Часть 3

Всё — выбор слов, и тем не менее вовеки, как сейчас, с тобой мы не сойдемся в мнении, кто виноват из нас. Густаво Адольфо Бекер

В его палате холодно. Двери распахнуты, пахнет свежестью улиц. Аки тут уже давно нет. Воздух снаружи ударяет по голым ступням. Обнимаю себя руками, пробегаясь пальцами по ребрам, осматриваю прикроватную тумбу. Пусто. И я стою глупая на пороге, хлопаю ресницами, наблюдая за работницей, которая стелет новые простыни. – Вы не знаете, когда выписался последний пациент этой палаты? – женщина усталый взгляд на меня поднимает, оглядывает с ног до головы, и я слышу тихое «не уверена, может, час назад». В голове шумит, пока я бегу по этажу к лифту, ругая себя за влюбчивость и наивность. Накручиваю себя явно, но одно только ясно: снова я лишний человек в чьей-то жизни. Словно ребенок, которому незнакомец предлагает конфету – опасное предложение, тянусь ручками и жадной улыбкой, чтобы после осознать: сердце лучше беречь и не отдавать никому, иначе потом придется собирать безжизненные куски в мусорный пакет. Вдавливаю пальцем кнопку лифта, следя за цифрами на панели сбоку. Второй, третий. Двери лифта раскрываются и мой взгляд с пола вверх тут же скользит, пока не сталкивается с хмурыми глазами Аки. Эмоции парня колеблются между удивлением и ужасом. Не знаю, какой демон в меня в этот момент вселился. Я тут же влетаю в кабину и прижимаю его к стенке, цепляясь за воротник глаженой рубашки, которую он надел вместо больничного халата. – Ты… – шиплю змеей, тыкая ему пальцем в грудь, и, кажется, сейчас заплачу, как обманутый ребенок. – Сбежал как трус, не попрощался, не оставил записки. А я, а я, идиотка, подумала, что… Мысли вьются узлами, удушливые, но стон пробивается все равно, ведь поцелуи Аки, как прикосновения весеннего солнца к коже: теплые, долгожданные, мимолетные. Парень прижимается ко мне всем телом, ощущения контрастные: прохладные простыни, цепкий ночной мороз и горячее-горячее мужское тело, что прижимается ко мне, шершавый язык, скользящий по шее, теплый смех за ухом. Я мысленно матерюсь, осознавая свое положение: охотник за демонами поймал жертву в сети, лаской завлек в свои объятия, одурманил. В его объятия я лечу как мошка на свет, сожжет он меня однажды, я уверена. Перехватываю его губы своими и утягиваю в долгий поцелуй. Чувствую себя, правда, совсем не демоном в ловушке, скорее маленьким осколком червоточины, слишком мелким, чтобы привлечь чье-то внимание. Только Хаякава смотрит на меня так, с прищуром, что у меня живот скучивает. Кто я в его мире? Я втянула воздух и не смогла выдохнуть, глядя в его пронзительные глаза. Будто он прочитал мой вопрос, перевернул страницы в голове, цепляя мысли мои беспорядочные. Аки снова поцеловал меня в губы успокаивающе, и только потом вошёл. Не единым рывком, медленно и плавно, но я все равно всхлипнула от удовольствия, выгибая позвоночник. Мерзавец. Смеется. Бешено колотится сердце, кружится голова, наверное, от того, что дышала я слишком часто. Он шептал мне на ухо что-то неразборчиво, зацеловывал ключицы, покусывал плечи и я, даже жмурясь от ощущений крышесносных, знала, что глаза Хаякавы блестят ехидным огоньком. Не дурак, видит, что делает с девушкой, что под ним вздрагивает и замирает, как только он прекращает двигаться, как стонет и просит большего, краснея при этом. И вот теперь Аки Хаякава увидит, что я с ним сделаю. – Ты предатель. – Ты не понимаешь. – Все я понимаю. Ты вот этот, – щелкаю пальцами, пытаясь подобрать слово. – Предатель, – мягко намекает, но тут же сдается, ведь я вновь перевожу на него взгляд. В такой ярости он меня явно не видел. Молчит, осознавая, что явно не оценила шутку. Я уже давно нажала на кнопку остановки в лифте, чтобы не сбежал. Осталась минута, пока люди в больнице не поймут, в чем «неисправность» лифта. – Ты мог бы честно признаться, что не заинтересован в развитии отношений, что хочешь уйти и больше меня не видеть. Это было бы гуманнее, чем сбегать, не предупредив. Теперь я из-за тебя веду себя как истеричка, – дую губы, выпуская гневно воздух через нос. – Глупая мелодрама. – Ты меня не простишь. За сестру, – в скомканных признаниях до меня доходит: парень ведь бедный не знает, что я в курсе обстоятельств, при которых я и он попали в больницу. Чувствую сейчас глупо-глупо, как тогда, когда стояла на пороге его пустой палаты. Теперь моя вина, что не рассказала, что простила бы, даже если и не знала бы обстоятельств. Понимаю, что до сих пор прижимаю его к стенке лифта. Шаг назад. Выдох. – Прости, – тут же выдыхаю, и вся злость вместе с углекислым газом выходит наружу. В этот момент так руки и зачесались притянуть его в объятия. Утыкаюсь носом ему в шею, прижимаясь к нему. – Я должна была рассказать, я все знаю, – шепчу. Аки пахнет мужским одеколоном, кондиционером для белья и еще чем-то. Этот запах стал родным за время больницы, и я теперь не представляю, что со мной будет если он уйдет. Я слышала о том, как тяжко приходится охотникам за демонами. В голове шелестят истории от дедушки, который дружил с таким воякой. Просто так они на службу не идут, тем более такие, как Аки. Хаякава не похож на человека, который гонится за славой и богатством. На дне ледяных радужек я видела бесконечную тоску, отпечаток одиночества и потерь. Значит и Аки кого-то потерял и продолжает терять. Охотники по большей части одиночки. Теперь придется ему терпеть мою компанию. Двери лифта открываются, и я осознаю, в каком компрометирующем положении стою. На пороге стоят, видимо, друзья Аки, потому что я слышу женское насмешливое: – О, он успел себе подружку найти. – Подружку? – воскликнул Аки, отводя меня смущенно за плечи в сторону. – Подружку, – повторила про себя я, улыбаясь.