О жрице выбравшей себе Бога

      В покоях царил отвратительный полумрак, подсвечивающий тела вдалеке. Новая кровать, вид на цветущий сад и улицу за ним. Ей не нужно было. Черпала из источника всё, лишь бы вызвать раздражение, ненависть. Потому что сейчас, когда приходится стоять лицом к стене и принимать все прикосновения, ненавидела только она. Неправильно, несправедливо.       Унижение. Амен предпочитал смотреть в спину во время секса, чтобы вонзить нож в неё. Смотреть в глаза — быть сожжённым в чувстве первородной ядовитой ненависти. Или боялся, что каждая вокруг ведьма и душу украсть могла. Слишком по-детски. Любил унижать, доминировать — главная причина. А он главный во всём, превосходящий и демонстрирующий это действиями, а не словами. Она бестолковая рабыня, удостоенная чести подарить господину мимолётное удовлетворение.       Да, Эвтида не прожила и луны в общей комнате. По велению великого эпистата ей выделили новые покои. Спасибо, что не прежние. В них бы сошла с ума от осознания происходящего. Да и выпадать из реальности входило в привычку. Эвтида раз за разом замечала, как проваливалась в забытие мыслей и возвращалась только при сильном физическом воздействии чудовища снаружи. Она тряпица в чужих руках. Участие ей вовсе не обязательно: наличия привлекательного тела достаточно. И пусть его истязали хоть сотни раз. Душа стремится к высшему, к служению Богам, любому из них, кто избавил бы от мук.       — Исфет, — выругался Амен, кончая в девушку. Семя текло по бёдрам мерзкой, липкой субстанцией. И полукровавая луна подсвечивала весь ужас происходящего.       Скатившись по стенке на лишённых чувств ногах, не смогла даже накинуть на себя ткань.       — Ты когда-нибудь перестанешь быть такой слабой? — опустился до уровня глаз Эвтиды. Что, осмелился смотреть в них и не быть проклятым? Думал, своим присутствием всю силу тёмную выбил?       — Нет, — ответ честный, такой, чтобы раз и навсегда понял. Чтобы больше к ней не приходил. Но он продолжал. Даже после проклятий, брошенных случайно вслух. Небось думал, что дело в обыкновенной грубости. Твердолобый верблюд!       Чужие руки подняли её под едва ощутимое сопротивление и донесли до кровати. Неожиданно напугал. Великая щедрость великого эписатата, будь благодарна, дура.       — Приду через неделю, — стандартная фраза, прежде чем оставить на столе дополнительную награду в виде какого-либо украшения. Эта безделушка от именитого мастера летела на утро в сундук к другим щедрым дарам господина. Незачем носить эту дрянь. Не выкидывала, только чтобы… Уже и забыла, почему.       Множество недель, которым потерялся счёт в колее событий, принимала в новых покоях эпистата. Эва тело до прозрачности дотереть пыталась после визитов, правда, выходило до первой крови. Боли она, к сожалению, до сих пор боялась, хоть и отрицала. Вовремя останавливалась в собственной ярости, брала под контроль чувства.       Кинжал под подушкой выжидал из раза в раз с замиранием дыхания. Эве уже был необходим чужой визит, чтобы убеждать себя в том, что в следующий раз она смогла бы вонзить его в сердце. Приход Амена и попытки убедить себя стать убийцей в следующий раз превратились в ритуал. Ненавидела и была зависима одновременно. Ей нельзя лишиться иллюзорной власти, ведь после неё — ничего. Сколько погружалась Эвтида в собственные мысли в поисках причины отвратительной слабости, но утыкалась в то, что с ненавистью у неё хотя бы была причина жить, а без неё — пустота. Больше страха боли только страх беспросветной бездны. Нет, однажды кровь должна была потечь по её рукам разными оттенками красного, окрасить одежду и душу, очищая для ухода в мир иной. И пусть не собрала множество грехов для весов Осириса, но мстительный и властный Сет в первом ряду уже хлопал ей громче всех зрителей, гордился. Убийство кровожадного убийцы. Оригинально и смешно.       Лучше верить в войну и разрушение, ведь они приходили постоянно вместе со смертью. Сразу видно — братья-боги. Другие на людские молитвы редко откликались. Смерть была видима так же, как и вечные распри людские. Эва только им могла доверять.       Дни, полные безделья, кончались и начинались одинаково: Дия, взятая в услужение, мазала потрёпанную утренним купанием кожу успокаивающим отваром или в спокойные дни обрабатывала раны, затем они часами болтали ни о чём в саду, и под вечер в одиночестве Эвтида писала ответное письмо на многостраничное от Герсы. Интересно, а записи кто-нибудь читал?       В один из дней Амен явился не по её душу. Почти. До него дошли слухи про обучение черномагии в стенах заведения, которому боготворило не одно поколение фараонов. Именно здесь его многочисленные чиновники и важные служащие могли получать успокоение. И какой злодей осмелился доложить? Кто выслужиться пожелал перед верховным эпистатом? Хранители спокойных снов всех богачей столицы и не только подверглись подозрениям. Они не делали ничего плохого. Никто.       Дия, дрожащая от страха в толпе, попалась одной из первых. Не один документ Реммао не вёл во время своей работы на дом, понимая важность тайны. Скрылся, как только брата забрал, успел попасть под милостивую руку прежнего хозяина. Дия, которая была последней каплей, последним человеком в мире закрытых стен и забора. Да, трусиха. Но не значило же, что черномаг. Она всегда трепетала перед огромным Аменом. Ему двумя пальцами ей шейку переломить не стоило ничего. Ах, верно, хозяйка. Всё-то ведала про каждого: только скажи, она и невиновного черномагом обзовёт. Лишь бы побыстрее разбирательство прикрыть.       Трое подверглись допросам. Страшно. Когда по округе раздавался не игривый смех жрецов или высокомерные фырканья жриц. Когда траурные одежды лежали поверх остальных. Когда никто внутрь не заходил и выйти права не имел. На долгие дни застыл мир в череде «когда». И оставался вопрос: когда наконец закончится пытка?       И страшно уже не так, как будто важно. Просто страшно жить, за людей, даже тех, кто, казалось бы, никто тебе — прохожий закрытой улицы, имя которого случайным образом знала. Один парнишка вообще едва достигал зрелости. Что в нём шезму выдало? Недовольный взгляд в сторону Амена? Будь он проклят в тысячный раз.       Ночь темна и полна ужасов. Потому что сны Эвтиде снились. Дия. Где-то в соседнем здании истязали её разум и тело. Звуки разносились прозрачной пеленой мурашек. В беспокойном сне Эвтиды звал едва различимый голос. Чужой. Его раньше не существовало внутри, где-то в другом мире, где нет пожара, может быть.       — …ищет тебя, — сквозь привычные шумы проходя, различался инородный, только его наличие заставляло напрячься в любопытстве. И почему маленькие дрожащие ноги Эвы такие медленные, будто бы бег из горящего дома занимал тысячи лет? — Его тоже ищет…       — Душу не найдёт, — усмехнулся в ответ самодовольный голос из ниоткуда. Чёткий, будто говорящий внутри головы. И не кажущийся чужим.       — …их всех убил, — долетело прежде, чем Эвтида проснулась и поняла: Дия.       Старая подруга приходила к ней во сне, из последних сил пытаясь предупредить. Онейромантия… Она давалась Дие лучше всех; может, остальным суждено было стать некромантами. Об этом уже не сложилось узнать. Все они в глазах монстра жертвы. Те, кого растерзать надо, не щадя. Но если смотреть с другой стороны, то главный монстр тут — Амен.       Что сподвигло его к таким действиям? Ненависть, перманентно сидящая в нём. Единственная установленная на жизнь цель: убрать черномагов с лица земли. С чего появилась? Да, свободные шезму действовали в одиночку, не терпя конкуренции. Да, они нелюдимы. И да, могли кого-то подставить. Но даже жрицы дома удовольствий друг от друга отличались кардинально. Все же одного звания и профессии. Все разные.       Копаться в нитях прошлого человека, которого терпеть не могла, раздражало. Противоречивое любопытство издевалось похуже многих. Тянулись руки Эвтиды к многогранному драгоценному камню, и её же руки били по ним. Эта драгоценность ей не нужна. Но вопросы… Почему ненавидел шезму? Что их связывало с Ливием в прошлом? Почему именно она? Можно прекратить эту бесконечную мысль о нём?       Иногда мысли в голове невозможно угомонить. Они как вороны, увидевшие целое море трупов. Летали, шумели, не исчезали. Но они бы замолкли. Одним вонзанием ножа. Горло, тонкая кожа, и сразу насмерть. И чтобы смотрели друг другу в глаза по-настоящему долго. При смерти уже не страшно, верно? Но и всё, что на душе, нужно спросить. Чтобы убивалось проще.       Дию казнили через два дня. И её слова всё время играли в голове, как блики солнца на разных поверхностях. Амен искал её, Эву, которая свой дар только на детские шалости применяла. Не глупости ли? Да, сквозь шум многое могло показаться, но мужской голос, что уверенно отвечал внутри, подтверждал в издевательском смехе то, что планы на её и ещё чью-то души рушились. Глупо думать, что по просьбе Ливия её искали. А вот то, что свои детские обиды, внутри дома Фараона оставшиеся, выпускал эпистат на возлюбленной врага, — очень даже. Словно в его характере.       Оставшуюся бессонной ночь тело Эвы ворочалось по кровати в поисках решимости сделать всё и сразу. Да, потом казнят её, но так ли важна её жизнь? Ничем не примечательная. Амен же легенда, тот, кого простой люд сквозь уважение страшился. Обвинить в пособничестве шезму можно любого. И не факт, что завтра это не будешь ты. Они вместе вошли бы в свитки: она — как девушка, убившая сильного воина, преданного стране, прямо в доме удовольствий, а он — как дурак. И красивые слухи породила бы эта история.       — Эвтида? — поймала девушку одна из служанок, живших с ней давно в одной комнате. Прогулка по коридорам уже несколько дней после прихода охотников была делом страшным. Мало кого встретишь.       — Что? — обернулась, уставшая. Ей бы сейчас в купальню да расслабиться. Посторонние разговоры грузили и без того уставший разум.       — Зачем он к нам явился? Не ты ли рассказала? — злобный шёпот служанки не отразился от стен. Но обвинение ударило по самомнению.       — С чего взяла? Я господину и слово сказать боюсь. Он вон какой, даже меня ростом сильно затмевает. Ещё и сломать может чего, — Эвтида собралась с силами и отвечала, как обычно. — Брось свои мысли в хаос и больше не пугай меня!       Да, разговор исчерпан. Но, видимо, он родоначальник слухов. Даже не так — последствие. Жрецы и обычные рабы редко сейчас пересекались в коридорах, но всё же информация всегда доставлялась в доме со скоростью нагрева египетского солнца. И имя Дии, что неприметно жила и посмеивалась только с друзьями, уже гуляло из уст в уста в тихих переговорах. И погубила подругу фаворитка Верховного Эпистата. Выслужиться желала. Нет. Неправда. Нет. Отвратительно. Будь прокляты эти слухи.       После допроса хозяйки заведения охотники с подозрением оставили дом. Видимо, женщина не желала и дальше лишаться денег и придумала убедительную ложь. Дом открыт. Репутация… Да кто он ней заботился теперь? Лишь бы пришли да бросили мешок денег под нос.       Амен и его охотники не бродили больше по комнатам и коридорам, распугивая жильцов. Но, видимо, обещали вернуться. Эвтида снова сквозь зубы ненавидела и готовилась к вечеру. Вечеру, когда дело надо закончить. Убийца, но отнимать собралась одну жизнь — ту, что у тысяч её украла. Малая жертва во имя многих.       — Господин, — выставила руки перед собой. Поведение явно озадачило мужчину. Что за нелепое сопротивление ему оказывали? — Я вас боюсь.       Голова вниз. Потряхивающиеся от напряжения руки. Зависть уличных актёров ещё не зародилась, но руки в аплодисментах они уже готовили.       — И почему, Неферут? — решил поиграть по её правилам. Пусть и с недоверием. С неохотой.       — Почему господин так черномагов не любит? Ливия Пеллийского, друга нашего, тоже вы погубили. И Дию, что росла вместе со мной. Так с чего за свою жизнь спокойствие держать должна? — достаточно взволнованно. И размыто. Да, люди важны, но люди и просто знакомы. Собственная безопасность в приоритете. Они лишь для вопроса, заданного случайно и на страхе. Они требовали ответов за отнятые жизни, и девушка их получить старалась.       От слегка дрожащего, истеричного шёпота Эвтиды эпистат по-настоящему впал в ступор. Ненадолго. Однако слова действенные. Животный первородный страх учуял, напитался. Поверил.       — Я, Эвтида, отвечать не обязан, — он выделил её имя. Задела, — но то зло, которое совершают эти существа, смерти достойно. Поверь. А друзей надо себе правильных научиться выбирать. Жить же хочешь? Пеллийский вот не умел, даже в детстве якшался с черномагами, за них стоял вместе с отцом. Мол, жизни они достойны. Хм, политика, тебе не понять, — одним лёгким движением заломил руки девушки и опустил их, сокращая расстояние. — Ладно. Не желаю болтать. Я пришёл сюда за делом.       Политика… Заговор против греков не без участия эпистата состоялся. Это политика, и ей действительно не понять. Видение мира у каждого разное, и не ей, невежде, судить. Покров ночи рассуждал честнее. Он признание запомнил. А кровная месть существовала испокон веков. Их связывало нечто большее, чем жидкость в венах: их связывала общая судьба, порубленная на куски одним конкретным человеком. Да окрасится Нил в красный вновь, да запляшут возле него слуги Сета.       Вера в бога войны возросла, преобразовалась в личный алтарь внутри сердечной пустоты. Доброта и любовь — чувства эфемерные, легко отнимаемые, но бесконечно ценные. А когда пропадают они, то замена равноценно противоположная должна прийти. С злостью, убийствами, ненавистью, и смыть их для нового этапа только кровью расплаты можно.       Уложил Амен свою добычу по обыкновению лицом вниз кровати. Нет, так не интересно. Уже приподнял юбку, чтобы осмотреть знакомые места, но был бесцеремонно прерван. Условия сегодняшней ночью диктовал победитель. Эва знала наперёд, в достаточной мере убедила себя.       — Нет, нет, нет! Прекратите, — тонким надломленным голосом взмолилась Эвтида.       — Тц, ведёшь себя как глупая Неферут. Что снова случилось? — нехотя убрал руки мужчина. Телу отдалась лёгкость. Вероятно, он поднял своё увесистое тело и присел на колени. Жаль, не удалось воочию наблюдать его разочарование.       — Вы, господин, из раза в раз надо мной пользуетесь, больно делаете. И страх мой не исчезнет так просто, — аккуратно переворачивалась на спину, пока её внимательно слушали. Там, за подушкой, её орудие спасения. Кинжал, который она молила самого Сета благословить на удачную жертву. Он выжидал подходящего часа. — Можно я буду смотреть за вашими действиями?       Двусмысленный вопрос. Тактика соблазнения или невинный страх. И ответ не требовался. Она уже смотрела смущёнными глазами из-под ресниц. Самая банальная техника из всех, которым учили детей. Но дурак, не подверженный чарам ранее, легко вёлся на уловку.       — Будь так. Просто сделаем это побыстрее, — недовольно закатил глаза. Его любимая эмоция, если понаблюдать. Изнывал от ожидания на самом деле. И еле заметная улыбка служила ему положительным ответом.       Он приподнял верх одежд девушки, который раньше посчитал бы не требующей внимания тряпкой. Вид на аккуратную грудь требовал к ней внимания. И раз ему представился вынужденный шанс подчиниться чужим условиям, то от своего положения Амен взял всё.       Опусти голову. Давай. Ну же, не стесняйся.       Приспущенная не до конца юбка мужчину вовсе не устраивала, поэтому вместо нужного внимания к шее оно перешло на ноги. Длинные, успевшие зажить за продолжительный срок между встречами. Одежда — бесполезная часть работников дома. Раньше она служила частью ритуала, красотой дополняла. Теперь мешала.       Точно, ему же ещё самому нужно раздеться. Как долго.       Власть, иллюзия, которую каждый из них двоих испытывал: раздевая, заигрывая, оплачивая, молясь. И кто сильнее ото сна желал вернуться в реальность? Сейчас, будучи совершенно раздетыми, оба готовились исполнить желания, переполненные вожделением. Удовлетворить первородные инстинкты.       Бронзовая кожа, напитанная загаром, противоречиво играющим под светом ночного неба, манила. Пятна веснушек отражали свет падающих в ночи звёзд, приземляющихся тёмной точкой на коже. Эва знала, в чём хороша. И грех не обратить внимание на острые плечи и ключицы, не болезненно выделяющиеся на теле. Манила прикоснуться. Если платишь, то непременно получаешь. Эпистат, уплативший публичному дому весомую сумму, желал получить достойный товар. И получал, пока ему дозволяли с неохотой. Пользоваться, к сожалению, не обучился. Грудь от лёгкой прохлады округлилась, удобнее умещаюсь в наглую мужскую ладонь. Время играло с ними коварную шутку, проверяло на прочность желаний. И Амен безоговорочно выигрывал. Душа девушки металась. Страх нельзя победить окончательно, он раны скрывал и возвращался. Решение проплывало на лодке по бурной реке против течения и под песчаной бурей — упасть легко. Но она продолжала держаться. Похоть — чувство простое, укутывающее в объятья.       Великая, милостивая Хатор снизошла до отрицающего суть высшего удовольствия верховного эпистата. Защитник людей познал и волю богов. Изощрённые способы истязать тело будоражили разум своим количеством. И он пробовал их жадно и с упоением. По Эвтиде проходились мурашки противоречия: пока внешняя оболочка довольствовалась, нутро презирало.       Тц, когда его шея окажется достаточно близко?       Зубы, терзающие сосок, вызвали громкий крик. Перебор. Однако правда за богатством. На помощь сбежаться некому. Эвтида не ждала — незачем приходить. Только когда её враг захлебнётся в собственной крови, как утопленник Нила.       Он уже рядом. Вот-вот, и можно действовать.       Когда укусы проследовали выше, разбухая болезненными соцветиями, настало время. Подходящий час пробил, озаряя полной яркой луной комнату. Рука уверенно потянулась за оружием под подушкой. Несколько мгновений на поиск. Лишние движения. Скорость. Вот в чём Эва проиграла безоговорочно. Суета. Вот на что обратил Амен внимание, его непревзойдённое природное чутьё. Схваченная в ничтожном расстоянии от цели рука. Даже возбуждение не отняло внимательности.       Глупая. Что натворила? Зачем поторопилась?       Она целилась прямо в кадык, расплывчатый взгляд видел только его. Чтобы никогда не слышать и намёка на противный приказной тон. Томный и будоражащий только в те моменты, когда ненависть возбуждала внутренние чертоги, доставая всё тёмное, запертое изнутри. И дверь ей хотелось запереть со скелетами, подвешенными над потолком в комнате.       — Проклятая Неферут, — смех или первородный гнев исходили из уст эпистата. — Что ты творишь?       Нет. Нет. Нет. Сознание отрицало происходящее. Оно замедляло ход мыслей, чтобы рассудок не принимал собственное поражение. Месяцы мучений ради… ничего. Да, верно, точно, совершенно не умела убивать, не научена.       — Он тебе приказал? Да? — сжал руку так, что из неё вывалился кинжал, с глухим стуком падающий на кровать. Что-то громко хрустнуло. — Говори!       Кто он? Кого он так настойчиво искал? Черномага, Реммао, кто ещё… Некто, Дию перебивший во сне. Один ли это человек? Или совершенно иной? Кто ей мог приказать?       — Думал, тебя не найду. Много лет потратил. Думал, миром разойдёмся, а ты, оказывается, тоже обо всём знала, — говорил уверено, заламывая кость с медленной изощрённостью, обостряя чувства. — Глупая Нефтида.       Глупая Нефтида. Глупая. Глупая. Глупая кто? Нефтида. Только она из ныне живущих своё имя второе помнила. А из мёртвых… Никто не мог. Кроме Ливия, никто и не знал. Ему рассказывать незачем было.       Задавать вопросы вслух равно признать беспомощность, лишиться возможности разузнать детали. Боги, если вы есть. Сет, изголодавшийся по вере и крови.       — Будь ты проклят, — сквозь боль молила Эва. Ей неистовой силой уже сломали кость, не меньше. Другие слова просто-напросто не существовали в этой безумной ночи.       А внутри сотни слов ярости и недоумения. Что-то важное утрачено из её жизни. И, возможно, вместе с тем пожаром. Слово знала до него. Но страдания от рук чудовища она отложила в памяти навечно. Проклятье на его голову не первое, но определённо последнее. Пусть разливается по комнате истеричный смех, пока Эвтида разрешала. Ведь у неё был ещё один выход. Последний. Безвозвратный.       — Зачем тебе эта вещь, всё равно не справишься, — отреагировал на попытку незаметно второй рукой ухватиться за оружие. Внимательный.       — А это не для вас, господин верховный эпистат, — резко схватилась за орудие и пронзила схваченную в плен руку. Её терять не жалко, из неё всю боль выкрутили нечеловеческой силой, великим чудом на боль второстепенное внимание приходилось.       Иступляющая, вызывающая копимый долгие мгновения разговора крик, и много крови, отпечатавшейся нелепыми брызгами на кровати и лицах. Ритуальное орудие нашло своё применение.       У Эвтиды ни благовоний, ни алтаря, ни отрубленной головы своего врага не было. Все правила жертвоприношения нарушены. Но если ей преподнести собственную душу в жертву? Она продавалась множество раз, и её покупали, так с чего бы богам отказаться? Из чистого любопытства не взглянуть. Пусть Сет придёт на запах нового источника в своей бескрайней обители. Пусть племянник его, Гор, ведущий войну с дядей за власть, обратит внимание на действия своего слуги, именуемого Аменом.       — Я жертвую своей душой во имя бога войн и прошу взамен убить человека, сидящего передо мной. Я жертвую свою жизнь тебе, величественный Сет. А дальше делай с ней что пожелаешь. Имя моё Эвтида… — закрыла глаза и вспоминала отрывки из ритуальных свитков. Свою душу ещё никто не приносил в жертву. Или про это не писалось. И слова более правильные использовались в имеющихся. Но она верила… И почему-то знала, что величественный покровитель не упустил бы своего. Дары такие, верностью переполненные, далеко не каждый глубоко верующий готов преподнести.       — А-ха-ха, — раздался гремящий с землёй смех эпистата. Перебивал попытки Эвтиды сосредоточиться. — Неферут тебе имя за глупость твою. Не примет он твою жертву. А-ха-ха-ха.       И смех стекал по стенам, окутывал разум. Страх пульсировал под повреждёнными венами, а надежда требовала большей сосредоточенности. Шаг, два… За ними — пропасть отчаяния. Упади и сдайся. Нефтида. Богиня, предавшая своего мужа. Богиня с культом, равным её сестре, любимой египтянами. Богиня, породившая на свет самого Анубиса. Верного пса.       — Зачем? Ты уже моя. Не забывай, как тебя зовут… — за Аменом возник силуэт чёрный. С красными глазами. Тень. Твердящая хитрым гортанным голосом сквозь смех. Таким только приказами раскидываться. И этот силуэт одним касанием хрустнул чужой шеей. Раз и навсегда. Раз и навсегда опуская комнату в тишину. И только в голове Эвы существовали звуки. И они оглушали отчаянием. Новым видом боли. Непониманием.       Сработало? В чужих глазах, украшенных диковинными белыми ресницами, не успела отразиться ни одна эмоция. Ритуал совершён. Слушай внимательно.       Эме. Эвтида Ме-рен-сет. Или правильнее Нефтида?