Часть 1

I'm in the rafters looking down It's cold up here Between walls of stone I made my home Paris Paloma - notre dame Когда мрачные тени касаются юности, то кажется, будто солнцу уже никогда не сиять, будто первое горе растянется на всю жизнь. «Шерли» Шарлотта Бронте

В больнице морозно. Физический холод ощущаю примерно так же, как и душевный. О подобном балансе я не мечтала, но надеялась, что физическая боль пересилит вторую. Сердце бьется в панике, палата сжимается до размеров черепной коробки, мне тесно и хочется сбежать. Стягиваю с себя носки в розовый горошек, спуская стопы на пол. Отвлекаюсь от болезненных мыслей, переключаясь на покалывание в коже. Лучше озноб, чем воспоминания. Ступаю по мраморным плитам коридора, петляя в свинцово-серых лабиринтах больницы, вальсируя с капельницей и мелодию напевая. Сюда бы гитару, сестра обещала занести на неделе. Сидеть на койке и под свист и аплодисменты соседей по палате наигрывать простенькие мелодии по памяти. Пальцы на бедре перебирают мысленно струны: бас, третья, вторая, ох, как же там было… Прислоняюсь к стене, теряясь в пульсе в висках, как в барабанном ритме музыки. Снова это. Кружится голова, а поблизости, как назло, ни медсестры, ни скамейки, чтобы перевести дыхание. Яркость прокручивают на максимум, картинка в помехах телевизионных: перед глазами снова воспоминания о том дне на работе, когда пол передо мной проваливается, как в песочном замке, а через секунду – половина многоэтажки, которую я когда-то называла домом. Картинка от боли резко смещает балансировку. Падаю. Бетонная крошка забивается под ногти, откашливаю пыль, что в горле перекатывается будто комки кошачьей шерсти, руку придавливает плитой. Я лежу в одиночестве и ничего не слышу. От шума и испуга в ушах звенит. Ощущения прошлого переносятся на реальность. Тру виски, чтобы мигрень хоть как-то утихла. Уже лет пять я работаю в программе реабилитации с группой людей, пострадавших после нападения демона огнестрела в Токио. Обычно помощь нужна была другим, а не мне самой. С паническими атаками теперь справляюсь я, а не мои клиенты. Толкаю первую попавшуюся дверь, собрав остаток сил, и оказываюсь наедине с парнем в его палате. Я видела и людей с разбитыми сердцами и будущих самоубийц, их сердца сыреют и плесневеют от разочарований и депрессии. В их глазах бездонных плещется отчаяние и медленно утекает в слезах воля к жизни. В глазах парня, что сидел на больничной койке и смотрел на меня, постороннюю, было нечто иное: грусть вперемешку с болью и решимостью сделать что-то ужасное. Я работаю с людьми достаточно, чтобы сказать, что это не ненависть, адресованная мне как внезапному гостю, а спрессованный гнев, ярость в чистом виде, расцветающая сакурой на его сердце. Очевидно, серьезно пострадал от нападения демонов. В этой больнице каждый третий – жертва катастрофы. Я прошу прощения у него за вторжение и тут же падаю на его кровать, теряя крохи сил, что у меня были. Слышу его имя. Парня зовут Аки, и я стала невольным свидетелем его клятв или, как он их назвал, планами на будущее. Я мычу что-то в ответ, кажется, свое имя, и обещаю, что в следующий раз не буду так нагло нарушать чужое личное пространство и даже занесу ему маффины, которые напекла мне сестра. Смотрю на парня, что в ответ глядит на меня изучающе, наклонив голову набок. – У тебя кровать мягче, – бурчу я, отводя взгляд в смущении. Провожу ладонью по чужим простыням: пахнет свежим кондиционером. Парень только смешок пускает, удивляясь моей бестактности, но ничего не говорит. Он симпатичен, но болезненный цвет лица делает его более несчастным и жалким. Сейчас он улыбается, и я чувствую себя гордой, ведь это я сделала. – Не скучно тебе тут одному? – на мой вопрос улыбка его оттаивает и складывается в тонкую полоску. И где все мои умения налаживать контакты с пострадавшими? Неловко извиняюсь, уже во второй раз за наш недолгий диалог, и сползаю ногами на пол. Теперь уже холод мраморных полов ощущается неприятно. Не хочется уходить, но нужно. Кажется, меня сейчас стошнит. Аки вызывает медсестру, чтобы та помогла мне вернуться обратно. Я только лениво машу ему рукой, улыбаясь вымученно, цепляюсь за шест капельницы и увожу ее как подружку прочь. Интересно, как он отреагирует, если я появлюсь на пороге в следующий раз? Очень хочется наладить с ним общение. Старательно пытаюсь запомнить порядок поворотов, когда медсестра ведет меня обратно в мою палату, но путаюсь в количестве «влево» и «вправо» уже через пару минут, картинка калейдоскопом разбивается на осколки. Так и плутаю весь следующий день по этим коридорам, пока вновь не натыкаюсь на нужную дверь. Сегодня с маффином в кармане халата больничного. В более трезвом состоянии я могу оценить помещение. Ясно, почему простыни казались мне мягкими и приятно-пахнущими. Сама палата одиночная и рассчитана на какого-нибудь политика или богатого человека: телевизор, столик, диванчик для посетителей, раковина. В моей же палате еще пятеро больных, среди которых один явно планирует отправиться на тот свет следующей ночью. И как это Аки не посчитал меня отбросом, который следует выдворить как можно скорее. Палата пустеет, но дверь на балкон открыта. Аки курит. Его силуэт вырисовывается темно-синей статуей у перил, волосы собраны и у меня появляется возможность рассмотреть его лицо в профиль. Красивый, уставший, одинокий. Если тебе случится встретить человека, чью угрюмость ты не сможешь объяснить и она покажется тебе беспричинной, несносной, — знай, что этот человек скрывает свою рану, и рана эта болит, хоть она никому и не видна. Грусть Аки не кажется мне несносной, и рану мне хочется залечить как можно скорее. Предчувствие говорит, что если не сделать этого сейчас, то позже случится непоправимое. Оставляю маффин у него на прикроватной тумбе и хочу побыстрее выйти. Еще решит, что я из психиатрии сбежала и прихожу попялиться на него на досуге. Когда я уже поворачиваюсь лицом к двери, его голос останавливает меня. Парень зовет обратно. Послушно возвращаюсь обратно, прикусив губу.