение. Впервые Пасифика полностью видит себя, замечает покрытые натуральным мехом белые кроличьи уши, прикреплённые к собственной маске, а позади — Диппера. Из прорезей смотрят льдистые глаза, чья радужка перечёркнута тонкими и острыми чёрными зрачками. Снова игра света. Верно? — Не подарите ли мне танец, миледи?       Музыка достигает кульминации, скрипка визжит будто раненная волчица-мать, оплакивающая убитых щенят. — Нет.       Губы Диппера прошиваются насмешливой улыбкой. — Так я и думал.       Он резко и грубо, так, что даже больно становится, хватает ее и разворачивает лицом к себе.       Пасифика возмущено и да, боязливо, хмурится, но тело решает все за неё, и она сама кладёт руку Дипперу на плечо.       Тот утягивает ее танцевать, ведёт плавно и умело, но после такой хватки на тонких запястьях появятся синяки. Руку на талии хочется сбросить, но сил не хватает. Фероньерка на голове давит, будто обруч вот-вот сожмётся сильнее, и череп лопнет. — Что… — Ты здесь делаешь? — Пасифика терпеть не может манеру Пайнсов договаривать друг за другом фразы, а когда они творят это с ней — разорвать готова.       Диппер поглядывает сверху вниз с любопытством ученого-экспериментатора, впрыснувшего крысе ядовитую смесь. Выживет или сдохнет? — Мне здесь не место… — слова даются ей с трудом, будто внутри что-то сковывает. — Ты куда хуже, чем думаешь, — шипит Змей-искуситель, заканчивая очередной пируэт, и отпускает Пасифику в полёт почти по кроличьей дыре. Только пока она не умудрилась разбить здешнее зеркало на тысячи осколков, кто-то ее перехватывает и останавливает, придерживая под локоть. Из огня да в полымя. — Какая же ты неловкая, дорогая, — Мэйбл покровительственно заправляет Пасифике прядь волос за ухо. Собственные каштановые локоны прилизаны до идеальности, и как ей только удаётся?       Пасифика не оценивает полный фальшивой дружелюбности жест и отстраняется. — Видеть тебя не хочу, — она вертит головой по сторонам, вдруг почему-то ища Диппера, но тот будто растворился в тенях.       Мэйбл плавно скользит ближе к ней, закрывая весь обзор. На лице улыбка, но в глазах горит что-то такое, от чего хочется съёжиться. — Ты кролик, да? Интересный выбор, — гримаса делается слаще. Пасифика ничего не выбирала.       Она замечает крупный крест, болтающийся у Мэйбл на шее заместо ожерелья. Внутри скапливается праведный гнев, почему серебро распятия до сих пор не прожгло нежную кожу грязной грешницы?       Мэйбл ее взгляд перехватывает и вдруг хохочет, почти демонстрируя острые клыки. Пасифика уверена, что они у неё там есть.       Вдруг Мэйбл ловким движением срывает у проплывающей мимо дамы в маске Красной Смерти бусы. Та и виду не подаёт, что что-то не так, а Мэйбл накидывает порванную нитку кроваво-красных камней Пасифике на шею, заматывая, будто петлю. Пара камешков падает и катится по полу, чтобы попасть под остриё чьих-то каблуков. — Знаешь, был у меня в детстве один кролик, — Мэйбл будто ведает лучшей подружке страшную-страшную тайну. — Я распорола ему брюхо, — она больше не пытается скрыть своей натуры, демонстрируя наглую ухмылку. Лисы охотятся на кроликов. — Смотри, запугаешь ее так, а ведь она нам ещё понадобится, — брат возникает рядом с сестрой, хотя секунду назад, Пасифика готова клясться на Библии, его там не было. — Хотел сказать, тебе понадобится, — фыркает Мэйбл. — Нет, я сказал именно то, что хотел, — Диппер протягивает руку, и Мэйбл ухватывается за неё. Отдельного приглашения ей и не нужно.       Она прислоняется челом к челу брата, маска сталкивает с маской. Мэйбл тянется залезть под личину Диппера пальцами, оторвать ту и увидеть лицо, столько похожее на ее собственное, полностью, но брат пресекает любые попытки. Сейчас не время.       Он берет ее руку в свою, и Мэйбл все-таки посылает Пасифике лисий взгляд победительницы.       Все движение вокруг прекращается, будто кто-то нажал на кнопку, и все присутствующие гости оказались всего-лишь заводными куклами, чьё время вышло. Они застыли в самых странных, неудобных позах. Только близнецы, танцующие и увлечённые друг другом, оказываются в центре залы, освещённые голубоватыми снопами света.       Пасифике кажется, что Диппер слишком сильно прижимает Мэйбл к себе, а та непозволительно нежно ластиться к брату. Не так, вовсе не так, должны вести себя нормальные брат и сестра. Смотреть на них так увлекательно и мерзко.       Чувствуется, что сейчас она для них — пустое место. У близнецов одно на двоих помешательство, одна на двоих страсть, и Пасифике там нечего делать. Или же…       По рукам струиться что-то тёплое, жар проникает сквозь тонкую ткань перчаток. Пасифика видит, что все ее белое, словно первый снег одеяние кровью облито. К горлу подступает тошнота, сердце стучит бешено.       И Пасифика вдруг отчаянно начинает пытаться вспомнить, а как она сюда попала…       И ничего у неё не получается.