своё и чужое

— Куда-то собираешься? — тягуче спрашивает Мэйбл, смотря на братца, накидывающего пальто. Диппер нервно вздрагивает и сам от этого хмурится. — Не твоё дело, — бросает хлестко, как пощёчину, даже не глядя на сестру.       Мэйбл прикусывает нижнюю губу и сладко улыбается, хлопая ресницами. — Да ладно тебе, братик, и когда это у тебя появились секретики от любимой сестренки? — слова растягиваются, как вдоль и поперёк изжёванная клубничная жвачка.       Мэйбл подходит к брату и цепко хватает его за костлявое плечо, заставляя наконец обратить на неё внимание. На ней лишь нежно-голубой халат с широкими рукавами, даже не подвязанный пояском, и кружевные чулки. Больше — ничего лишнего.       Она игриво смотрит на братика с низу вверх. Диппер отвечает ей холодом. Не глаза, а морозильная камера. — Отстань, — он резко сбрасывает руку с плеча, перед этим сильно сжав запястье. На алебастровой коже точно останутся синяки. Но Мэйбл даже нравится. Ее это только больше заводит. — Ну, Дипе-е-ер… — канючит Мэйбл, как вдруг брат отталкивает ее от себя с такой силой, что из тела, тонкого и гибкого, как верёвка, вышибает дух. — Я тебе блять сказал — отстань. Ты вчера меня не услышала? Мне повторить? — Диппер из-за всех сил пытается оставаться в своём амплуа вечно-спокойного похуиста, но Мэйбл слышит, как его голос срывается чуть ли не на визг.       Всякое прикосновение Мэйбл для Диппера — словно клеймо каленым железом, а взгляд — плевок серной кислотой. Его сестра это квинтэссенция порока. Она пропитана им с ног до головы, это ее второе ебанное имя. — Да, да, да, да. Ты произнёс какую-то речь…честно, я нихуя не помню, оратор из тебя, братик, ну как из меня монахиня-настоятельница, это было так ску-у-учно. Но суть я поняла, — Мэйбл вытягивает по струнке, сложив руки за спиной, принимая позу прилежной ученицы. Халатик сползает, обнажая плечо. — «То, что мы делали — было ошибкой, ужасной ошибкой. Трахаться с сестрой аморально и неестественно». Но я думала, ты пошутил. — Мэйбл по птичьи склоняет голову набок. — Пошутил…? Пошутил?! Я, по твоему, похож на ебанного клоуна? — Ну, иногда… Диппер не слушает, а пригвождает ее к стенке, смыкая крепким замком руки на горле. Мэйбл кажется, что если братик побледнеет ещё сильнее, то его кожа станет совсем-совсем прозрачной, и она увидит строение его черепа. — Я. Не буду. Больше. Тебя. Трахать. Усекла? — с ритмом, с чувством, с расстановкой скандирует Диппер. А Мэйбл думает, что ее брат хоть и постоянно читает своих Гёте и Достоевских, кичиться своим гениальным умом и превосходством над другими, но на самом деле он тупой. Как пробка. Неужели так сложно осознать, что они были рождены, чтобы быть вместе? Они — одно целое, идеально дополняющее друг друга, родная плоть и кровь.       Мэйбл театрально закатывает глаза. К братским выебонам она давно привыкла.       Он и раньше истерил, запирался от неё в комнате и днями не разговаривал. Никак не мог решить, нравится ли ему трахать собственную сестру, или нет. Наиглупейший дилемма, на самом деле. Лучше бы просто спросил Мэйбл, а не рефлексировал, уж она то, как человек со стороны, ему бы прямо сказала, что да. Не зря же он после каждых таких приступов ханжества всегда одумывался и возвращался. Под покровом ночи заходил в комнату, зная, что она не спит. Возвращался, как похотливый наркоман за дозой. Как блудный брат сын. А Мэйбл оставалось только набраться терпения и ждать, пока Диппер наконец перерастёт этот особенный подростковый период и перестанет время от времени притворяться ебанным моралфагом. Эх, не зря же говорят, что девочки взрослеют раньше мальчиков.       Прямо сейчас Мэйбл была готова поставить свою жизнь на то, что у Диппера в штанах стояк, чтобы он там не говорил. Правда, проверить не получится, костлявые руки на шее немного мешают обзору. — Почему нет, бро? — по ангельски улыбается Мэйбл, нарочито-медленно смакуя каждое слово.       Диппер отпускает ее и прожигает взглядом, будто чересчур фанатичный пастор взирает на блудную девку. Облизывает языком сухие, потрескавшиеся губы и говорит: — Потому что я, блять, не такой как ты. У меня ещё есть шанс на нормальную жизнь, в отличии от тебя, хренова нимфоманка! У меня все еще есть шанс стать обычным подростком, может быть, завести семью в будущем! А с тобой мне светит дорога только в ад. Поэтому держись от меня подальше. Будешь досаждать — отправлю в психушку, тебе там вколют дозу морфия и выебывайся, сколько душе будет угодно. Это мое окончательное решение. А сейчас на задерживай, у меня сейчас свидание. С девушкой. Нормальной девушкой, — Диппер молчит несколько мгновений, а затем вдруг добавляет чуть тише, с необъяснимой грустью в голосе. — Игры кончились, Мэй.       Мэйбл мелодично смеётся. — Ну конечно, Дип-Доп, так я тебе и поверила.       «Дип-Доп» молча смотрит на неё в ответ, тяжело дыша.       Пусть многие и думают иначе, но Мэйбл обладает весьма неплохой эмпатией. Людей она читала легко, а родного брата, и читать даже не надо было: взглянешь на лицо и видно все, как в прозрачной водой глади. И сейчас Мэйбл понимает, что он нихуя не шутит. Диппер не пытается ее выбесить. Не лжёт, не выебывается. Он говорит чистую правду. В глазах брата горит что-то новое, непонятное, а значит неправильное.       Землю будто выбивают из-под ног. Глубоко в мутной душе расцветает колкая обида. — Диппер, ну ты же не можешь на полном серьезе после меня идти к какой-то чертовой горожанке? Да у нас же тут одни оборванки, обкуренные хиппи, серые мышки да богопослушные барышни, — Мэйбл срывается с места, подбирается близко-близко к брату и хватается за него. Она знает, что он уже все решил. Читает по лицу, такому родному, но отчуждённому. А слова все вылетают и вылетают. — Диппер, не глупи. Зачем тебе это все? Зачем какое-то светлое будущее, отношения? У тебя такая прорва денег, за которые любой готов душу Дьяволу продать. И я, у тебя есть я. Ты же Пайнс, Диппер. Весь наш род состоит сплошь из ебнутых выскочек-аристократов, и я не вижу в этом абсолютно ничего плохого. Останься здесь. Останься со мной, — Мэйбл ласково улыбается брату.       Она же старшая. А значит должна подавать младшему пример. Диппер просто запутался. Но она, как добрая сестричка, поможет ему разобраться в себе. Кто, как не Мэйбл?       Пощёчина прилетает внезапно. Уже через секунду боль обжигает. Удар такой сильный, что голова Мэйбл резко дёргается в сторону. Диппер отступает, вырываясь из ее хватки, и Мэйбл приходится уцепиться за стоящую рядом тумбу, чтобы не упасть на пол. — Прекращай ревновать. Мы с тобой даже не встречались. И ты не разжалобишь меня этим взглядом.       От Мэйбл пахнет дорогущими духами, которыми она пользовалась всегда, но Дипперу кажется, что он вдыхает запах тухлой кладбищенской земли. Мэйбл напоминает ему призрака, галлюцинацию, образ, сбежавший из сюрреалистической киноленты. Его тянет к свету, прочь от неё и этого особняка.       Диппер смотрит на Мэйбл, как на гниль, как будто она начнёт сейчас крошиться, и из неё полезут отвратительные черви. Он ее отвергает, проводя грубую черту. Это больно. Это обидно. Это — неправильно. Так быть не должно.       Мэйбл медленно отнимает руку от все еще горящей щеки. Челюсти сжаты, ногти впиваются в ладони, оставляя там кровавые следы-полумесяцы.       Диппер разворачивается и уходит. Безжалостно бросает ее тут одну, в темном коридоре, и ветер воет, протяжно, уныло, срывая голос, воет что есть силы в щелях. Хочется догнать брата, прикоснуться к холодной коже, схватить за руку, попросить…нет! Заставить его остаться. Потому что это нечестно. Нечестно после всего, что было просто брать и уходить от неё. Мэйбл хочется капризно топнуть ножкой, скривить лицо в недовольной гримасе, позвать слуг и приказать визгливым, тонким голосом поставить Диппера на место. Но слуг в этом большом доме нет. Никто не исполнит ее команд. Ничего страшного. Пусть. Она уже самостоятельная девочка. А ещё она хорошая старшая сестра. Которая заботится о нерадивом маленьком братце. И которая устала, просто ужасно устала наблюдать за метаниями Диппера. У него в жизни проблемы? Что ж, хорошо, Мэйбл решит их жестко и радикально, поможет ему осознать его ошибку. Расставит все по местам, как когда-то расставляла шахматные фигуры на черно-белой доске. И теперь все будет по ее правилам. Правильным и единственным.       Тонкие хрупкие пальцы тянутся к тумбочке, к выдвижному ящику, где давно лежит старый кинжал с кривым лезвием, ещё один подарок дядюшек, который они оставили после исчезновения. Диппер ещё не успел хлопнуть дверью, не переступил порог. А значит, у неё ещё есть время. Поворачиваться спиной к любимой — очень опасно.

***

      Пасифика стоит перед дубовой дверью, нервно мнёт рукав и все не решается постучать. Семейный особняк Пайнсов нависает над ней, как страшный кровожадный великан из мрачных сказок эпохи Средневековья. Большие витражные окна — злые глаза, а скрип досок — утробное рычание. Кажется, что вот-вот кинется на неё и сожрет, даже костей не оставит.       Пасифика пытается отвлечься от мрачных мыслей, загоняя распоясавшуюся фантазию обратно в клетку. Правильно говорит мама, надо меньше пялится в этот телевизор. А то мерещится везде…всякое…       Ей очень надо собраться с силами. Диппер прислал ей СМС с просьбой встреться в их фамильном особняке. Это было странно, ведь он всегда отзывался о собственном доме с презрением и ненавистью. Но, может быть, ему нужна помощь? По сообщению судить было сложно, Диппер и так был немногословен, а уж в переписке хорошо, если напишет больше двух слов.       Приходить в чужой дом ужасно не хотелось. Тем более в этот. Сколько слухов про особняк Пайнсов бродило по городу…они зародились ещё давным-давно, когда давний предок близнецов только выкупил эту землю, и проросли, как надоедливый сорняк, в головах горожан на долгое время.       Продолжая себя убеждать, что монстров и проклятий не существует, Пасифика наконец поднимает руку и трижды стучит. Короткое молчание было ей ответом. Затем дверь открывается с протяжным скрипом, словно визг умирающего зверя. Пасифика замирает перед открывшимся пространством, как очаровательный кролик перед удавом. Перед ней никого нет. Получается, дверь открылась сама собой? Чушь. Магии не существует. Призраков тоже. Просто…просто тут есть логическое объяснение, которое Пасифика ещё не нашла.       Коридор встречает могильной тишиной. Хоть бы дворецкий какой-нибудь вышел. В костюме-тройке и с забавными усами. — Прошу прощения, есть здесь кто-нибудь? — голос звучит куда тише, чем надо. Выползает из горла, как напуганная мышь из норки. Иногда Пасифику так бесит собственная стеснительность. — Я пришла к Дипперу. — Он тут, не волнуйся, — Пасифика вздрагивает, когда оборачивается и видит Мэйбл. С сестрой Диппера она не знакома. Видела пару раз на выступлениях, только и всего.       Мэйбл смотрит на неё с приторно-ласковым снисхождением, так богатые покровители на благотворительном вечере взирают на сироток. Вроде и пожалели, но такое чувство, будто грязью облили.       На Мэйбл темно-синее платье с широкими полу-прозрачными рукавами, плечи открыты, юбка еле достаёт до колен. Губы щедро накрашены бордовой помадой.       Пасифике очень не хочется скатываться в осуждение, все-таки не судите, да не судимы будете, каждая вольна носить то, что ей хочется, но…но если быть честной перед собой и Богом, выглядит Мэйбл как самая настоящая шлюха.       Пасифика невольно хмурится от такого сильного слова, появившегося у неё в мыслях и пытается отвлечься разговором. — Он у себя? — Да, — Мэйбл подходит к ней вальяжной походкой, цокая шпильками. Она неожиданно берет Пасифику за подбородок, заставляя ее поднять голову и посмотреть ей в глаза. Пальцы холодные. Мэйбл так разглядывает ее, что Пасифика чувствует себя куском мяса на рынке. Причем, судя по выражению Мэйбл, совсем не первой свежести.       Мэйбл фыркает. Соломенные волосы, тусклые глаза, кособокая фигура. Юбка в пол, лицо без макияжа, аккуратная коса. И вот на это повелся Диппер? Мда, она подозревала конечно, что у брата плохо со вкусом, но чтобы настолько…       Пасифике такое отношение явно не нравится, и она мягко, но с неожиданной настойчивостью отталкивает чужую руку.       Мэйбл широко улыбается. — Мой дорогой брат пока занят, но ты можешь подождать его тут. Не хочешь чаю?       Пасифике очень хочется уйти домой. Она всегда легко находила общий язык с незнакомыми людьми, но с Мэйбл это кажется невозможным. Она какая-то не такая, неправильная, чужая. Ледяной взгляд заставляет съёжиться, и невольно вцепиться пальцами в подол платья, хотя Пасифика совсем не из робкого десятка.       Это выводит из себя, потому что Пасифика прекрасно знает, что Мэйбл просто обыкновенная девушка со странностями, а не упаси Боже ведьма какая-нибудь. Хотя в кругу горожан такая мысль часто проскальзывает.       Вообщем бояться ее — абсолютно бессмысленно. Может, Мэйбл и привыкла к том, что позади неё все шепчутся, а впереди расступаются, но Пасифика по ее правилам играть не будет. Она тоже не лыком сшита вообще-то. — Да, было бы неплохо, — улыбается Пасифика своей фирменной тёплой улыбкой. Мэйбл холодно кивает и знаком зовёт за собой.       Зал, куда ее приводят, плохо освещён, и хотя вечер только наступил, за окнами уже темно, а в углах сгустились чернильные тени. Дубовый стол покрыт голубой скатертью, и Пасифика думает, что у Пайнсов какая-то ненормальная одержимость этим цветом. Мэйбл ставит перед нею чашку, будто бы заранее заготовленную. Сама не пьёт, не садится, а лишь стоит молча напротив, гордо расправив плечи.       Пасифика делает глоток, ещё один, не отрывая от Мэйбл глаз. Если той так хочется поиграть в гляделки, то Нортвест сможет дать достойный ответ.       Мэйбл ухмыляется, видя в Пасифике стержень. Его будет весело ломать. Затем переводит взгляд на настенные часы, выжидает секунды, и говорит: — Ну вот, нам осталось ждать совсем немного. А пока у нас ещё есть время, ответь, милая, тебе понравилось трахаться с моим братом?       Пасифика тут же краснеет, в глазах вспыхивает искреннее возмущение, она вздрагивает и хмурится. От Мэйбл она ждала чего угодно, но только не этого. — Я не буду отвечать на этот вопрос. — Да брось, — в глазах Мэйбл пляшут злые смешинки. — Мне же просто интересно. К тому же, мы с тобой считай и не знакомы толком, хотя у нас столько общего. — Я не намерена это терпеть, — Пасифика хочет встать, с шумом отодвинуть стул, и вылететь из комнаты, а не разговаривать с этой чокнутой. Но вдруг голова начинает кружиться, перед глазами все плывет, живот пронзает острая боль. Мэйбл медленно подходит, наслаждаясь непониманием и паникой в чужих глазах. — Знаешь, Пасифика, ты можешь притворятся порядочной, сколько душе твоей будет угодно, но вот только мы с тобой обе знаем, что ты та ещё дрянь, не понимающая границ между своим и чужим.       Пасифика не понимает, что Мэйбл от неё хочет, в чем она ее обвиняет, и почему черт возьми у неё так раскалывается голова. — Понимаешь, вот эта вся новомодная тенденция, что в измене виноват только изменщик — мне не нравится. Я считаю, что всем должно воздаваться по справедливости. И если ты посягаешь на чужое, то жди, что к тебе придут с факелами и вилами. А незнание не освобождает от ответственности. Все о-о-очень просто. О какой измене она говорит? Что происходит?       У Пасифики столько вопросов, но из рта вырывается только сдавленный хрип, а затем пара капель крови. — Диппер говорит, что я слишком импульсивная. И в принципе, он прав. Я придумала так много способ тебя казнить, но чем дольше я размышляла над этим, тем больше понимала: я не хочу видеть, как ты страдаешь. Я хочу увидеть, как ты умрешь, — спокойно продолжает свой монолог Мэйбл.       До Пасифики медленно доходит, сердце колотиться от страха и паники. Она ее что, отравила? Но так же не бывает. Этого просто быть не может быть.       Травят в пьесах Шекспира и детективах, но не в реальности, не в этом городе. Увы, все вокруг со злобным оскалом твердит ей, как она ошибается.       Хочется молить о помощи. Хочется, чтобы свершилось чудо, чтобы это все происходило не с ней. Пусть это будет лишь дурной сон.       А ещё хочется узнать за что, за что Мэйбл так с ней поступает? Дышать тяжело. На лбу выступает пот. — Только не говори мне, что ты ни о чем не догадывалась. Мы же с Диппером близнецы. А это значит, что он целиком и полностью принадлежит мне, а я ему. И ни одна сучка, как ты, не имеет права вклиниваться между нами.       Нет, нет, нет. Пасифика не хочет слышать этот мелодичный голос, не хочет понимать, что на самом деле творилось в этом доме, да и Диппер ей сейчас совсем не нужен. Она просто очень-очень хочет жить. — Пойдём, он просто обязан увидеть тебя в таком виде, — в глазах Мэйбл не отражается ничего, кроме звериной жестокости и удовлетворения. Она хватает Пасифику и тащит ее в другу комнату. У бедной жертвы совсем не осталось сил сопротивляться. Пасифика безвольной падает на колени, и единственное, что может разглядеть — это Диппера.       Абсолютно недвижим, он сидит, раскинувшись в чёрном кресле. Глаза широко распахнуты и не моргают. Да он же не дышит — проносится в голове. — Диппер, ты как обычно такой скрытный, даже не назвал мне имя своей подружки. Но не волнуйся, всего лишь пара кликов в твоём телефоне, и я уже все узнала самостоятельно. Сейчас она не так уж привлекательно выглядит, ты так не считаешь?       Платье Пасифики измазано в собственной крови и пене, капающей с губ. Лицо застыло в уродливой гримасе. В стеклянных глазах — ужас. Она уже мертва. — Бедняжка наверное взывала к Богу в свои последние секунды. Как же хорошо, что мы оба знаем, что его не существует.       Мэйбл переступает через труп Пасифики, даже не глядя на него, подходит к Дипперу и по-хозяйски располагается на его коленях. Брат никак не реагируют. Это логично, у мертвых нет возражений.       Мэйбл любовно проводит пальцем по тонкой ране на шее Диппера, а затем покрывает ее нежными поцелуями, размазывая по чужой бледной коже красную помаду. — Я так рада, что мы с тобой помирились, Диппер, — шепчет Мэйбл в холодные губы. Месть свершилась. А Диппер теперь ее целиком и полностью. Вот и все, что ей нужно было для счастья. Совсем немного.       Конечно, и Пасифику, и Диппера будут искать. Но Мэйбл не будет думать об этом сейчас. Она подумает об это завтра.       На стене, напротив кресла, висит большое зеркало в массивной круглой оправе, вылитой из серебра. В нем отражается, как Мэйбл расстегивает пуговицы на белой рубашке брата. Одну. Затем вторую. И ещё.       Сестра что-то шепчет ему, абсолютно не волнуясь о том, что Диппер не отвечает. Она знает брата лучше его самого, и для того, чтобы вести с ним диалог его присутствие не очень то и нужно. Мэйбл продолжает свои действия, а зеркало трескается.