Часть 2

Вдруг почувствовал так тепло, что ты существуешь – и какая ты радость. «Письма к жене Вере» Набоков

Стою на балконе у палаты Аки, пока он курит. Когда находишься круглые сутки в помещении больницы, окружающий мир за окном осознаешь чужим и ненастоящим. Тут льет дождь, на асфальте растут плоскими пузырями лужи, люди бегут по делам. Цепляюсь пальцами за перила, позволяя мартовскому туману обхватить меня холодом. Пошел отсчет на три минуты, до тех пор ощущения можно назвать приятными. Перевожу взгляд на парня. Он сосредоточенно смотрит вдаль, делая очередную затяжку. Предлагает и мне закурить, заметив, что я слежу за ним, но я вежливо отказываюсь. Наблюдать мне милее: за изгибами пальцев, вымеренными движениям руки, смахивающей излишки пепла с высоты третьего этажа больницы, за губами, что складываются в букву «о». Три минуты истекли, я возвращаюсь в тепло палаты, остатки сигареты втаптываются Хаякавой в подобие пепельницы, маленькое блюдце с золотой каемкой. Я прихожу сюда каждый день в одно и то же время, чтобы поговорить с Аки, пока он курит. Парень не особо разговорчивый, поэтому болтаю исключительно я, а он и не против. Так я узнаю, что Хаякава охотник за демонами, а он – что я жертва демона. Две стороны одной монеты. – Ты помнишь, что это за демон был? – аккуратно спрашивает парень, боясь задеть тяжелую для меня тему. Поначалу мне казалось, что Аки терпит меня из уважения, поэтому и диалоги у нас такие односторонние. Через пару дней наконец я почувствовала, что он проникается ко мне доверием. Стала слышать ответные вопросы, саркастичные шутки и даже воспоминания подросткового периода. В полдень в среду мы выходим гулять во внутренний дворик больницы, Аки держит меня под руку, когда меня вновь начинает укачивать. – Демон змеи, – он тогда ничего не говорит, видимо, знает что-то еще, чем не хочет делиться, или моя реплика была вырвана из контекста и он забыл, к чему я сказала это. Я не настаиваю, сама ведь не рассказываю, как порой отзываюсь об охотниках, которые ломают жизни обычным людям, даже не подозревая об этом. Скользить по острию ножа – у нас много общего. Спустя неделю мы уже не избегаем тем, которые для нас болезненны, голыми ступнями скользя по холодному лезвию. Я спрашиваю его о родне, он задает вопросы о моей сестре. Прокручивается нож в мягком нутре. У Аки в глазах Чистилище, так оно представало в воображении, когда я зачитывалась строчками из Данте: подъем по горе в бесконечном поиске Земного рая, туманный остров, в котором хочется затеряться. Я поднимаю с дорожки гальку и бросаю ее в прудик с карпами кои. Только бы сбежать от его усмешки и ямочек в уголках губ. Камешек булькает, и рыбы расплываются по углам. Выпрямляю спину и вновь взгляд перевожу на Хаякаву. Он увлечен рассматриванием бутонов цветов на маленьких кустиках, что рассажены у бордюров. Тюльпаны. Аки собирает волосы неряшливо на макушке, и мне удается рассмотреть ровным изгибом идущие под больничный халат позвонки. Хочется провести подушечками пальцев вдоль них и ощутить его холодную кожу. Когда он курит сигареты, я смотрю на то, как вены от костяшек переплетаются подобно корням. Когда он распускает волосы, я думаю о том, какая же я глупая, раз мне хочется накручивать черные локоны на палец. – Тебя не учили, что нехорошо пялиться на человека? – и вот снова. Не злобно, а насмешливо, устало, пока у меня у самой не бегут по спине мурашки от его голоса. Если бы не знала, что охотник за демонами, то решила бы, что добыча Аки – женские сердца. Он подходит медленно, в его движениях не мягкость хищной кошки, скорее решимость лисы в прыжке. Я растерянно улыбаюсь ему, не понимая его намерений. – Я наслаждаюсь эстетикой, – бормочу я, в голову не приходят другие оправдания моему поведению. Снова наглая ухмылка, следом за которой Хаякава притягивает меня к себе. Мы цепляемся друг за друга в поцелуе, ломая солнечную полосу на дорожке единым силуэтом. Наконец осуществляю свое крохотное желание, скользя ладонями к его затылку, а там медленно пальцами пересчитываю его позвонки, выбивая из него тихие прерывистые вздохи. Вишня расцветет позже и тогда я исполню свое второе маленькое желание: поцеловать его под сакурой, как европейцы целуются под омелой в Рождество. Отсчет идет на час: я согрелась в его объятиях, и теперь холод вызывает отторжение. Тянусь к его хвостику и, нагло улыбаясь, распускаю волосы. Он подхватывает меня на руки – мой писк по всему внутреннему двору больницы. Кружимся, смеемся, радуемся цветущим в сердцах чувствах. Раньше сакуры расцветет слива, и я обниму его крепко, вдыхая легкий аромат сигарет «Raven». Голова кружится – в этот раз я понимаю, что это от того, как пахнет весной, спокойствием и теплом, а не от наползающих облаком пепельные панические атаки. – Ко мне должна заглянуть сестра, – сообщаю я, не отрывая взгляда от экрана телевизора в его палате. Какие-то глупые телешоу, которые я в жизни не стала бы смотреть, будь у меня в наличии такой экран. Аки сидит позади, листая сообщения в телефоне. – Потом обед и прием лекарств. Говорят, меня в конце недели выпишут. Он мягко по волосам ведет, пропуская пальцы сквозь волнистые локоны. Мычит что-то в ответ, крепкими ладонями за талию к себе подтягивает и подбородок на плечо кладет. – Я бы хотела, чтобы ты с ней познакомился. В скромной просьбе Аки мне не отказывает, в щеку целует, носом потираясь о линию подбородка, а я выдыхаю, наконец чувствуя себя на своем месте. Дома. Зарываюсь пальцами в его волосы, пропуская их меж пальцев, взглядом скольжу по лицу. Веду большим пальцем по линии губ, касаясь мелкой царапины в уголке, затем вниз по подбородку, задерживаясь на ложбинке меж ключиц. – Снова эстетика? – не перестает издеваться засранец. Знает, что его равнодушный тон в вопросе встречу смущенной и глупой улыбкой. Потирая щеки, пытаюсь придумать ответ поостроумнее. Ничего не получается. Теряюсь в словах, когда нахожусь рядом с Аки. – Нет, просто пялюсь, – и кратко в губы целую.

***

Далее воспоминания размыленные, стертые ладонью на стеклах душевой кабины, капли на поверхности не что иное, как слезы. Я стою на пороге своей палаты, Аки подле меня, сжимая ободряюще руку. Снуют по приемной медсестры с пациентами в инвалидных креслах, посетители с букетами или фруктовыми корзинками. Над стойкой ресепшена противно моргает светодиодная панель, перевожу взгляд на горшки с цветами по углам и снова на стеклянную дверь. Мы ждем, когда у стойки администрации появится моя сестра: хрупкая блондинка старше тридцати в ее любимых узких джинсах по щиколотку и розовых лодочках, которые она недавно купила и постоянно ими хвасталась. Вместо нее – грузная женщина, живущая (жившая) этажом выше, пока дом карточным замком не развалился. У нее в руках и моя гитара, и сумка с вещами для грядущей выписки. Аки, как и я, ничего не понимает, или делает вид, что не осознает происходящее. Пока я нервно сглатываю и пытаюсь спросить соседку, охотник выходит вперед, забирает гитару и пакет, оставляя их в стороне, и исполняет мое непрошенное желание: задает вопрос о том, где моя сестра. Ведь я и так знаю ответ, и знает это и Аки, и бедная женщина, что краснеет и теряется в словах. Погибла при крушении здания. Не смогли спасти. Вот, что мне на блюдечке приносят вместо теплых сестринских объятий, улыбки, способной собрать воедино все мои переживания. Вместо этого – разбитое сердце и чувство вины, холодные пальцы Аки, что тянут меня прочь из коридора на балкон на этаже. В груди сердце птицей мечется, о прутья в кровь разбивая крылья, позвонки сдавливает боль, меня снова тошнит, и картинка пред глазами все та же. Только теперь я вспоминаю, что в квартире находилась сестра, которую на моих глазах придавило стеной, и ее жених. Мозг оставил это в оперативной памяти, стер из постоянной и предпочел никогда не вспоминать, подкидывая мне обманку в виде «сестра заглянет принести гитару», «сегодня она занята», «наверное, на свидание собирается». Выдыхаю, возвращаясь в весну. Мозг уже давно смирился с гибелью сестры, тогда почему так больно? – Аки, что ты будешь делать, когда выйдешь из палаты? Льну щекой к его груди, цепляясь пальцами за воротник, слушаю его сердцебиение. Спокойное, ровное. Мы уже минут десять стоим на пороге в больничное крыло. Хаякава целует меня в макушку, заводя обратно в здание. Уличный воздух остудил слегка разум, хотя больший процент явно забирает охотник. – Отомщу, – шепчет он, указательным пальцем поддевая мой подбородок. В его движениях порядок и расчет, каждой секунде положено действие, Хаякава делает без раздумий и сомнений. Машина, не человек. Аки не успокаивает в привычном понимании, не дает ни вздоха сделать, ни слова сказать, – тут же утягивает меня в поцелуй нежный, понимающий, ведь сам потерял близкого человека. Теперь оба мы на льдинах, по полюсам раскиданы. Я на северном, он на южном. За кого отомстит, Аки не уточняет. Я достаточно узнала Хаякаву, чтобы понять, что в словах парня больше подтекста, читаемого разве что по глазам. Он прижимает меня к стене здания в радиусе балкона, ухмыляясь, а секундой после планы резко меняет, уводя под руку в маленькую комнатку для медсестер за двумя поворотами от приемной. Мы целуемся и прижимаемся друг к другу. Горячие губы охотника быстро скользят вниз до ключиц, пока мои пальцы бессовестно сдирают его больничный халат с плеч. – Знаешь, до того, как мы впервые поцеловались, я думала, что раздражаю тебя. Вместо ответа он смыкает зубы на пульсирующей венке, оставляя засос и вырывая из горла шипение. Мы все ближе и ближе к бездне, я теряюсь в мыслях, забываю о том времени, что провела вне больницы, застряла в пузыре, что надула сама. Вместо стадии принятия смерти сестры – бурный секс в подсобке больницы. Моральный комплекс явно дал сбой. – Ты слишком много болтаешь, – шепот под ухом, игривый смешок, и я тут же глушу громкий стон ладонью: Аки, хитрый лис, воспользовался моей заминкой, чтобы ладонью надавить меж бедер. Парень довольно цокает языком. Уже влажно. Жмурюсь, пытаясь отвлечься, но, голодный взгляд охотника будто отпечатался на обратной стороне век. – Много думаешь… Он действует так, будто знает каждый сантиметр тела, каждое чувствительное место. Хаякава отстраняется на мгновение, голову набок клонит, в мои безумные, расширенные от адреналина зрачки, вглядывается – нас в любой момент могут раскрыть, дверь изнутри не запиралась на ключ. Так и не запертым оказалось мое сердце. – Расслабься уже, – серьезно смотрит, делая шаг назад. Аки даже в этом несчастном халате, что едва держится у него на поясе, выглядит более сексуально, чем большинство парней, с которыми я ходила на свидания. Он льдина, под которой снуют касатки, крепкий и опасный. Не хочу знать, что случится, если расколется лед. Хаякава цепляет двумя пальцами пояс халата чьего-то, мгновением позже рывком усаживает меня на край стола рабочего, перехватывая обе руки своими, чтобы связать кисти приобретенным поясом. Он пресекает мои попытки вырваться, рычит рвано на ухо, прижимает к себе, а мне только и остается, что дразнить его, делая вид, что нечаянно притираюсь к его бедрам. Ногтями хочется царапать мужскую грудь, по плечам водить по горячей коже, потому нетерпеливо хнычу, глазки строю, а Аки щурится в ответ, черт его побери. Играет со мной. Руки охотника сжимают внешнюю сторону бедер, после смещаясь на ягодицы, сминая их и оттягивая слегка. – Хаякава, не тяни, – развязать руки не прошу, похоть и желание претензии предъявляют скорее к медлительности Хаякавы. Хищник мой послушен, он просьбам внемлет тут же, проникая пальцем внутрь. Через какое-то время он добавляет второй, зубами оттягивая мочку уха при этом. – Лис проклятый, – бурчу под нос и всхлипываю, стоит ему снова прикусить изгиб шеи и провести по нему языком, особенно сильно толкнувшись пальцами внутри. Свободной рукой парень развязывает мне руки, давая мне волю трогать его, как мне вздумается. Я забываюсь вновь, но в этот раз меня вовремя отвлекает Аки, услышав приближающиеся голоса за дверью. – Мы не закончили, – предательский румянец шпарит кожу, когда он облизывает блестящие пальцы и подмигивает. Зараза. Я еще отыграюсь. Смотрю на ямочки парня в уголках губ, на то, как медленно поднимаются и опускаются его веки с ресницами над красивым разрезом глаз. Отвожу взгляд и поправляю халат, спрыгивая со стола. На счет три мы выбегаем из каморки, не давая возможности растерянным медсестрам опознать виновников. Мы продолжили в его палате…