О покупке девочки и вечности вместе

      Огромное тело расплывалось, окрашивало кровать в красный, из шеи текла тёмная густая кровь. Чужой голос, от которого, даже оглохнув, не избавиться. Внутри эхом сидела чёрная тень в плаще с красными глазами. Голова кружилась. О прохладе ночи и думать бесполезно, сейчас и капля воздуха с трудом поступала в испуганный истощённый организм. Глаза, которые лицезрели картину в тысячах мгновений, — одно. Разум, до последнего верящий в собственный успех, — другое. Убей Эва самостоятельно, то руки так же бы дрожали, из глаз текли истеричные слёзы, а голое тело окропилось красным. Но это всё равно по-другому. Тошнило. От запаха, от страха, от жары и безумных слов, которые продолжали сами уже повторяться в голове.       Тень размытым пятном плохо виднелась во мраке ночи. Но она тихо двигалась, отражаясь единственным существующим в реальности звуком. Выплыла с кровати и приняла физическую ипостась. Что она такое? Из чего явилась? И по чью душу? Продала Эвтида свою, забрали эпистата… Всё правильно. И слова о Нефтиде… Они не принадлежали человеку. Теперь точно никто из знающих в живых не остался.       — Твоя мать продавала тебя дважды. И во второй не поняла, что слишком продешевила, — уже настоящий, не выжатый в сознании бесконечным отражением. Спокойный и самодовольный. Тень, ставшая человеком, заговорила.       Голова девушки, до этого бросающей взгляд сбоку из-за застывшего состояния, наконец повернулась. Картина, открывшаяся перед ней, искрила знакомой несдержанностью в красном: глаза, волосы, одежды. Мужчина, что взял её впервые, выглядел так же… Игра воображения вышла на новый уровень, преподнося чужой странный образ из памяти? Или взаправду тень стала такой, чтобы посмеяться. Или специально напомнила ей. Эвтида давно позабыла всё, кроме единственного цвета.       Всё в крови, её тело в крови. Теперь такая же, как он, на вид. Рядом могущественное существо, а к ногам брошен труп. Вот-вот — и бессознательность примет власть над телом. Откуда только мысли ещё имели силы?       — Я пришёл по твою верную душу. Дело сделано, пора и долг выплатить, — вывел из ненужных рассуждений.       Дело. Долг. Она что-то помнила, но страх — он выплыл из капель, упавших в кровавое море, и затопил с головой. Почему слова звучали так… Далеко, свозь толщу вина? Или это уже вовсе не вино… На дне бокала — вся её жизнь, а дно сухое. Жизни больше не было? Она же до сих пор тонула. А дно?.. Жизнь с ней, а вот душу испил кто-то другой.       А кто она и что забыла здесь? Будто эта комната не её дом, не её место. Всё по-иному должно быть. Душа жаждала найти пристанище. Человек. Тот, в капюшоне, который живой. Который тенью успел побывать. Не человек, значит. За ним тянулась нить её судьбы, крепко связывающая. И за ней следовать стоило. Другие пути… нет, пропасть вокруг, хватайся за спасательную верёвку или сгори в огне.       Не помнила своего внутреннего «я» — желания, прошлого, мечты, чувства — Эвтида сползла с кровати. Медленно, шаг за шагом она проследовала к единственному месту, видному душе. Странное чувство собственной отрешённости делало ноги чужими, с трудом передвигающимися, будто бег на месте. А силуэт с красными глазами мерк, уходил вдаль. Последняя мысль, которую удалось вспомнить перед полным забвением: «Я же его точно знаю».

***

      Гибкие тела служанок кружили вокруг кровати. Белые простыни и полупрозрачные шторы позволяли разглядеть лишь разнообразные силуэты. Ненавязчивым дополнением к атмосфере плыла далёкая музыка, заливая воздух своими отголосками. Вокруг пустыня, бескрайняя и обжигающая ступни танцовщиц, не замечающих этого обстоятельства, будто находясь под гипнозом. Место — мираж, а Эвтида — его сердце.       — Очнулась, отчаянная моя жрица, — свет солнца озарил самовлюблённую улыбку и пламя, исходящее из его души, вместе с образом.       Голос её существовал где-то внутри, спрятался от внешнего мира. Пара слов застыла в немом шевелении губами, попытке научиться заново говорить:       — Вы, господин? — признала. Наконец-то вспомнила всё, что должна была. Вернула свою душу в оболочку из разума и памяти. В конце ей удалось вызвать решительный шёпот. — Вы тогда цену мою до небес подняли!       — Прям до обители Ра этими мелочами не подняться. Лишь уплатил должную цену, как назначил старик, — вовсе не отрицал. — И как только запомнила? Способности шезмочки помогли? — первый он адресовал не только ей, но и себе, не требуя ответа, а вот второй таил более личный характер, ждал колкости.       Ах да, она же по-прежнему шезму, онейромантка, что прыгала по снам, будучи ребёнком. И этот мужчина первым вырвал её из детства. Прислужник тёмных сил, посчитавший забавным развлечься с юной девушкой. Это мог сделать кто угодно, ведь домом торги назначались. Честь стать уникальным избрал, отменил запланированные торги, обломав изголодавшихся извращённых коршунов. Сам лично воспользовался привилегией. Ничем от них не отличился.       — Господин, вопросы мне задаёте, а сами больше меня знаете. Несправедливо, — окончательно поняла, что среди пустыни на чистой кровати и одетая. Танцовщицы с музыкой растворились. Их двоих посреди бескрайних песков ожидала беседа, в которую следовало ступать решительнее, дабы Ра не заинтересовался от скуки и не начал подслушивать.       Возникшую тишину отравил смех. Громкий, надрывный. Глупость Эва сказала, да понятия не имела какую.       — Чтобы мои приобретения мне условия ставили… Да, насмешила ты меня, — едва придя в себя, принялся разъяснять. — Душу продать пыталась, а за тебя это уже сделали. Даже эпистату смешно стало. Не волнуйся, я принял твой жест и ценю его.       Вот что её внутренности сжимало — смех. Они оба над незнанием её потешались. Ум свой над её превозносили. И лучше бы рассказали правду, чем повторяли действие, которое начинало наскучивать. Под её недовольным взглядом мужчина вернул в ответ серьёзность. Задумал что-то.       — Расскажу тебе одну историю. Её, кроме меня, полностью никто не знал. Даже эпистат лишь наполовину в истину копнул, — подошёл ближе и встал напротив, возвышаясь, нарушил допустимое пространство. Удумал неладное. — Дети — цветы жизни, как любили говорить мои сёстры. Но когда кто-то желает вырвать эти цветы с корнем, много способов существует. И самый хитростный из них — продажа. Мама продаёт девочку за возможность быть желанной, отец продаёт сына за возможность управлять самим фараоном, черномаг продаёт племянника за шанс стать самым влиятельным в своём деле, — он надеялся, что девушка догадалась, о ком шла речь, придвигаясь всё ближе и ближе. — Один до последнего в курсе не был, второй желал избавиться от хозяина, убить бога, а ты… Добровольно господином признала, — принялся хлопать, как талантливому уличному артисту. — Единственная силу господину своей верой даровала. Пришлось исполнить просьбу об убийстве. Душа твоя уже моя. А вечный яростный источник веры вместе с ней далеко не каждый носит.       Легенда красивая из этих слов складывалась. В будущем о любви песни по ней составлять станут да не один свиток напишут. Волновало другое… Люди из легенды: Ливий, Амен и сама Эвтида. Неспроста ей сказки рассказывать взялись. Немного воображения и памяти, вернувшейся с пробуждением, сложили детали истории.       Легко довести человека до того самого желания себя лишиться во имя цели всей жизни. И приятно узнать о её успешном достижении.       — Вы утверждаете, господин, что Сетом являетесь, — с подозрением осмотрела, и по внешним причинам всё сходилось. У какого нормального человека красные волосы бывали?       Если Эвтида обошла бессовестно взглядом, то он пошёл ещё дальше, обойдя её вокруг. Близость спины к кровати, с которой пришлось встать для разговора на равных, не спасала, а делала хуже. Руки, обожжённые песком не в одной битве, легли ей на плечи, дыхание пришлось в макушку, и тело, едва касавшееся груди, уже нагрело свободные ткани женской одежды. Они играли? Любил Бог войны чужими судьбами развлекаться, как в сенет с другом за пивом. На его стороне сила, игральные палочки падали чёрной стороной как на подбор.       — Хоть и глупая, а соображать что-то умеешь, — провёл едва ощутимо по плечам, вызывая мурашки, так не подходящие погоде. И в первую встречу боялась, тряслась перед ним. И сейчас, пережив множество ударов смертельных. — Я тебя хитрую ещё с детства припоминал. Тебя мне в невесты записали, так посмотреть захотелось.       В невесты? Ах, верно. Нефтида. Мать её так прозвала. Хотела божественное имя подарить, или другая причина на то была. Не узнать теперь. Если только не поинтересоваться у Бога.       — Знать хочешь, вижу. Истории тебе слушать по душе, а я думал, сама болтливая, — отошёл от неё, жестом приглашая на кровать. — Присаживайся, мы никуда на бежим.       — Не бежим, — прошептала одними губами мысль, случайно вырвавшуюся наружу. — Мне и некуда.       Сет заговорщически улыбнулся. Отвечать ей не обязательно. Ему прельщала мысль ощущать главенство над душой, обещанной ему в жёны, заместо настоящей богини Нефтиды, красавицы и к тому же равной по статусу.       — Мать твоя со жрецом интересным связалась, когда душу твою решила продать. Вместо простого убийства, такого варварского, тогда проповедовали жрецы продажу после смерти. Так после нашей с Осирисом и Гором войны завелось. Надеюсь, про это слышала. И жертва проживает отведённый срок, и боги довольны приобретением. Хм, конечно, — недовольно закатил глаза. — И во время ритуала, когда печать на тебе ставили, не рабское имя даровали, а божественное, как обычным детям в рассвет веры, чтобы обозначить принадлежность к культу. Так и явился я к тебе в огне, любопытство взыграло. Уже дважды должна за своё спасение. Мне такие души много не дают, только ты особенная, веришь яростно и отчаянно.       В огне явился. Значит, вот оно что. Задавать вопросы не решилась. В её жизни существовало только одно пламя, от которого требовалось спасаться. То, из детства, отпечатавшееся в памяти для рождения новых видов кошмарных сновидений. Сущности в нём каждый раз различались, а суть одна.       Особенная. Не сдалось ей таковой быть. Лучше уж обычной жизнью. Без богов, врагов и дорогих тканей. Где-нибудь в скромном доме на окраине города, а не посреди пустыни в роскошной кровати. Крайности ни к чему. Они отвратительны.       — Какой долг, господин? Ведь я вещь ваша. Долгов иметь не могу, — зацепилась за сказанное. Прав тоже иметь не могла. Навечно отданная в услужение душа. После смерти завещанная могущественному Сету.       Ах, после смерти. Тело её синяков не чувствовало. Вообще чего-либо. И диалог вёл господин с ней неспроста. Зачем сообщать о том, что через десятки лет пригодится? Теперь навеки Нефтида. Нет, на вечность, бескрайнюю и бесконечную, пока не надоест.       — Тебе, драгоценная Меренсет, нельзя и слово сказать, так причину съесть найдёшь, — по щелчку пальцев они в храме оказались. Величественное сооружение с колоннами, внешними и внутренними паутинами коридоров предстало перед ней. В людском мире такой роскоши, украшенной узорами и статуями в различных божественных обличиях, не существовало, дворец фараона мерк перед этим. — Но когда ты поклоняешься моему имени и силы даруешь, больше по душе. Тебе со мной шуткою злодейки-судьбы велено быть.       Огонь внутри закрытого коридора ниспадал на лица, стоящие друг от друга в едва позволительной близости. Шаг навстречу — два назад. Эвтида не рассчитывала в скором времени наткнуться на стену в вытянутом коридоре, конца которому не видать. Проделки бога. В его обители и работало всё по его правилам. Здесь, как в волшебном лабиринте, он сам строил новые тупики, чтобы никого не выпускать победителем.       — Не хотелось сравнивать тебя с моей женой, но убегаешь, ровно как Нефтида, — глубоко вздохнул. Уголки губ и были приподняты, а слова окутаны колкой интонацией. Воспоминания болезненные открылись изнутри. — Вас одним именем, небось, за этим прозвали?       Отвечать не нужно. В конце концов, бежать куда, если уже собственностью являлась? Достопочтенная Нефтида — богиня, а Эвтида лишь её криво слепленная подделка, рабыня. Верная слуга господина, кем бы он ни был. В моменты, когда отчаянно молилась за убийство и жертву обещала, уже знала, что душу свою связывала оковами. Но есть оковы невидимые, как в Доме удовольствий: выходить нельзя, клетка просто не касалась тела, пока не решаешься сбежать. По-другому на невольничьих рынках, где верёвки или железо до крови раздирали кожу при малейшем движении, а солнце варило открытый участок, делая больно втройне. Напоминать о неугодной жене своим присутствием — тоже своего рода оковы для них обоих, подписанные прекрасным возвышенным именем.       Они разные. Не надо вспоминать и путать. Эвтида не сбежит.       Задобрить господина — лучшее решение. В доме с детства учили ублажать, но он уже получил однажды лакомый кусок, завещанный практически с самого рождения её души в новом теле. Страх всё ещё держался за руку со здравым смыслом, поэтому действовать следовало осторожно. Шага навстречу достаточно. Чтоб врезаться носом в чужой подбородок. Очевидно, просчиталась с разницей в росте, к шее нежно припасть не получилось.       — Ой, — рефлекторно прикрыла ударенную часть. Не ожидала, что тот в ответ шаг сделал, чтобы погладить по голове. — Господин, вам смешно?       И да, ему было. От тёмных высоких стен отражались множество повторов в разных тембрах и интонациях, создавая многоголосную акапеллу из эхо. Сет, недолго думая, схватил за руку свою собственность, опуская вторую ей на талию.       — Тебе, милая Меренсет, есть чем удивить, — наклонился и с поразительной расслабленностью сказал, глядя в глаза, что предательски уклонились в сторону.

***

      Сотни статуй с божественной ипостасью Сета. Письмена на стене. Коридор без крыши с колоннами. Храм, да не на земле. Обитель бога. В мрачных коридорах, выстроенных лабиринтом без окон и дверей, Эвтида терялась. В день прибытия сюда ей не удалось уснуть под чутким надзором своего господина. Не ожидала, что свалится без сил так скоро, однако по разуму летали мысли, стенались и молили дать волю. На руках Сет донёс ношу к новой комнате с огромным окном. Её строение не напоминало ничего из ранее увиденного. Покои жрецов меркли перед уютом и красотой комнаты. Жестокий господин, находящий большую прелесть в войнах, и в красоте не оступился.       Услужливые души мельтешили быстрыми шагами по коридору, боясь издать лишний звук; головы всегда опущены в пол. Неспроста. Видимо, и к ней добр господин ненадолго. Пока не надоела. Такая же собственность бесправная.       Слова громкие боги на ветер не бросали в священных писаниях. У верующих всегда их великий идеален. А за реальность, утекающую из пальцев, ответ кому нести? Тем, кто не за добро отвечает в эннеаде, не за нейтралитет, а за страхи человеческие: магию, смерти и войны.       Единственное, в чём убедилась за время, что они в разлуке провели по неизвестной причине, так это в том, что не обыкновенная она в этом месте: Госпожой Эвтидой именовали все, проходящие в низком поклоне. Сам Сет пропал на тринадцать ночей — лично считала. Поговорить ещё раз желала, лишние вопросы позадавать глупые. Он как явился перед ней, так и пропал из собственного дома.       — Великий господин силой питается, храмы свои посещает, конфликты на границах провоцирует, — омывая длинные волосы госпожи новой, с придыханием рассказывала служанка. Тут все так о нём воодушевлённо отзывались, возвышенная слепая вера вела их. И души здесь необычные в основном обитали, а божественные, на землю ни разу не ступавшие. — Сегодня явится, не беспокойтесь.       Быть важной и особенной плечи ещё сильнее сужать заставляло. На них груз, на них страх, незнание, непривычность. Ей ещё в первую ночь здесь лично покровителем сказано было: «Ты моя преданная жрица, заслужившая подле меня стоять. Неси волю земную, а я божественную на неё пускать буду. Так и будем вместе стоять над миром». Простое любопытство завело его в пучину привязанности к глупой душе отчаявшейся. И разве не взыграло в нём эгоистичное, низкое желание мужчины стать единственным в её жизни? Нефтида, самовольно закрытая в подземном царстве, поступила единожды недостойно. А Эвтида и вовсе больше любить не могла, с кровоточащей раной в сердце выживать ухитрялась, тело дважды другими мужчинами во власть бралось, со вторым и вовсе опустилась на дно унижений. Нефтида лишь однажды позволила себе… И сына от другого родила, поговаривают.       — Зачем о глупостях всяких думаю? — погрузилась глубже в воду, позабыв об уходовых веществах на голове.       — Нет-нет-нет, — запаниковала молодая прислужница, старательно работающая над волосами. — Теперь они завитками лягут сверху. Зачем вы это сделали, госпожа?       — А ты о боге своём всё знаешь? — спросила, полностью смывая средство с волос для равномерности. Её подбор слов будто бы пренебрежение лёгкое оказывал. Но на самом деле ещё с властью работать не умела. Пыталась для себя самой доказать, что высоко стояла и простыми словами покровителя своего называть могла.       — Нам положено, — разочаровано выдохнула, поняв, что её работа зря сегодня пропала.       — Не волнуйся. Мне закрученные даже больше нравятся. Не все египтянки привередливы быть похожими на жену фараона, — встала из воды и вытерлась с ног до головы. — Лучше расскажи, какова моя роль в этом месте, подробнее. Обязанности, дозволения. И чистое любопытство удовлетвори: Анубис, поговаривают, сын Осирису. Или неправда это?       — Ох, какие страшные вещи говорите. Господин зол долго был, столетия войны, едва прерываемой. как вчерашний день у нас вспоминаются. Анубис сын нашему господину, но отцом Осириса признаёт. И правда это отчасти, к сожалению. Все думают, он благодетелен, а сестру свою с братом в бесплодии обвинил. Страшный скандал и какая-то подачка с частью его тела. Мол, поможет им он наконец. Тогда этот палец господин чуть не поджёг, а Нефтида наша уговаривать начала выпить, как велено было. Вот господин и обозлился. Тогда она это без его ведома сделала. Так на свет и появился Анубис. Мы об этом не говорим много, но запрета рассказывать не поступало. Да и легенда интересная, многие души земные её одной из первых к рассказу просят, любопытные, — прикрыла служанка рот ладонью в смущении.       — Значит, и правда всё, что говорят, да не так рассказывают, — надела на тело длинное красное платье, золотыми цепями и нитями расшитое. Дорогой подарок, принадлежность обозначающий.       — И о вас в скором заговорят. Вы ведь новая госпожа. Всё что душе угодно позволяйте. Он давно выбирал и о вас рассказывал. Вот и явились. С первой луной после холодов, когда по пустыне даже Ра ходить сложно. Вы будете вместе последователей собирать и просьбы их исполнять в обмен на крепкую веру.       — Я ему жена? Или наложница, может? — ей требовалось знать. Обычная душа, слабая, а преклонялись вокруг ей, не кому-либо другому. Избрали её, или шутка очередная?       — Вы милая Меренсет, — ответила загадочно, любуясь, как прекрасной сказкой. — У нас брак не то, что ваше. Есть близкий, пара из двух душ, если угодно, которой всю жизнь верно служишь, а она — тебе. Вот и всё. Отдыхайте.       Служанка мягко погладила плечи и спину, так, что Эва погрузилась в сон.       Ткань слегка помялась на рукавах, а солнце цеплялось последними лучами за горизонт. Проспала весь день. От опасности проснуться не по собственной воле защищала полупрозрачная ткань, подвешенная над окнами. От полумрака в красных тонах, переливающихся по комнате, место мистикой напитывалось, легендарное, скрытое от глаз место, где спала прекрасная земная дева. Как в историях с греческими богами, бесцеремонно изменяющими своим жёнам и мужьям во имя кратковременного любопытного удовольствия. В египетской Эннеаде богов по-иному устроено было. По крайней мере, хотелось верить. Ведь теперь волей-неволей кровавому богу Сету завещана.       — Милая Меренсет, — первое, что услышала, когда рука слегка приоткрыла окно. — Половина луны успела смениться за время, что я обходил своих последователей в храмах. И все они как один тебе поклоняться начнут. Знают меня в гневе. А ты освоилась ли?       — Из раза в раз теряюсь. Уже выходить из покоев страшно, — наиграно печально вздохнула. — Уже служанок расспросами о том да об этом донимаю. И всё равно, господин, выбора нет, как вашей стать. Отчего противиться — привыкну. Ко всему в жизни привыкаю.       Она смирилась с происходящим ещё давно. На утро после прибытия. Принять проще, чем бороться в неравном бою. Когда мир несправедливость с большей охотой стал отдавать. Ему любовь не по душе.       — Привыкнешь. Но с эпистатом путать не смей: он тёплых чувств не умеет питать, а я отчего-то ухитрился; судьба мне твоя больно любопытна была, вот и вмешался. Даже решил тебя было лекарю твоему оставить, живи счастливо до смерти, так уж и быть, но… — замолчал, пытался найти нужные слова, но… — его убили.       По пустоте прошёлся воздух, заветривший рану ещё больше. Неприятно натянулись нити. Сказал как умел, как знал. Богу войны положено оставаться жестоким. А Эвтиде положено отпустить. Потому что со смертью эпистата взаправду легче стало, будто долг её перед важным человеком уплачен. Первая любовь — то, что навечно отдельное место в душе формировало. А верная служба на благо господина, к которому добровольно сдалась в вечное услужение, — продолжение жизни. Прошло достаточно времени, чтобы от одного упоминания не тряслись колени, а слёзы не мочили бронзу кожи.       Хотелось сказать «спасибо» за простое понимание. Ведь это третий человек в её жизни, который им не чурался. Так много тех, кто ходил рядом, но так мало заглядывали в душу. Герса. Она наверняка оплакала свою названую сестру, чьё тело отдано на растерзание горячим пескам. Только одна красавица плакала над ним. Душа Эвы нынче здесь, выглядящая как живая, в точно таком же теле. Не истерзанном, верно. «Спасибо» за то, что её понимал великий Сет.       Грубая раскалённая палящим солнцем мужская рука легла на подбородок девушки:       — Но я рад, что ты уже моя, Меренсет, — сколько смысла он вкладывал в прозвище, данное ей, сколько собственничества. Честное заявление почему-то не оттолкнуло, а, наоборот, вызвало любопытство. Ведь Эва — его госпожа, такая же практически по значимости. С его слов, в первую очередь. Такой теперь вечно быть. И близость, осознание, все мысли, как сумасшедшие, твердили ей играться, принимать, получать удовольствие.       От него исходила усталость. И, возможно, сон не создан для высших существ. В силе, к сожалению, ограничены все.       — Может, принять ванну? Много дней по грязному Египту выматывает. А я окажу любезность в качестве уплаты долга и сделаю всё сама.       — Хитрая, — отпустил подбородок и с улыбкой хищника отступил назад. — И воду сама наберёшь, и ванну принесёшь.       — Всё, кроме этого. Смилуйтесь, нечестно выходит.       Их спор привёл к возникновению глиняной ванны, окрашенной в белый. Во тьме, которая окончательно опустилась на мир, цвет крайне выделялся. Озаряемый в комнате единственным факелом, по всей видимости, зажжённым с приходом Сета. Особое мистическое место. Одежда нагло упала на пол, демонстрируя и без того не сильно прикрытое тело. И в прошлом ей только каплей смелости удалось разглядеть мужчину в красном по имени Аш. Теперь страх испарился, азарт рассмотреть всё, бросить вызов уселись на освобождённые для них места.       — Нравится, — опускаясь в воду с нависшим над ней паром, утверждал.       — А если нет? — ей доставляло удовольствие ходить по тонкой грани, проверять, насколько можно далеко зайти до точки «разозлить», «довести».       — Не смотрела бы, — как ни в чём не бывало отозвался. Многовековой опыт, погружённый на его уставшие плечи, которые принялась массировать, периодически омывая, не шёл в сравнение с мигом жизни обычных людей. Однако Эва точно игривая кошка, считающая себя умнее хозяина.       И то правда. В ответ не отыскала подходящей колкости, поэтому молча водила ногтями по мужским плечам, массировала. Голова его была запрокинута вверх, а глаза — прикрыты. Получал удовольствие от того, что его чистотой озабоченная лично госпожа, а не семенящие под рукой слуги. Эвтида сама ощущала загадочный покой от развернувшейся картины. Как будто в эту минуту происходило всё то, что должно было. Правильным выглядело.       — Задумалась? — спросил, открыв глаза. Перепугал бедняжку, царапнувшую его прямо по шее от неожиданности. — Тц, а ты жестока, посмотрю. Вся в меня.       Сету от практически любого её действия становилось забавно. Уголки губ удивительным образом не уставали находиться немного сверху, а разнообразие смеха по-прежнему полностью не раскрылось. Такой типичный выходец из человеческого рода рассмешить его пытался — очаровательно. Зря себя так ведёт, в первый миг даже извиниться хотела.       — Господин, вы надо мной шутить пытаетесь. Поднимайтесь, я вас вытру, раз надоело купаться, — о, состроить обиду ей не стоило много стараться, тело само пропускало недовольные интонации к языку и грубость к рукам, схватившим первую попавшуюся тряпку с пола.       — Оно же грязное, я что, зря лежал в жаровне всё это время? — выхватил свою грязную одежду из рук Эвтиды, прижимая к своему нагретому телу женское второй рукой. — Не злись, дорогая Меренсет: причуды богов. Лучше ступай спать, а то я не сдержусь на тебя мокрую по моей вине и желанную смотреть.       — Я только недавно проснулась, — фраза могла звучать по-разному. У неё звучала: «Никуда я не пойду, теперь моя очередь мучить». Знала, что проиграла, как только начала, но сам процесс важнее. На дорожке темной ночи, в которую завела их неосторожная поступь, ей хотелось заполучить всё, что полагалось.       Может, он подумал о ней из чистой заботы, нежелания доламывать сердце. Ещё недавно на её глазах врага убили, год назад — любимого в разлуке. И все они её тело трогали, привыкание вызвали. Неправильно вторгаться без согласия. Странные мысли забрались в голову, и по жарким объятиям стало понятно, почему. Он донёс свои чувства, внутренние ощущения через прикосновения тел, даже через толщу её красных одежд. И, коснувшись груди, что стала крепкой впоследствии множества тренировок и битв, донесла Эва свою волю. Ей хотелось, чтобы всё случилось ровно сейчас. Когда она чувствовала иррациональную правильность. Руки опускались вниз, проводя по вставшему члену. Не соврал в том, что держался из последних сил.       — Ещё рано, не играй с огнём. В этот раз могу и не спасти, — полшага назад, чтобы точно прекратила. И два вперёд, чтобы точно взять инициативу на себя.       Развернул спиной, вдыхал аромат утренних масел, оставшихся шлейфом на волосах, зарываясь в ямку под шеей, куда уходил корень пьянящего аромата. Горячее дыхание, с нежностью пускаемое по коже, заставляло ноги сжаться плотнее, сдерживая желание. Не стоит ему зазнаваться так быстро, радуясь результатам. И сама себе противоречила, зная о продолжительности жизни богов.       Длинный красивый рукав с разрезом, держащийся на золотом креплении, аккуратно покинул плечо, сползая вниз по руке. Контраст прохлады и тепла ставил в тупик. И пока Сет хозяйничал в сложном одеянии, Эвтида боролась с мурашками. В обители её господина в разы холоднее. Чтоб пыл остужать. А ей — что ледяной водой умыться. Освежает, но опасно для здоровья. Душа Эвтиды: могла ли она болеть, если все чувства так же, как человеческое тело смертное, испытывала? Интересно.       — В моих подарках хороша, без них тоже хороша. Не могу решить, как тебе позволить ходить по моим владениям, — спустился с поцелуями по спине.       Согревал внутренним пламенем, в каждой частичке спрятанном. Её всю жизнь учили быть податливой и красивой, уметь мужчину развлечь. И не идеально ли подходили её навыки для службы лишённому любви мужчине, который родился великим существом?       Ноги длинные, долго водить пальцами по ним можно, узоры вырисовывать, но сегодня мужчина явился с путешествия, к своей досаде много сил истративши. Отступил наконец, встал с унизительного положения на коленях. Признаваться в одолевающей усталости и в мыслях не смел. Силу доказывать на любовном ложе себя призывал. Демонстрировал превосходство.       Ванна исчезла, а стены сузились до предела, когда спина девушки коснулась одной из них. Рука Сета собственнически проскользнула по бедру, хватая его с немалой силой. Насколько бы рост Эвы ни превышал обычный, а рост мужчины преобладал. Взгляд сверху вниз приказывал подчиниться чужой воле. Внутренняя сила давила вдвойне, с трудом сдерживаемая, ухитрялась забить в угол. Тело млело, подставляясь под хозяйские ладони, хватая единственный источник тепла.       — Господин. Вы так жадно мнёте мои ноги. Это какое-то место слабости всех мужчин? — задала вопрос, вовсе не думая. Просто захотелось в моменте.       — Если ты хочешь узнать, что мне интересно больше, то не сравнивай меня с обычными мужчинами, — завораживающий шёпот, продолжающий ход их страстного танца. Задета гордыня самого Сета — это страшно. В отместку он резким движением убрал руки с ног, опуская их на лишённые внимания руки и плечи.       Эвтида правда хотела узнать. Её заинтриговали. Ответ не прятался в моменте. Медленно кивнула и посмотрела вопрошающе.       — И правда послушная кошечка, — легко провёл от плеча до кистей синхронно с обеих сторон. — Мне нравятся хрупкие вещи. Я могу обвить себя вокруг талии, она у многих такая тонкая, прям как твоя, — он повторял сказанное, пробираясь змеёй под стенкой и охватывая её, передвигаясь ближе. — И как я могу обойти вниманием шею: одно сплошное место слабости — от тонкой кожи до тонкого вида. Так и манит ходить на грани, — опустил руку, имитируя лёгкое удушье, затем тут же расслабил и начал водить по своим любимым местам с игривой лёгкостью. Подтверждал свои слова делом, прикрывая глаза в удовольствии. Сама мысль об убийстве, о лезвии тончайшем, по которому ходил, доводила Сета до удовольствия.       За шею он притянул Эву для поцелуя. Такого глубокого и страстного, неожиданного, как проверку на умение подстраиваться под ситуацию. Искусанные губы кололо, но они продолжали мучить друг друга, запретив раннее отступление. Случайно в схватке страдали языки или щёки, что неосознанно надкусывались девушкой от резких действий.       — Умница, — подытожил, пока отстранившаяся Эвтида отдышалась. Перед концом она успела прикусить его губы так, что тоже выступила кровь, как, впрочем, и у неё.       Останавливаться не намерены. Всё только начиналось. Уставшие, обескураженные, распалённые. Из понимания к состоянию Сета Эвтида решилась сделать длинный шаг вперёд.       — Что вы, господин, всё ходите вокруг да около, а к действиям не приступаете? — поняла недавно, что можно на гордость наступить осторожно. Но осторожность — не про неё.       — Напрашиваешься? Настолько интересно твоему телу? А тебе самой-то? — требовал ответов, без которых не начал бы ничего. Перед ним вечность выдержки. И гордость свою только больше чужим желанием напитал.       — Да, — на всё и сразу, мол, незачем тянуть. И тон достаточно блаженно-умоляющий для получения удовлетворительного результата.       На стену снова опирались с новой силой тела, переплетались в жадном порыве насытиться. Мужчина царапал зубами шею, заходя порой на ключицы. Руки его блуждали по телу, всё чаще и чаще касаясь половых губ. Эвтида действовала более уверенно, оставляла глубокие следы от ногтей на плечах, животе, задевая член якобы невзначай. Их игры из околоинтеллектуальных переходили в более примитивные, но от того, что все знали правила и залог победы, становилось сложнее.       — Господин, не медли, сделай уже что-нибудь, — не выдержала, сдалась, начала умолять. В какой-то момент здравый смысл перестал приходить к ней, только навязчивое желание получить желаемое сразу. Ничего сверхъестественного не вытворял Сет, просто слегка переходил знакомую ей грань, имел наглость вести на равных, возбуждать до истомы.       Довольно облизнул губы, поджимая. Добился. Пусть ликует, пока позволяла его госпожа. Подхватил за бёдра, заставляя переплести вокруг спины ноги. Физическая сила позволяла мужчине делать что угодно, о чём говорилось как о практически невозможной редкости среди мужчин. Обычно «спасибо» говорили за то, что те не лежали мертвецом, вынуждая работать жриц. Чем богаче, тем более зазнаваться начинали, вздохнуть без чужой помощи не желали. А здесь, перед Эвтидой, один из богов, готовый к умопомрачительным действиям.       — Обопрись о стену, мне нужно войти, — недовольно рыкнул, ведь на несколько мгновений Эва выпала из реальности.       Приказ исполнила беспрекословно. И получила полное удовлетворение. Член вошёл в неё без особых трудностей, тут же принимаясь за работу. Медленные, размеренные, с грубыми толчками. Успевала только вздохнуть и лишиться воздуха в лёгких из-за того, как вбивались в неё. Голову назад запрокинуть не могла, оттого уткнулась в заднюю часть шеи, на сильно неожиданных приятных моментах покусывая партнёра за плечо.       — Послушная Меренсет, милая Меренсет, драгоценная Меренсет, — с каждым рывком обозначал её принадлежность ему. Что Эвтида его собственность, но и его госпожа. Госпожа, от которой голова терялась в блаженстве.       Пальцы, удерживающие её, крепко сжимали полуупругие ягодицы, а Эвтида своим телом не могла нащупать ни одной слабой мышцы, нечеловеческая тысячелетняя сила едва умещалась в этой форме, лишённой ярких атрибутов божественности. И было неимоверно хорошо, как если бы попасть в иную вселенную. Попасть к звёздам, которые сегодня оказались забытыми где-то за окнами. Их интересовали только желания друг друга.       Закончилось всё далеко не скоро. Излившись в неё, Сет перенёс их на кровать, чтобы Эвтида отдохнула, но её желания взяли верх, отложили заботу о его состоянии немного на потом. Ещё чуть-чуть можно, правда? Хотя зачем гадать, если вся вечность расстилалалась перед ними, а лёгкая белая ткань с рассветом укрывала уставшие сонные тела, лежащие в обнимку. Грудь у бога войны могла быть сколько угодно тренированной, но спать на ней головой — самое мягкое место, самое безопасное и правильное.