О продаже девочки и её желании жить

Платишь? Покупаешь.

Продаешься? Расплачивайся.

      — Ме-рен-Сет, — осталось далёкой дымкой надменного голоса. — Неф-ти-да.       Места, в которые родители продавали детей, Эва делила на несколько категорий. Когда мама дала ей пощёчину за тот пожар, в котором погиб очередной любовник, песочные часы терпения в женщине осыпались окончательно. Огромная площадь, что изо дня в день полнилась посетителями, стала новым домом. Первая категория — самое безобидное — служанка или подмастерье в домах ремесленников, вторая — невольничий рынок, а третья… третья её подвела: жертву не приняли.       Истёрлись в кровь бронзовые колени. И дорого ли стоила боль? Бесплатно и с удовольствием. На палящем солнце. Изо дня в день. Плети хозяин давал лишь самым потрёпанным рабам — тем, что добровольно сдались за гроши для своих семей. Девочка лишь отдирала шрамы с ладоней, где линия судьбы красной потрескавшейся полосой окрасилась. Бесконечный Нил боли, в который боги скидывали неугодных. Ра: только солнце не изменяло ей, только в него можно было верить.       Дети разлетались быстро. Никто друг друга не запоминал. Детей покупали мужчины в дорогих тканях. За возможность унизиться перед человеком побогаче могла завязаться неплохая драка. Диковинное животное в клетке перегрызает пасть красивой кошке, и кто же выиграет внимание хозяина, получающего неописуемое удовольствие? Каждая их мерзкая улыбка оплачивалась посмертными страданиями, однако при жизни Осирис их не смел трогать.       Невольничьи рынки в каждом городе одинаковые. И особенные лишь снаружи. Лица сменялись с более светлых на более тёмные и наоборот. Оставались на месте только веснушки Эвы, на которые с пренебрежением смотрели в Верхнем Египте и с интересом — в Нижнем. Брать необычный товар боялись. Поэтому количество монет в цене с каждой новой луной сокращалось. Торговец уже наверняка проклял мать, которая заговорила ему зубы на покупку.       Столица встретила торговца злобой. Глупый мужчина. Конкуренция — штука сложная. Высшее общество и просто богачи — дело отличимое. Здесь подход требовался. От скуки девочка слушала, училась. У торговцев про столицу узнавала многое, у покупателей — про жизнь вне вечных походов по горячему песку. Без Ра, благословляющего своим жаром неустанно. Оставалось молиться о том, чтобы никогда с этим богом не увидеться вновь. Они друг друга невзлюбили. Как Осирис с Сетом. Однако кто у кого жизнь заберёт они не спорили, лишь делали ставки на жизнь девочки: справится или всё же погибнет среди песков пустыни с верой в оазис миражей.        Жизнь к золоту всегда ласковее. Окутывала заботой. У неё, наоборот, цифра всё меньше и меньше становилась… И уже борьба за внимание преобладала над гордостью. Была ли она изначально? Или всё мираж, как прошлое до клетки и кандалов? Разве что осталась шлейфом из оригинальности, желания не уподобляться дикости. Драки — по-прежнему занятие низкое. Не для потехи девочка создавалась, в более изящное предназначение верила.       — Покажи ту, что руки зажала да ухмыляется, — пренебрежительно приказывает жилистый старый мужчина. Статный, аномально богатый. Пыль под пальцами перебирает своим посещением рынка и думает, как бы её поскорее с рук смыть. — Наглая больно… Интересная.       Перенимать привычки богатеев — несложная задача. Они высокомерны. Хитры. И руки ужимали, как Эвтида в споре с очередным маминым воздыхателем. Голову, главное, повыше поднять. И недовольство состроить. Выживала, привлекала, старалась в споре победительницей выйти, от азартного бога солнца сбежать.       — Эвтида, — старался скрыть удивление. Давно про его неудачное приобретение не спрашивали. Но карта звёздного неба над столицей другая, судьба по-иному разворачивалась. Пятерня складывается в одно целое и подзывает девочку к себе. У местных научился: они так же своё превосходство демонстрировали.       Без сопротивления, с осанкой, полной последних сил, следовала за рукой. Послушных лучше покупали. Одежда портила весь вид. Клетка тем более. И ей хотелось поставить себя дороже тех монет, что торговец планировал выручить. Покупатель остался доволен. Она осталась жива. Идеальный план. И почему так цепляется за возможность существовать? Ведь Осирис в чертоги собственные вежливо приглашал, а люди с благоговением шли. Для Эвы, поразительно, мысль о «жизни» была более весомой. Той, за которую дико вгрызаться в чужое горло можно. И откуда взялась? Из принципа, из нежелания смерть выбирать.       — Беру, — безразлично вложил увесистый мешочек в руку довольного торговца. Дорого. Больше положенного в раза два. Общеизвестная жадность разожгла пропавшее со временем чувство вновь. В девочке проснулась не напускная гордость.       Мать продала её дважды. И первый раз поняла, что слишком продешевила.

***

      Домам названия не давали. А у этого было. Скорее, в этом месте слово «дом» являлось названием, а остальное уже про удовольствие. Но не для жителей — для гостей. Однако, наперекор всему, Эва получала его.       «Дом» — слишком странное название. За резной оградой стояло два здания. Рабочее — куда завели её. Огромных масштабов место. И увеличивалось вдвое, стоило зайти внутрь. Более роскошное и маленькое оставалось для неё загадкой. Но отчего там хотелось жить, а в рабочем всё ещё выживать.       В первые дни восхищение слепит. И Ра смеётся, напоминает, что он везде. Не избавишься. Всё равно слепнуть от роскоши в лёгкости, в дорогих тканях и с телом, намазанным лечащими мазями, — иное, нежели от отчаяния в пути с неизвестным концом за миг до бессильного падения. Рябь красоты затмевала всё ранее увиденное девочкой.       Эвтида. Достойное имя. Его тут хвалили. Менять не собирались. И полностью оно звучит так же, как всё это место, как созданное для любви и дорогих даров к ногам. Вокруг вьются женщины с не менее красивыми именами. Но молодая Герса, едва достигшая пятнадцатилетия, поражала красотой наповал. Идеал в глазах несозревшей пташки. И её в будущем так же, лишь шёпотом с трепетным почтением воспевать могли. У неё было и второе имя — Нефтида. И язык за него отрезать, да в тысячу огней закинуть. Жена самого Сета его носила. Да ни верности, ни жизни не сохранила. А откуда оно у Эвы в созвучность с первым, которого почему-то по прихоти матери недостаточно стало? Не помнила.       Привести её в вид мало-мальски достойный требовалось немалых усилий: несколько недель и чуткий надзор какой-то женщины, ответственной за купленных детей. Даже евнухи, что выполняли грязную работу, были крайне хороши собой. Все здесь присутствующие считались драгоценностями одного богача, делающего на них ещё большие драгоценности. И что здесь забыла она? Потускневшие рубины старались не носить, разве что для сдачи мастерам на обработку в закрытом мешочке.       Узнать побольше о новом доме, и по душе разливалось смирение. Судьба, отнявшая большую часть гордости, подала ей не просто кость, а деликатесы на золотых блюдах. Кто такая брошенная на растерзание Богов Египта девочка, чтобы фыркать да отказываться? Никем она не являлась. Только понимала: участь на грязных улицах её та же ждала. Год или два? Сколько требовалось для надругательства над подрастающим дитём? По мнению очередного матушкиного любовника, нисколько: момент упущен. Мертвецом стал. Награду от продажи должна была получить мать, а получила Эвтида… Невыгодное вложение во всемогущих богов, невольничий рынок надёжнее.       Дом удовольствий ни в коем случае не позволял назвать себя борделем. Бордели полны грязи, запаха смерти и малых монет похотливых грубых изменщиков. «Дом» же апогей элиты. Таких в Нижнем Египте всего два, а в Верхнем — лишь жалкое подобие. Стены украшали многозначительными рисунками, по зданию фривольно гуляли благословенные кошки, гордо задрав подбородки. Ткани со всех концов света становились убранством и нарядами для работников. Мебель представляла свету работы лучших мастеров. Мечты выглядели так или меркли перед здешней красотой?       Ради дня жизни в доме не стыдно статься проданной. А гордость — она взращивалась с новой силой, становясь полноценным уважением к себе.       Обучение начиналось не сразу. Ожидали какого-то важного человека. Черномага. И смех и страшный грех. Он детей проверял, дефектных с собой на дополнительные занятия забирал. Над Эвой руками и так и сяк с недовольным лицом водил и заключил: «Что-нибудь попробую сделать». Евнух удовлетворительно кивнул. Эва разочарованно вздохнула.       На первых порах все будто немые. Или языки у них вырезали за излишнюю болтливость. И девочка свой проглотила не думая, на всякий случай. Вежливости достаточно. Но всё та же великолепная Герса, за которой своя пара служанок была приставлена, в редкие моменты пересечений в коридорах искренне и заигрывающе смеялась. Слова летели пёрышками, отдавали бархатистым десертным вкусом. И девочка надкусывала свой язык, приказывая не высовываться до лучших времён.       Обучение — процесс долгий. Первым делом речь, манеры, этикет и философия. Вторым — уже таланты. Черномагия тоже числилась таковым, но греческая арфа, стоящая в комнате привлекала нутро куда больше возможности стать добычей охотников фараона. Позже приступали к научению искусству соблазнения. К четвёртому этапу подходили с легендами о его важности. И случался он только после первого клиента. Сначала посетитель должен коснуться нетронутого тела. И тогда юношей и девушек разделяли по разным мастерам.       Черномагия с Реммао объединила в себе маленькую и юркую Дию, которую многие в остальном считали примитивной, брата самого учителя по имени Рэймсс, которого тот, видимо, изо всех сил старался выкупить, и саму Эву. Некромантия рассказывалась им в общих чертах, по прихоти учителя научить брата. В основном онейромантия приносила доход работникам заведения. Не обязательно вступать в интимную связь, достаточно лишь подарить покой сна в своих объятиях. А кто с задачей справится лучше, чем волшебные стражи этих самых снов?       Изо дня в день воспитанники расцветали. Знали и умели то, что простым людям в доступ получить сродни мифу. На рост девочки не очень одобрительно кивали и пренебрежительно уповали на то, что кому-то длинные ноги по душе. Внешность покойного отца как награда среди вечных недовольств, а веснушки — особенность, за которой выгода разглядывалась. И с лица из-за редкого посещения солнца они сами собой пропадали.       Здесь никого не называли проститутками. Жрецы и жрицы, носители воли Амона и Хатор. И Эва благодарно склоняла перед ними голову в молитве. Их покровительство помогло ей укрыться от объятий смерти.       — А почему у нас и евнухи, и нянюшки, и учителя, кого-то одного недостаточно? — спросила как-то шепотом у Исмана, который обучался на год дольше, и Дии, с которой задалось перекидываться парой фраз при встречах. Они обе болтушки, что долгое время держали слова при себе.       — Нянюшками становятся женщины, которым отвар не помог, они рожали и товарный вид потеряли. Иногда их могут взять, как и любого тут, но… — шептал любопытный мальчик, сведущий в местных слухах. Если притаиться или пройти в нужном месте, то услышать интересное — дело времени.       — Отставить разговоры, — грозный голос учительницы, что, судя по всему, тоже была женщиной, которой отвар не в помощь сыграл, перебил детей. Может, поэтому она носила закрытые длинные платья, скрывающие большую часть тела?       Позже стали известны более подробные и детальные истории. Дети делились ими перед сном. Отвар мог не выпить мужчина, чтобы заполучить себе ребёнка или вовсе выкупить девушку по сниженной цене; с юношами такое не срабатывало, оттого их содержание обходилось дешевле. Существовало множество способов испортить жизни работниц, однако порой им удавалось сговариваться по чистой и искренней любви с клиентом и покидать дом. Прям как в сказке на ночь с добрым голосом отца.       Эве в доме нравилось. Пока она считала этот поступок глупым. Зачем уходили?       Но кто такая, чтобы спорить о чувствах?       Шли месяцы. Шёл год, за ним второй. И Эвтида расцвела как женщина. Теперь путь на уроки соблазнения ей открывался через дни долгих кровавых страданий. Суетились слуги с особой заботой, принося отвары, притупляющие боль, и меняли постель, когда она невыносимо напитывалась кровью и потом девочки, не способной даже встать с со своего места. Беспощадный Бог Войны заполнил реки кровью убитых, полных боли и страданий, — так же и расцветали женщины. Жестокое сравнение. Но им тут бросались чаще всего.       — Не забывайте: голос — ваше продолжение, действуйте им так, чтобы вас хотели слушать, не смели отвлекаться. Шепчите об их мечтах, желаниях, — учительница представлялась самой красивой женщиной, что когда-либо удавалось увидеть Эве. Очередная неугодная из-за малого изъяна или, может, та, что добровольно, как Реммао, приходила сюда? От скуки хотелось узнать о каждом.       Некоторые вещи звучали глупо. Или в меру неопытности не суждено было их понять. Те, кто здесь работал, цвели на глазах. А Герса больше не была частым гостем на их этаже. Её обучение, говорили, полностью завершено.       Детей то разбирали себе в слуги самые важные на данный момент жрецы дома, то постепенно отдавали в менее известные дома за достойную плату; некоторых выкупали, пока стоили не слишком дорого. И занятость столов для обучения снижалась. Но, благо, Исман и Дия оставались подле неё. Здешняя скука была одним из главных недостатков. Стены не четыре, но заперты они были по-прежнему. Хорошо, когда можно разделить собственное одиночество с другими. Мысль, которая ненавязчиво успокаивала: здесь всё равно лучше, чем снаружи.       Путешествия по снам добавляли азарт. В комнате для сна с наступлением ночи звёзды не заглядывали в окна: их просто не было. Шаг за шагом на ощупь удавалось проникнуть в грёзы каждого. Если не споткнёшься в реальности, то непременно станешь жертвой падения внутри. Прелестные лица скрывали за собой ужасы прошлого. Молчаливы, потому что рассказы только о страшном: о бедности, голоде, смертях, вони и боли — бесконечной, душераздирающей. Что они передадут Осирису в подземном царстве? Что положит на весы Анубис? И тьма ли смерти одолеет тьму жизни, или случится наоборот? Нахождение в доме — единственное тёплое воспоминание. Для Эвы так же. Могла сколько угодно соболезновать другим, но сама кто такая для этого? А были ли в её снах Дия, Исман? Какие страхи затронуть удалось? Ах да, шезму сны не снились. А ей… Один единственный, как напоминание. Судьба Эвтиды вторым именем окрещена и в огне снова иллюзорно ей начинала принадлежать. Ровно до пробуждения. И спасибо высшим силам, что эту тайну она унесла с собой в могилу былого.       — В услужение тебя берут, — гордо заявляет евнух, чьи заботы отняли у него весь цвет в волосах. Главный для воспитанников. Для жрецов другой был. И его крайне уважали здесь, ожидая услышать вердикт по собственной судьбе.       Руки Эвтиды в дерзости перебирали синие ткани наряда — для всех такие изготавливали, — и в теле формировалось отчаяние. От обслуги проще перейти в жрицы. Но не готова она. Тексты ей урванные в любопытстве послужили бы превосходным началом деловой беседы, но письмо… она даже толком не обучилась письму, которое преподавать стали с недавних пор. Отговорки.       — При ком? — интересовалась. Среди восемнадцати основных жрецов большинство высокомерно смотрело вниз и напоминало о местах, которые всем уготованы под солнцем. Правда о том, что Эвтида победила самого Ра в мысленном споре, имела какое-то значение для её гордости. Она снова возродилась. И топтать её, прятать — грех.       — Герсе приглянулась, — мужчина усмехался. Радовался. Ей в пору позавидовать: не всем везло оказаться при доброжелательнице сия дома. И как заметила среди толпы именно её, небось, ростом выделилась? Судьба удивительно подавала руку Эве перед каждой пропастью. Главное, чтобы рука эта слишком быстро не устала.       По слухам, в тринадцать, как только расцвела, её первую ночь продали какому-то приближённому к фараону мужчине, и теперь раз в год он приходил к ней в один и тот же день. История жуткая, если задумываться. Из года в год напоминать о том, что власть над телом принадлежала ему по праву владения богатством. О приближённых фараона в доме отзывались плохо, но за их деньги брались охотно: рты на время закрывались, а глаза слепли. Но о прошлом «до» никто не знал, даже самую малость. О времени «до» как о смерти в мире удовольствий говорить не принято.       Смена наряда пришлась на удивление по вкусу. Голубой цвет более лёгкий и просветлённый. Открытый живот, длинная юбка и переплетённый двумя лентами верх, держащийся на золотых креплениях у плеч. И больше дней на свежем воздухе, возвращающем коже привычный тёплый оттенок. Эвтида стала достаточно симпатичной для первых шепотков «пора».       — Тебе уже пятнадцать, — вздыхала Герса, когда руки, обмазывающие её маслами, проходились по обнажённой коже.       — Верно, госпожа, уже пятнадцать, — в голосе сквозило непонимание причины утверждения. Но где-то в глубине души копилась сотня вопросов и ответов.       — Хорошо тебе. Диковинная, но не для всех. Тебе в первые ряды к почётным гостям выстраиваться не надо. Эх, если бы только оказаться свободной, — девушка воспевала судьбу кого-то ничтожного. Лица Эва не видела, но была уверена: улыбка на лице грустная и искренняя. В словах — эмоций необъятное море.       — А чем же тут плохо? На свободе не будет красивых одежд, вкусных яств, большого дома и слуг, — с толикой зависти отозвалась девушка. Почему Герса так легко готова расстаться со всем? — А, главное, безопасности.       Вода издаёт характерный хлёсткий звук плеска, когда лицо Герсы возникло перед опущенными глазами Эвтиды. В нём красноречиво светилось отрицание, воля к чему-то выше земных благ.       — Ничего не заменит свободы. Стоит тебе вырасти и познать жизнь здесь, как поймёшь — счастье в том, чтобы иметь выбор куда пойти, с кем и что ему говорить. Истинная власть женщины не там, где начинаются ноги, как любит говорить Февония на своих занятиях. А там, где она живёт, как ей захочется, — за потоком слов скрывался бесконечный оазис невысказанных, сдержанных в себе. Будто монолог готовился долгие годы, прокручивался в голове перед сном.       И в снах Герсы после такого боялась погибнуть, познать суть свободы. Познать суть не быть проданной. Это желание сильнее всех прочих ранее видимых в душах людей. Эвтида никогда не заглядывала в голову госпожи и не задумывала после последних слов.       С госпожой ей находиться было в радость. Два или три клиента за месяц посещали с ней особые покои, получали ночь, за которую заплатили. И за дверью слышались лишь звуки струн арфы с протяжными мужскими стонами. Слова не долетали до ушей служительниц, верно ожидавших свою жрицу за дверью. Мимо проходили слуги других жрецов, а в соседнем зале с высокомерным Келадоном вёл беседу старик, тянущий свои упитанные руки к открытым участкам тела. Мерзость. Впервые Эва обрадовалась, что может безвозмездно существовать так, как это делала сейчас. Впервые увидела героя страшных историй вживую.       Ничто не вечно. Рано или поздно дом потребует от тебя окупить свои вложения. Одно нахождение здесь — редчайший дар. Эвтида долго пользовалась привилегиями, не давала ничего взамен. Первую ночь Дии недавно продали на торгах, окупив часть вложенных денег. Если не получалось продать воспитанников в процессе, то приходилось искусственно привлекать внимание.       Торги на Эву назначили в новую луну. Кожа, гладкая благодаря постоянному уходу, не получала за всю жизнь столько посторонних касаний, как в дни подготовки. Её очищали, натирали маслами, избавляли от волос, укутывали в разные виды одежд. Герса отпускала печальные взгляды и старалась успокоить, оглаживая плечи в долгих сестринских объятиях. За пару лет работы в них зародилась родственная поддержка. И старшая переживала за судьбу младшей с громкими словами защиты и уговоров хозяина. Эвтида теперь видный товар. И Эвтиде теперь ещё страшнее знать о свободе, ведь она полная противоположность продаже. А продаваться в очередной раз ей не хотелось.       Когда смотрела на события издалека, то происходящее казалось страшным. Далёкое будущее, перекрытое шлейфом роскошной жизни. За шаг до не знала, зачем не попыталась сбежать.       Эвтида считала некоторые части обучения глупой и неловкой шуткой, которая существовала только в головах учителей. И слишком поздно поняла, что ошибалась…       — Господин Аш, приятно иметь с вами дело, — слышалось за дверью. До торгов оставался день. Ровно один заход и подъём солнца. Но их отняли. Мужчина со странным именем пожелал опередить малочисленных конкурентов. Его золота стало достаточно для смиренного доброжелательного согласия.       Ноги и руки влажные от пота. Широкое окно открывало обзор на звёзды, которые удавалось невинно считать, болтая ступнями. Попытка не думать ни о чём. Дверь распахнулась. Уверенные, самодовольные шаги нарушали тишину, помогающую Эвтиде дышать. Прохлада ночи отказала в помощи. Страх преобладал над всем сущим. Стук сердца отбивал секунды до начала казни.       — Повернись, — остановился посреди комнаты, говорил негромко, со знанием дела приказов. Господин ни одного раба в могилу своей строгостью уложил небось.       Застывшая в пределах комнаты реакция на панике срабатывала лёгким поворотом головы. И гордость — кто она перед неизвестностью? Кто она перед всевластвующими мужчинами и женщинами? За шароварами, попадающими под взор, нельзя было увидеть фигуру, но сила в ней чувствовалась ещё по звуку шагов.       — Подойди ко мне, — видимо, её страх был воспринят за скромность, или мужчина играл. Усмешка в голосе преобладала. Хотел вывести на истинные эмоции.       Не имела права отказать. Помяла дорогие ткани фиолетового наряда. Глупая привычка из детства. Такого сложного, прикрывающего всё, позволяющего дольше растягивать удовольствие, чтобы узнать тело под ним постепенно. Ступала, едва касаясь пятками пола, но всё равно отдавалась топотом в такт с сердцем каждая попытка последовать приказу.       — Подними глаза, — добивал без оружия или яда. Слова замели ему общеизвестные методы убийства.       На секунду, на два неловких моргания поднимает глаза выше сильного торса и видит кровь. В глазах, в волосах, на светлой коже рук и даже в одеждах теперь виднелась она заместо простого красного. Ни единой настоящей капли, только достаточно дурманящие иллюзии цвета вокруг. Сама смерть тянулась за ним обрубленной гнилой рукой, которую тот из раза в раз втаптывал в пески.       Он не выглядел как обычные люди. В нём от магии не след — сердце с душой. Черномаги по сравнению с ним — пепел, развеянный по ветру. Но вслух сказать не осмелилась.       — Знаешь, кто я? — риторический вопрос, каждый из ответов неверный.       — Нет, господин, — легко мотала головой Эвтида. Выбрала самый безопасный путь из возможных.       — Вижу, боишься меня, — обходил вокруг, смаковал на языке вкус власти. — Перестань. Мы наравне. Мужчина и женщина. Я не причиню тебя вреда, Нефтида.       И дальше туман. Ни единого слова не сохранилось в памяти, только звенящее страхом прошлое с кричащим проклятьем Нефтида.       Ничего противного не было. Только синяки от сильных пальцев под утро. Наглые кровавые укусы на нежной коже задней части бедра. Названый Ашем остановился за спиной. Вдыхал запах с шеи и недовольно морщился. Запах ему не по душе. С первого плеча легко и бесцеремонно сбросил лямку. Со второго — в следующую секунду. Спина частично оголилась. Поцелуи опустились на слегка выпирающие позвонки. Сейчас она нащупала царапины от зубов на шее. Видимо, на тот момент ещё сдерживался. Ощущения вызывали зависимость, как будто следы тёмной магии заставляли желать ещё, ещё и ещё. Она сходила с ума? Платье быстро надоело. Красивое, но мешающее. Сильные руки подхватывают тело, которого коснулся лёгкий холодок. Кровать огромная, ещё нескольких вместит, они вдвоём завладевают пространством с жадностью. И вот зубы уже дурманили лёгкой болью бёдра. Простыни смятые и грязные. Боги. Зачем она решила вспоминать? Пальцы один за другим проникали в сокровенное место. Про такое рассказывали как о высшей степени благосклонности. Ей тоже желали сделать приятно. Нефтида. Из раза в раз он награждал девушку трепетным шёпотом собственного имени. Мокрые пальцы самодовольно облизал, вызывая перекрытие дыхания. Он же мог вытереть их о постель! Нет, хватит! Эва не выдерживала перебирать в памяти отрывки.       Звук собственных стонов становится слышным не сразу, только после того, как нога оказывается закинутой на плечо, а мужчина уже внутри подбирает более интересный темп… Вот откуда одно из белёсых пятен. Хоть закрыть глаза — бесполезно. Дыхание, пущенное в самые ключицы, с рыком доводит до небесных высот…       — Пре-кра-ти, — сквозь зубы собирала по кусочкам треснувшую гордость и дала отпор ему даже в момент, когда невероятно хорошо. Даже назойливо крутящимся в голове остаткам прошлой ночи.       Свою цену она отбила сполна. И с каждым днём, проведённым с рутинной службой Герсе, испарялось всё, кроме цвета крови, эфемерного чувства удовольствия и гортанного Нефтида.       К сожалению, свободу Эвтида после этого не получила. Ей ещё предстояло прожить судьбу в неволе.