МИЗРАХ (ВОСТОК)

      

ПРАВДИВАЯ ИСТОРИЯ ЖИЗНИ И СКИТАНИЙ НЕСЧАСТНОГО ДОНА МИГЕЛЯ ХАИМЕ БИН СУЛЕЙМАН ДЕ ТОЛЕДО, РАССКАЗАННАЯ ИМ САМИМ

             «Есть три вида людей: живые, мёртвые и те, что плавают по морям». Изречение приписывают греку Анахарсису              «Каждому созданию небесному, каждой твари божьей свойственно искать себе дом сообразно своей природе – в ветвях дерева или в пещере, в чаще или на берегу ручья. И только я, несчастный, подобен птице, вьющей гнездо на волнах...»              

МИЗРАХ (ВОСТОК)

      Община Толедо была древнейшей на Пиренейском полуострове, евреи поселились в Толедо вскоре после падения Первого Храма. Они дали городу название Толетод, что означает «Город поколений», поскольку он был населён членами двенадцати колен Израиля. Спасаясь от гонений в других частях страны, они привезли в Толедо знаменитую Школу переводчиков. На Пласа-де-ла-Иудерия шумел оживлённый рынок, на котором продавались персидские ковры, шёлк из Дамаска, индийский жемчуг, арабские духи, ткани из Кашмира и специи с Цейлона. Марраны строили красивые дома и синагоги, вели бурную торговлю, занимались земледелием. Земля Толедо – щедрая земля. Виноградники, оливки, миндаль, поля и фруктовые сады окружали город.              У меня было счастливое детство. Я родился в большой семье, два старших брата и три сестры, старше и младше меня. Наша детская была наполнена полезными вещами – книги о путешествиях, деревянные сабли и кожаные доспехи, мячи и волчки, гербарии и фигурки туземцев. Моими любимыми игрушками были индиец в странном головном уборе и турок в тюрбане и халате. И кораблик.       Его подарил мне секретарь отца, Гуго, не знаю, сделал он его сам или купил. У моего корабля паруса были из тонкой ткани, снасти из верёвки, литые якорьки и две мачты. Деревянный корпус держался на плаву, когда я испытал «Аделанте» в фонтане патио. Ветер натягивал паруса, как у настоящего судна, и кораблик плыл вдоль бортика.       Даже старшие братцы хотели подержать мой корабль! Впрочем, если мне было пять, то им восемь и десять, не слишком большие для таких забав.       Я тут же заявил отцу, что стану моряком. Он не стал спорить, но позже я видел, как он пересказывал наш разговор гостям – и смеялся.       У меня была лошадка. Отец требовал, чтобы мы сами ухаживали за животными. Лошадка была невысокая, светлой масти. Я называл её Луна. В мои пять её водил на корде конюшенный мальчик, он же, я думаю, по-настоящему и убирал за ней, потом я научился ездить «как принц», но так и не научился хорошо отбивать стойло.       Дом был полон животными – охотничьи псы отца и дяди, голуби брата Адама, кошки сестёр, птичий двор, где специально приставленные люди заботились о его пёстрых обитателях. Был даже павлин, который в дождливый сезон сворачивал свой роскошный хвост и кричал – очень немелодично. Матушка говорила, что этот крик пророчит беду, и однажды павлин пропал.       Отец был строг, но я всё-таки так и норовил улизнуть на улицу, играть там в ножички или в шары с самыми простыми мальчиками, и мог прийти домой проигравшись, без пояса или без кошелька, но чаще с выигрышем. Это не освобождало меня от наказания, вполне весомого на спине.       Я был посвящён с детства. Третий сын, дом полная чаша, отец так отблагодарил Господа. Но в детстве я знал только, что мне запрещается плавать и даже близко подходить к пруду, где купались мальчишки, а также резать волосы. Мавры брили голову и носили тюрбан, поэтому я считал, что всё правильно – я ведь другой породы.              Когда евреи были окончательно изгнаны из Испании католическими государями, они увезли с собой ключи от своих домов в знак права собственности, куда их потомки веками мечтали вернуться. Но у меня нет ключа, нет и двери, к которой бы ключ подошёл.              Наверное, надо объяснить, откуда я взял моё второе имя. Я не украл его, не выдумал и никого не обманул. Я не крещён, если не считать того незначимого обряда в младенчестве, без которого нельзя было обойтись – и который вполне извиняет чтение «Кол нидрей» в Йом кипур. Так я понял слова Элии бин Моше Толедано.       Когда после катастрофы мои волосы отросли, то стало заметно различие между мной и кале. «Не бойся, парень, среди наших полно чужаков». Но это цыган Хоаким придумал накрутить тюрбан, который скрывал мою рыжую шевелюру.       Моя цыганская семья дала мне прозвище, которое подошло бы для любого жителя Испании, только не для маррана.       «Сегодня праздник, Хулио, надень шляпу с перьями».       Они были добры ко мне и постарались выбрать такое, чтобы хоть чем-то напоминало прежнее. Хоаким Цепеш был мастер давать имена, и прозвища, и клички. Лошадей, которые везли кибитку, звали Зеппо и Панчо, корову Кормилица, пса, который лениво спал под телегой, Ферос (свирепый), а другого Зорро (лис), и он действительно воровал кур, если мы останавливались в деревне. Старшего сына цыган назвал Драган, среднего – Мигуэль, дав ему имя архангела и небесного воина. Дочерей Клара, Белла, Констанца... младшую, ещё младенца – Анунциата, Нуча.       Год был удачным, мы колесили по дорогам от одной альдеа до другой. Приезжали – ставили шатёр за границей селения, и отец с Драганом шли договариваться с алкальдом. Обычно удавалось договориться, и тогда натягивали канат, доставали из чехлов инструменты – барабанчики, тамбурины, задорную гитару и нежную лютню, кастаньеты и окарины, карты и булавы. Мы сами были и оркестр, и оракул, и цирк, и могли организовать что захотят любезные зрители – чинную свадьбу или шумную ярмарку. В этой деревне нам предложили бой быков.       «Мне не нравится, отец, у меня дурное предчувствие», – сказала донна Эсмеральда.       «Что делать, мать, когда-то надо и работать», – с этими словами Хоаким пошëл размечать арену, а мы принялись одеваться к представлению. Если у отца были дурные предчувствия, он нам не сказал.       В мои обязанности входило побегать перед боем, «погонять» быка, чтобы Мигуэль, который, оседлав Зеппо, исполнял роль тореро, мог посмотреть, как тот двигается. Драган выезжал на Панчо, но сегодня гнедой хромал, и Михо должен был отдуваться один. Сразу что-то пошло не так. Когда я, запыхавшись, выбежал с арены – бык был чёрный, большой и страшный, мне требовалось собрать всё моё мужество, чтобы прыгать у него перед носом, – сзади закричали. Бык атаковал, не дав времени нашему бойцу вскочить в седло. Драган кинулся наперерез и – неслыханное дело – заколол быка, хотя был пешим. Это понравилось, крестьяне одобрительно засвистели.       Но бык всё-таки успел. Отец вынес Мигуэля на руках, и кровь капала в пыль. Слишком много крови.       «Как Зеппо?»       «Невредим».       «Хорошо», – брат закрыл глаза и больше не сказал ни слова.       Быка утащили, парня унесли. Отец вернулся от кибитки, он переоделся, сменил шляпу, под мышкой гайта – странный инструмент с несколькими трубками, сделанный из козьей шкуры, он играл, если в него дуть. Зазвучала вёселая мелодия, Клара вступила на тамбурине, я на барабане. Ни петь, ни танцевать мне не позволяли. «Ты сразу выдашь себя, парень, даже не пробуй».       «С кем Михо?» – «С ним мама».       Сёстры закружились, потом выскочил Драган и пошёл выделывать коленца. Какой-то местный парень его поддержал, все топали и хлопали, потом отец взял гитару и запел: «У того ли у цыгана две кибитки, два коня. Две кибитки, два коня, не о них печаль моя». Песня поднималась к потемневшему небу. Люди заказали праздник, они его получат. Наконец вино было выпито, самые упорные гуляки разошлись по домам, деньги были подсчитаны, благодарности выслушаны, и мы побрели к кибитке.       «Хаиме...» Отец редко звал меня настоящим именем, но он его знал. «Хаиме, я должен тебе сказать – Михо умер».       «Как умер?»       «Почти сразу, бык попал ему в жилу. Он не очень страдал».       Много лет спустя я так же держал на руках моего Фило, Филиппе Риверу, только его ранила шпага, а не бычьи рога. И правда – он умер очень быстро.       «Я виноват?»       «Не говори глупости, парень, что ты мог сделать против дурного быка палочкой с пучком перьев?»       Младшие сёстры сели в кибитку, мы пошли за ней пешком и так и шли, в праздничных нарядах, в венках и шляпах, с инструментами, пока не дошли до высокого дерева, одиноко стоявшего у развилки. Тут отец распряг лошадей, и они получили, наконец, свой ужин, а мы стали рыть могилу. Когда небо посветлело, над телом Мигуэля Цепеша высилась каменная пирамида.       Тогда отец отложил лопату, отряхнул руки, взял гитару и запел: «У того ли у цыгана есть две дочки, две красы...» Он пел, сёстры и мать сидели на откинутом борту и подпевали ему, а мы с Драганам – у колеса. Я не знал, что мне делать, и стал молиться: «Осе вехаим аллейну веаль коль исраэль». Слова сами текли, как будто я повторял их по книге. Но вот и песня кончилась. «Запрягай». Кибитка покатилась прочь, собаки и корова, привязанная верёвкой, побрели следом.       Через пару лет, когда мы проезжали этот перекрёсток, была осень. У подножия нашей пирамиды сидели странники-пилигримы, с посохами и раковинами. Я спросил у них – чья это могила. Они сказали, что это место успокоения святого, который защитил ближайшую деревню то ли ото льва, то ли от ужасного змея.       Драгана с нами уже не было, началась очередная война, и он скрылся в горах, чтобы не попасть в солдаты.              Кол нидрей – молитва, читаемая в синагоге в начале вечерней службы праздника Йом кипур. Провозглашение отказа от обетов, зароков и клятв, относящихся только к давшему их. Была создана в Испании, называется по первым двум словам, которыми начинается. Была введена вопреки мнениям многих авторитетных раввинов.              Берег для юнги, для молодого матроса – это песня. Тем более после нескольких месяцев на качающейся палубе, рискуя каждый день оборваться на снастях, или, ещё хуже, быть уличённым в подлоге. Во флот я поступил под именем Мигуэля Цепеша, и следующий год доказывал капитану Вурмсу, что я такой юнга, о котором он мог только мечтать. И вот порт, воскресенье, Сан Тринидад де Тортуга, давка на паперти. Мы сразу выцепили друг друга взглядом, но тут толпа внесла нас внутрь. Я смотрел не отрываясь (сзади это сделать удобнее), и видел, что он оглядывается. Надо было уйти сразу после службы, но я хотел ещё раз увидеть вблизи этого сеньора. Тот подошёл ко мне сам: «Молодой человек, позволь пригласить тебя поговорить в не столь шумном месте».       Вряд ли что-то может случиться на главной площади? Шпага со мной, и в поясе спрятан хороший нож. Мы пошли рядом, приглядываясь друг к другу. Явно старше меня, хорошей кастильской породы, борода с проседью, высок, богат – безупречный костюм, драгоценные запонки, кружева.       «Невежливо с моей стороны держать тебя в неведении. Моё имя Диего Йегуда бин Натаниэль Оливейра». Сеньор сделал паузу, приглашая меня назваться. «Мигуэль Цепеш, юнга с корабля “Провиданс”». Полностью, конечно, наша посудина называлась «Провидение Господне».       Дон Оливейра окинул меня оценивающим взглядом: «Полагаю, юнга Цепеш, у тебя найдётся время позавтракать?» Ну да, я был голоден, хотя и не подходил к причастию. Мы зашли в арку, поднялись на увитый плющом балкон. Там стояла пара столиков, но мы были одни. Молчаливые темнолицые слуги тут же вынесли скатерть с бахромой, поставили тарелки, накрытые высокими крышками, хрустальные бокалы, серебряный кувшин с вином и прочую дорогую посуду. Хочешь меня удивить? Дома на таких разрисованных тарелках ели каждый день.       Мы сели. Я напрягся – за плющом мог прятаться кто угодно, но было тихо. Пёстрая птица прыгала по веточкам напротив меня. Сытный завтрак, свежий хлеб, сыр, масло, омлет-тортилья. Дон Оливейра ел мало, я тоже.       «Позволь объяснить тебе, Мигуэль, чему ты обязан моей настойчивости. Ты напомнил мне одного знакомого... Давай я расскажу тебе историю, а дальше можешь уйти. Я родился и вырос в Толедо. Моя семья делала пергамент, он использовался для свитков и для других священных вещей. Мы породнились с семьёй Ривас, и у моей жены, Симхи, была сестра Ханна, замужем за местным судьёй и законником, хахамом. Его звали Соломон бин Элия де Толедо…»       Дон Диего всмотрелся в меня, я сделал вид, что разглядываю улицу через сплетение веточек и листьев. «Соломон помог моей семье уехать, когда дела пошли плохо. Мои девочки родились здесь, вышли замуж...» Он посмотрел мне в глаза и жёстко спросил: «Кто ты? У тебя лицо моего дорогого брата».       «Я Хаим, дядя». Я сказал это на забытом языке: «Soy Haim, tío». Он прижал меня к себе и произнёс еле слышно: «Мне написали, что никто не выжил. Сердце моё. Mi corazón».       И я, недоверчивый Мигуэль Цепеш, поверил, потому что услышал, как бьётся его сердце. Потом мы сели каждый на своё место… Птица, которую спугнуло наше движение, слетела на край стола и начала склёвывать крошки со скатерти.       Часы на башне собора пробили полдень.       «Я должен вернуться на корабль».       Хотя сюда мы пришли пешком, у выхода стоял конный экипаж, запряжённый гнедой парой. На козлах чернокожий кучер. «В порт, Ной, и не слишком торопись».       Капитан Вурмс был вызван к трапу в самых изысканных выражениях. Конечно, капитан понимает, неожиданная встреча, только двое суток, пока корабль в порту… И бросил мне: «Приведи себя в порядок, поступай в гостях достойно, как подобает английскому моряку». И совсем тихо добавил: «Не будь слишком горячим родственником».       Я не воспользовался возможностью втереться в доверие к богатому сеньору. Мы ехали в коляске-воланте и молчали. Вначале вдоль моря, потом по хорошей дороге, обсаженной деревьями, дальше и дальше. Поместье Оливейра было далеко от города. Когда коляска вкатилась через массивные ворота во двор, дон Диего коснулся моей руки и спросил: «Чего бы ты хотел?» Я не понял вопроса.       «Угощение, отдохнуть с дороги, вымыться, прогуляться в саду, побывать в библиотеке? Ты мой гость, дом к твоим услугам».       Меня проводили в комнату, обставленную сдержанно, но богато, где я терзался, пока хозяин не постучал по резному косяку: «Я вижу, ты слишком взволнован. Я тоже, думаю, нам лучше вместе посидеть в библиотеке, чтобы не терять друг друга из вида». Библиотека представляла собой цельный кабинет, включавший не только шкафы и стулья, но и уголки для письма и отдыха. Молчаливые слуги внесли поднос с печеньем, фрукты, напитки, зажгли свечи и оставили нас одних. Стемнело.       Дон Оливейра спросил меня: «Хаиме, ты помнишь оттиск в виде дерева с короной, который висел у вас в столовой?» Я кивнул, пожалуй, да, я мог вспомнить тяжёлую раму, бесчисленные имена, написанные на голубом и золотом фоне. Но что было написано – нет, конечно. «Это была родословная семьи начиная с разрушения Второго Храма». – «Всё пропало, дядя». Я помню и то, как солдаты, смеясь, бросали в огонь свитки и срывали со стены картины. «И семейный перстень, который твой отец носил на указательном пальце, редкой воды изумруд». И он тоже… Больше дон Диего ни о чём меня не спросил. Я бы не вынес, если бы он начал меня расспрашивать в первый вечер.       Позже, в бане, оглядев меня со всех сторон, он сказал, что я могу по-прежнему выполнять то, к чему предназначен. Я спросил – что это? За прошедшие годы я забыл о своём посвящении.       Утром мы позавтракали вместе (все блюда приготовлены из разрешённых продуктов), потом хозяин показал мне сад и птичник, которыми так гордился. В специально сколоченных клетках были птицы местного разведения и дорогие, как драгоценности, обитатели нашей родины, привезённые из-за океана. Впервые за долгие годы подумал взять в руки перо и карандаш. Библиотека тоже была прекрасна, так и хотелось доставать книги одну за другой, воспользовавшись удобной резной подставкой.       «Оставайся, я напишу капитану, он отпустит тебя».       Я отказался. Мне стоило усилий получить должность на корабле, зачем начинать сначала.       «Небольшая сумма могла бы решить эту проблему».       Отказался ещё раз.       «У меня нет сына, треть поместья я готов переписать на тебя немедленно».       «Как вы могли подумать такое?!»       «Как я могу потерять тебя ещё раз, когда только что нашёл?!»       Я обещал приезжать, дон Оливейра хлопнул в ладоши, тут же вошли слуги, внесли немаленький сундук, словно бы я был сыном этого дома, собиравшимся в дорогу. Жилет, рубахи с кружевами по вороту, бархатный плащ, костяной гребень, какие-то кульки и свёртки, дорожный письменный прибор…       «Дядя, это уже слишком. Благодарю, но не нужно…»       «Это только подарки, как же я отпущу тебя без подарков, мой дорогой».       Он ещё раз предложил мне деньги, и я ещё раз отказался. Мы пообедали, и дон Диего коротко бросил кучеру: «Запрягай».       «Я не поеду тебя проводить. Не сочти это неучтивым, но иначе не смогу тебя отпустить». Мы обнялись, и я произнёс забытые слова: «Барух ашем, я приеду ещё».       Капитан удивился, увидев меня. Я много позже понял, что он думал – я сбегу. Зато от него я узнал, какой важный человек дон Диего Йегуда де Оливейра. Половина капитанов была у него в долгу, поговаривали, что и сам губернатор не брезговал занять нужную сумму. А ещё он удачно торговал всем, к чему прикладывал руку – шёлком, специями, ромом и лошадьми, бочками для воды и холстом для парусов. Я сразу оказался в фаворе – родственник влиятельного человека.              «Принимая во внимание, что Регент королевы Испании именем королевы Марианны 20 апреля 1620 года в Мадриде издал распоряжение, обращённое ко всем испанским владениям Вест-Индии, которое предписывает подданным Испании начать военные действия против подданных нашего божественного Короля.       Для предотвращения сих злобных намерений и укрепления власти Его Величества я, полнотой своей власти, наделённой Королём, именем Его Величества, именем Верховного Адмирала Джеймса, Герцога Йоркского, веря в доблесть, храбрость и преданность Генри Моргана, назначаю его Адмиралом всех кораблей, всех барков и других судов, в том числе которые будут построены в будущем и приспособлены для защиты Острова, и передаю под его командование всех офицеров, всех моряков, способных на морскую службу».       Моё каперское свидетельство, конечно, намного скромнее, но оно было куплено без промедления, как только я оснастил корабль.              Без помощи дядюшки мне не удалось бы встрять в такие неприятности. Были бы другие, поменьше. После первой кругосветки, когда я вернулся в Санта-Крус, дон Оливейра принял меня, обласкал и опять стал предлагать безбедную жизнь: «Ты мог бы помочь мне вести моё скромное дело, Хаиме». Я отказался, ведь все дела дядя ведёт на берегу.       «Но ты должен уйти от капитана Вурмса, я слышал о нём разное». Я и сам так решил. Я не только слышал, но и видел.       Два года мелочной торговли в Новом Свете (у всех потомков Авраама прирождённая способность к денежным сделкам), шёлковые ткани, специи, сахар, чай, бумажные ткани, какао, опий, кайенский острый перец… наконец в шкатулке в поместье Санта-Крус накапливается значительная сумма.       «Корабль надо покупать в Европе, там они дешевле вдвое. Я мог бы дать тебе сопровождающего или пару сильных слуг».       Мне кажется, что сам я доеду с бо́льшим комфортом и безопасностью.       «Советую выбрать между английской или голландской постройкой судна. Испанские более нарядные, но не подходят для твоих целей». Интересно, как дядюшка представляет себе мои цели? Тут возможны расхождения.       Обратный путь я совершил на скромном английском купце. К счастью, нас никто не атаковал. Уже в Англии, последней операцией, обращаю привезённые с собой сокровища в звонкую монету. Моя удача – я покупаю «Белфаст», корабль пятого ранга. Ему уже два десятка лет, поэтому он выходит за штат, но мне подсказывают, что всё ещё достаточно крепкий, чтобы пересечь океан, и корпус набран из английского дуба. Три палубы, три мачты, возможность установить от десяти до пятнадцати пушек – они сняты перед продажей. Хорошее судно, перевод его в любой порт за счёт заказчика. Требуется только оснастить и набрать команду. Я выбрал Хастингс.       В высоких широтах рано наступает зима. На последние деньги нанял сторожа, старого мастера-парусника, и последовал его совету – поставил корабль далеко от причальной стенки, на рейде. Зимой пустующий корабль может стать жилищем бродяг, а то и сгореть от случайного уголька. Без команды я не могу ни переставить, ни обслуживать свою покупку.       Жить на корабле зимой я тоже не могу, не потому, что не хочу. Мой единственный матрос не имеет сил и времени каждый день возить меня на берег и обратно. Поэтому я снял комнату в таверне на причале, и так мы и живём – я на берегу, он на корабле, и иногда является ко мне за провизией и деньгами.       Сижу в порту, собираю слухи – какие капитаны куда ходят, сколько стоят, кто пьёт, кто занимается непотребствами, кто смертным боем бьёт команду...       Однажды ко мне подсел красноносый немолодой мужчина. Не слишком потрёпанный, чтобы быть бродягой, не слишком хорошо выглядит, чтобы представлять для меня значение.       «Налей капельку, молодой человек, а я дам тебе хороший совет». Пинта эля, от меня не убудет.       Приличный джентльмен в сложной ситуации? Я уже полон советами по самые поля модной шляпы с пером. Съев мою ветчину и мою луковую похлёбку, моряк пришёл в хорошее настроение и представился: «Капитан Хадсон».       Я назвал себя.       «Я слышал, ты набираешь команду, дон Толедано. А где твой корабль?»       Что-то толкнуло меня отбросить осторожность и показать: вот. Мачты вырисовывались на фоне быстро темнеющего неба. В одном окне горел огонёк – неутомимый Перри обживал камбуз и шил про запас паруса.       «Какая красавица!»       Почему «красавица»? На носу моего корабля установлена особая фигура – не женщина, не ангел и не лев. Я счёл это добрым знаком – не знаю, смог бы я сжиться с судном, на котором была бы нескромная полуобнажённая красотка с растрёпанными волосами. На свесе на носу, романтически называемом «гальюн» (отсюда и галеон) мастер изобразил морского коня – с головой настоящей лошади, рыбьим хвостом и перепончатыми лапами вместо копыт. Наверное, я смогу к этому привыкнуть.       «Корабль всегда женщина, капризная и переменчивая...» Тут капитан Хадсон понёс возвышенную чушь. Красноносый коротышка в кургузом мундире оказался романтиком и авантюристом, как и я сам.       «А где ты плавал, капитан?» Он дрожащей рукой полез за пазуху и выложил на стол кучку помятых листов. Некоторые носили на себе следы не только небрежного обращения, но и отметины от воды и огня. Оказалось, что ему случалось ходить в Африку и пересекать Атлантику под руководством капитана Боннета.       «Такой моряк, и не при делах?»       Он ответил мне с обидой: «Да уж, сейчас не время для дальних походов. Я готов наняться помощником капитана, если дело стоящее».       Пришлось мне раскрыть карты, что у меня нет ни команды, ни помощника, ни денег, только корабль на рейде.       «Что же мы сидим, поедем посмотрим!»       Трактирщик подогнал шлюпку, и вскоре мы уже поднимались по трапу, а кухонный мальчишка тащил за нами сундуки и корзину с едой. Втроём, засветив фонарь, как христианские звездочёты, мы обошли корабль и ударили по рукам. Первые полгода без денег, только за прокорм, потом, когда промысел начнёт приносить доход – треть добычи капитану.       «Команду наберу сам, пока нужен минимум – кок, плотник, боцман, канонир и несколько обученных матросов, чтобы не приходилось самим грести к берегу. На это пойдут мои деньги». – «Не боишься, что я тебя обману, капитан Хадсон?» Он выпятил подбородок: «Нет, не боюсь».       Мне повезло – моя удача. Хадсон ездит, ищет, договаривается, торгуется почище любого еврея, подсовывает мне книги – оказывается, я очень мало смыслю в морском деле. К весне «Святая Анна» одевается новыми парусами. Я решил назвать судно в честь моей матери.       Потом Хадсон приводит на борт скользкого Джойса: «Я знаю, дон Хаиме, он тебе не понравится. Но он король в своих измерениях». Ну, хорошо, я мог ужиться и с людьми похуже, чем Эдвард Джонатан Джойс. После Пасхи мы выходим в море. Попутный ветер нашим парусам!              Бог велел Ною: «Сделай себе ковчег из дерева гофер; отделения сделай в ковчеге и осмоли его смолою внутри и снаружи».              По мере того как корабль всё больше становился похожим на мою мечту, капитан Хадсон превращается в настоящего капитана, подтянутого и опытного. Однажды он уезжает на неделю и возвращается «со всем семейством» – два сундука карт и морских справочников, тяжёлые столовые приборы сомнительного металла для кают-компании, сабля в потёртых ножнах, почти новый мундир Ост-Индской компании с золотыми петлями, растение в пять футов высотой в кадке – настоящая финиковая пальма. Говорит, вырастил её из косточки и с того момента возит с собой. Пальму зовут Хлоя.       В отдельном ящике, обитом французским бордовым бархатом, приезжает фарфоровая китайская тарелка – тонкая и хрупкая, «только посмотреть», «переставлять с осторожностью». На круглой матовой поверхности художник изобразил голландский шлюп, и весь такелаж, флаги и паруса хорошо различимы. Надпись «Врибург» читается на борту судна и на бортике тарелки – но тот, кто её нанёс, видимо, не понимал значения букв.       Наибольшее удивление вызывает странный округлый предмет, укрытый толстым тёплым платком. Я думал, что это большой глобус – такие вошли в моду несколько лет назад, но это оказывается клетка.       Внутри птица с кривым и острым клювом. Попугай оглядывает меня и замечает недовольно: «Кого ты привёл, Булли? Ещё один дурак».       «Замолчи, глупая птица. Это наш новый хозяин».       «Не успел разглядеть, сэр, прошу прощения. Снимаю шляпу».       Конечно, никакой шляпы у попугая нет, но я отчётливо представил себе, как он раскланивается.       «Как ты зовёшь его, капитан Хадсон?»       «Флинт».       «Капитан Флинт, к вашим услугам», – вмешивается птица.       «Он у меня лет пятнадцать, а до того принадлежал Никсону, капитану «Адвенчера». 36 пушек, корабль четвёртой линии. Флинт был с нами, когда мы в составе Красной Эскадры громили голландцев…»       Надо почитать повнимательнее недавнюю морскую историю. И купить глобус фирмы Блау. Маленький, за пятьдесят фунтов. Когда будут деньги.       По общему решению капитану Флинту и капитану Хадсону отводится «адмиральская» каюта – просторное и самое светлое помещение. В случае явления на борт заказчиков, других капитанов либо юстициариев каюта преображается в мой рабочий кабинет, но в обычные дни стол завален картами, здесь же офицеры завтракают и обедают – мы едим два раза в день. От большого салона отгораживаются четыре узких пенала – спальни старших офицеров (три, на всякий случай) и буфетная, но, пока у нас нет ни вестовых, ни стюарда, эти обязанности выполняет Пит Пэн, он же готовит на всю команду. Даю себе обещание, что в моём экипаже голодных бунтов не будет. Есть варево Питера можно, но при этом кок постоянно бурчит под нос и корчит такие рожи, что я бы побоялся оставаться с ним наедине. Для себя я выбираю место под палубой, и вопреки всем правилам устанавливаю на двери тяжёлые засовы – изнутри и снаружи.       «Случись нам тонуть, это может плохо кончиться, дон Хаиме, ты не успеешь выбежать из своей крысиной дыры». А что мне это даст, если и успею? Плавать не умею, путешествие через океан в шлюпке не представляется мне возможным. А вот некоторые члены команды внушают опасения прямо сейчас.       Я догадываюсь, что до контракта Булли Хадсон знавал нелёгкие времена, но только через несколько месяцев понимаю, что свои вещи, скорее всего, капитан заложил в каком-то трактире. Там же оставил и попугая, Флинт отрабатывал прокорм, кривляясь на потеху публике. Думаю, попугай мог бы выступать на ярмарке, дублонов, реалов и шиллингов насыпали бы полную шляпу. Жалко, у Цепешей не было такой птицы.              Для содержания крупных попугаев используют металлические кованые клетки цилиндрической формы с вертикальными прутьями, скреплёнными несколькими горизонтальными полосами металла. Клетка имеет сплошную металлическую дверку, подобную печной заслонке, и оканчивается круглым куполом с точёной массивной ручкой. Такая клетка стоит на столе или тумбе на круглых ножках-шарах, оставляя внизу пространство для уборки.              Набрать сорок человек команды оказалось не сложно, а практически невозможно. Перри вынес удобное кресло на шканцы, и Хаиме сидел, стараясь поддерживать образ беспечный, но суровый. За креслом стоял боцман Блейк, который, казалось, в открытую не доверял выбору казначея. Хотя бы не перечил. Хаиме измучался, пропуская через себя десятки странных личностей, одетых то в щеголеватые бриджи, то в живописные лохмотья, плохо пахнущих, босых и в деревянных клумпах, говоривших с жутким акцентом, каждый с короткой трубочкой в зубах или засаленным платком вокруг толстой багровой шеи. Отобранные переходили к боцману, а он вёл их к капитану или выталкивал обратно на сходни, недружелюбно ворча: «Поговори у меня, мы вместе на “Знаменосце” плавали, я твой подлый норов знаю».       Особенно выбесил Хаиме корабельный врач – щёголь с тросточкой, в хороших чулках и башмаках, в штатском костюме, явившийся на борт с парой дюжих слуг, волочивших за ним сундуки. И с порога потребовавший отдельную каюту, прибавку к жалованию, личного помощника, яйца на завтрак, прописанные в контракте, и отметить отдельной строкой, что зубы он драть не будет.       Хаиме вызвал Перри, велел ему устроить месье Байо со всеми удобствами и поднялся к капитану. Булли тоже был занят, окружён ворохом бумаг и счетов. Когда казначей присел напротив, он ограничился неопределённым мычанием. Выслушав требования француза, вздохнул, вытянул из-под стола пузатую бутылку, отхлебнул и передал без церемоний Хаиме, подождал вежливо, пока тот прокашляется, и сказал: «И с прибавкой этот французский петух обойдётся нам дешевле, чем английский хирург, к тому же медик он, по слухам, неплохой. А зубы...»       Капитан выглянул в дверь: «Эй, парень, позови Пита из камбуза».       Кок вошёл, не выпуская из рук ножа и в окровавленном фартуке – видимо, рубил мясо к обеду.       «Кок, а ты зубы драть умеешь?»       Свирепая радость озарила лицо Питера.       «Отвечай, Пэн», – подтолкнул капитан.       «Да, дон Хаиме».       «Я имел в виду – в медицинских целях».       Радость несколько поуменьшилась.       «А... Это тоже».              Лабскаус – типичная еда матросов. Говяжью солонину отварить, вместе с маринованной свёклой, маринованными огурцами, луком и сельдью матье пропустить через мясорубку. Полученная масса тушится на свином сале, затем доводится до кипения в огуречном рассоле или бульоне. В конце добавляется варёная репа. Лабскаус подают с рольмопсами (рулетами из сельди и маринованного огурца), глазуньей и маринованными овощами.              Это я сказал Питеру Пэну, нашему коку, и приложил рецепт из «Морского сборника». Питер вздохнул, скорчил гримасу и злобно пробормотал, не обращаясь, впрочем, ко мне: «Селёдка матье! Маринованные огурчики! Они думают, что у меня тут “Королевская таверна”, не меньше. Санни, ставь котёл. Воду не пролей, олух, её тоже не до фига. Гороха три гарчика, и жди, пока проварится, крышку прикрой, чтобы не плескало. Неси сало, солонину и лук, потушим всё вместе и добавим в суп». У Питера то, что можно зачерпнуть ложкой – суп, где ложка застревает – каша. Горох, ячмень, рис – что не пришлось крысам по вкусу. Перец, чеснок, соль, сушёный укроп или розмарин – чахлые зелёные веточки висят в кладовке пучками. Там же хранится и крысиный яд, надеюсь, он нечасто попадает в общий котёл.       Солонину нужно рубить топором, сало вымачивать, лук тоже был не очень, и Питер послал Санни на палубу его чистить, чтобы не воняло. Смотреть, как наш кок хозяйничает на кухне, интересно и познавательно. Но Питер не любит соглядатаев. Поглаживая своего любимого кота Фоку и подкидывая ему с ножа кусочки сала, он недружелюбно замечает: «И вы идите, дон казначей. Кормёжка будет к шести склянкам, не раньше». Пэн уважает меня за то, что я ем из общего котла, но и его терпению есть предел. Я пожелал ему хорошего дня и пошёл к себе.              На кораблях Royal Navy для экипажа готовят рождественский пудинг с изюмом. Когда помощники кока перебирают изюм, они непременно высвистывают мелодии. Таким образом изюм попадёт именно в десерт, а не в рот кулинарам.       Для приготовления пудинга используют муку (бисквитную крошку), сахар, изюм и топлёное сало, замешанные на воде. Затем это тесто закладывают в парусиновую сумку, завязывают, прикрепляют к ней опознавательную бирку артели и вместе с пудинговыми сумками других бачков опускают в большой камбузный котёл.              Познания Байо во всём, кроме хирургии, приводят меня в отчаяние. Или в бешенство – если я с утра с кем-то уже поцапался, трудно говорить спокойным голосом.       «Когда корова у викария проглотила проволоку, она так же себя чувствовала».       «Он не корова!»       Кстати, а что случилось с коровой?       «Сдохла».       Хиггинс сидит между нами, морщится. Ему уже несколько дней как-то «не так», но жаловаться считается барством, поэтому на него пожаловался старший по бачку – Айртон. «Если Боб жрать не будет, то кто за него будет работать?»       «Добавлю в суп морской воды, и сразу всем полегчает». Питер, как всегда, практичен, и средство у него под рукой. Может добавить дюжине в бачок, может на всю команду – в котёл.       «Обычно помогает, вот когда я с капитаном Хадсаном служил на шлюпе “Фрибург” в Ост-Индской компании…»       Ещё один сказочник. Господи, я не вынесу, но на Питера Пэна орать опасно для жизни.       «Готовь марсовому Хиггинсу то, что готовишь мне, и добавляй ему в каждую еду ложку оливкового масла». Авось подействует.       «Не жирно Бобби будет?»       «Надеюсь, Питер, ты послушаешься меня, если не имеешь жалости к товарищу». И добавил: «Возьми масло из моих запасов».              Общая площадь парусов «Святой Анны» 4200 кв. футов. Ширина полотнища, из которого сшивают паруса, 28 дюймов, длина грот-рея 24 фута. Ткань (конопляная или льняная) должна быть обработана смесью пчелиного воска и терпентина. При сшивании полотнища паруса на один ярд полагается от 108 до 116 стежков.              Я просыпаюсь от грохота над головой. Первая мысль – за мной пришли. Инквизиция. Сейчас капитан спустится в трюм, за ним протиснутся двое в помятых латах и один в парадной накидке и со свитком. И никуда не убежишь из моей крысиной норы.       Приснится же такое.       Но грохот и топот на палубе продолжаются. Следующая версия – бунт. Бунт на борту пиратского корабля… звучит нереально. Значит, надо просто пойти посмотреть, что мне подбросила судьба. Я останавливаюсь на пороге – на судне говорят на комингсе – и с удивлением созерцаю окружающую суету.       «Дон Хаиме, доброе утро».       Ярко, солнечно. Свежо. Не вижу порта, и берег удаляется за кормой с хорошей скоростью. Стараясь не терять себя, прохожу на мостик.       «Капитан, что у нас происходит?»       «Учения, дон Хаиме».       Почему меня не предупредили? Простой ответ – потому, что я никакого участия в них не принимаю. Я просто зритель. Балласт.       «Вахта грота! Грота-фалы на руки! Доложить. Вахта бизани!»       У нас нет бонавентур-мачты, бизань несёт косые паруса.       «Доложить!»       У фок-мачты боцман Уильям Блейк, ради такого важного момента – трезвый и с чистым платком-галстуком. У грот-мачты Джойс, дальше Байо. А я, значит, проспал аврал. Плохо. Почему меня не разбудили?       Вестовой мальчик (как его зовут? забыл) небрежно постучал в дверь камералки и доложил: «Никто не отвечает, мой капитан». – «Ну пусть спит, соня сухопутная». А вот и хромой Перри здесь. Его неизменный шерстяной колпак в руках, на ветру седые волосы трепещут вокруг лысины. Мне кажется, старик взволнован. Всю зиму он, не разгибаясь, шил «королевское платье» для моей «Анны», и вот уже не только примерка, но и сам бал.       «Штурвал на левый борт, круче к ветру! Реи на правый борт! Брасы пошли!»       На прошлом корабле меня не допускали к парусам, капитану Вурмсу понравился мой талант к языкам и другие таланты. Он сказал: «Не ори, а то я брошу тебя в воду». И я поверил и заткнулся.       На вахте фока Джойс прокаркал: «Левый галс трави! Наветренный галс выбирай в тугую! Булинь выбирай!»       «Капитан Хадсон, а почему...» – «Боцман всё покажет тебе в свободное время, дон Хаиме. А сейчас сделай милость, не мешай». Капитан привёл на корабль свою команду – кока, боцмана, штурмана, старших марсовых Фокса и Симса. А вот канонира нашёл я. Его ещё предстоит проверить, когда мы окажемся в нейтральной воде.       «Подвахтенные вниз!» Манёвр завершён, и матросы с улыбкой спускаются на палубу. Всё ещё стоит тишина, как в церкви. Джойс уже не кажется мне отвратительным монстром, мы все окружены чудом белых тугих крыльев.       «Байо, лаг за борт!» – «Пять узлов, капитан».       Ну, хотя бы с лаглинем второй помощник умеет обращаться.       «Поздравляю, мастер Перри».       «Спасибо, капитан Хадсон». Старый парусник сияет, хотя для себя он наверняка отметил недоделки. А я отметил, как надо говорить с подчинёнными и когда их хвалить.       «Молодцы, парни! Загрузка трюма! Первыми – команда левого борта».       Что? А, я дурак, должна быть команда к обеду.       «Джойс, прими вахту. Посмотрим нашу леди на ходу. Дон Хаиме, прошу ко мне».       В капитанском салоне сервирован завтрак на две персоны. Хадсон вошёл, прикрыл дверь и сказал хрипло: «Всё-таки мы это сделали».       Надо было ответить любезно, как-то выразить те чувства, которые меня переполняли. Может, он хотел сделать мне сюрприз? Показать, на что способен корабль и команда. В самый тёмный час ночи: «По местам стоять, со швартовых сниматься. Поднять якорь». И палубные матросы пошли по кругу, крутя кабестан и сматывая якорный канат до длины, достаточной для верпования, в шлюпочные молча спустили ялик, чтобы провести корабль на чистую воду. О да, необходимо слаживать экипаж. Но вместо слов восторга я произношу сухо: «Капитан, в следующий раз предупреждайте меня обо всех манёврах».       «Хорошо, дон Хаиме, – отвечает Булли без улыбки. – Какие ещё пожелания?»       «В следующий раз я хочу быть наверху».       Хадсон всмотрелся в меня. «Ты точно уверен? Тогда Уильям покажет тебе работу на марсах. А сейчас прошу к столу».       «Ешьте, не обляпайтесь! С началом сезона бурь!» – подал голос Капитан Флинт. Он тоже был рад выходу «на большую воду». А разве может быть иначе? Пальма Хлоя молча покачивалась в такт ровному ходу корабля.              За постановку парусов из некачественной или иностранной парусины капитан штрафуется на пятьдесят фунтов. Конопляная парусина по цене дешевле в два с половиной раза, чем льняная. И вдвое тяжелее, при постановке фордевинд возможен поворот оверкиль (мне известны такие случаи). Основная причина трагического недоразумения – недостаточная поперечная или продольная остойчивость судна, не соответствующая условиям плавания.              Я был Цепешем несколько лет. Мои новые родители ничем не выделяли меня среди других детей, не делая уступок или подарков. Только отец был всегда терпелив со мной, и бабушка, старая донна Эльвайра, не прогоняла меня, когда рассказывала истории малышам. Михо она не позволяла остаться, и, подталкивая в спину клюкой, приговаривала: «Иди, иди, твоё время для сказок закончилось». Мне она говорила другое, особенно если нам случалось остаться наедине: «Нужно много рассказать тебе, прежде чем эти старые кости зароют на перекрёстке дороги из Кордовы в Малагу». Я усаживался у её ног, подавал ей раскуренную трубочку и спрашивал: «Бабушка, а вы там были, видели море? Туда можно добраться без мандатов и пропусков?» – «Не задавай глупые вопросы, все дороги принадлежат нам, кале».       Это значило – да, конечно.       А эта история случилась позже, где-то около стен Лусены или Мурсии. Это был цыганский сход, длинный ряд кибиток стоял на пустой ярмарочной площади. Меня окружила ватага чужих ребят и потащила с собой, где шутками, а где и силой. Я перестал расти после катастрофы и в четырнадцать смотрелся совсем мелким, думаю, они не угадали – до определённого возраста кало души нет имеет.       Парни сидели на земле в ожидании своей очереди, я понял позже, что до этих лет мало что видел людей, сидящих на пятках, а не на подушках. Я так не умел, это меня выдавало.       Они назвали это цыганским крещением и сказали, что мне понравится. И мне понравилось, а особенно я был рад, что не сняли штаны и не узнали моего секрета.       Не додумался сказать отцу. Он бы их убил. Я сказал Михо – тот был ближе ко мне по возрасту. Он не стал смеяться надо мной, не стал и плакать, сказав что-то незначащее вроде: «Настоящий мужчина всё может перенести». Наверное, Михо сказал Драгану, и с моими обидчиками братья разобрались по-своему. Дошло и до отца, как я могу вспомнить, он отсутствовал весь следующий день, а потом мы покинули Лусену и больше туда не возвращались, даже к могиле бабушки.              У типичного английского галеона три (бывает четыре) мачты. Передние несут прямое вооружение, задние – косое (латинское). Итого: бушприт (наклонная мачта, устанавливаемая на носу судна), фок (вторая по высоте), грот (самая высокая) и бизань (ближе всего к корме). На бушприте прямоугольный шпринтовый парус, на фок- и грот-мачте стоит по три прямых паруса: грот (фок), марсель и брамсель. На бизани стоит косой парус, если имелась бонавентура-бизань, то косой парус стоял бы и на ней.              Драться на шпагах – сухопутное искусство. Умение возрастает медленно, нужно много практики, чтобы тело могло ответить не задумываясь. При абордаже, на качающейся палубе, всё сложнее в разы, поэтому первые уроки фехтования мы пробуем в закуте за портом, на пыльном пустыре у стены.       «Старайся встать спиной к солнцу, тогда твой противник будет ослеплён».       Я и Ривера медленно кружим по площадке, и одну руку каждый из нас убирает за спину. Сегодня – левую.       «Не смотри, как блестит луч на клинке. Смотри на меня».       Я был рад найти ученика. Обычно шпага кажется легковесным оружием против палаша или абордажного топора. Но, если боец обучен «испанскому бою», он может обойти и палаш. На неподготовленного человека блеск и быстрота производят впечатление.       Молния! Но всегда может найтись тот, кто сильнее тебя.       Филиппе пылкий, лёгкий, легко учится, красиво двигается. Это решило... всё.       Сейчас, в третьем часу пополудни, на мысе Кагуэй ему жарко, он скинул камзол и остался в одной рубахе. Пуговиц не хватает. И кружева были бы кстати, знатные сеньоры носят кружева, но и так хорошо – при каждом широком движении рубаха обнажает гладкую мускулистую грудь, иногда и плечо. Я знал себя и понимал, что это опять проснулась запретная страсть. Мало мне моего позора.       И капитан Хадсон это тоже знал. Поэтому, когда Филиппе Хорацио Ривера де ля Фуэнте поспешно появился на борту «Святой Анны», преследуемый достаточно пёстрой группой местных жителей, он легко нашёл объяснение моей привязанности.       «Нашему дону казначею не хватает собеседников», – сказал Булли.       Я хотел поспорить, сказать ему, что он ошибается, но перехватил хитрый прищур и промолчал. Да, конечно, это только потому, что мне нужен кто-то, кто говорит со мной на моём языке, а не цедит слова, как наш голландец Ван Дейк, и не тараторит, как помощник кока Джанма – ощущение, что, прежде чем говорить, он сунул за щеку пригоршню табачных листьев. Да он так и делает.       Капитан повторил эту версию раз... И два... И сплетни увяли сами собой.       En garde. Руби. Так, крепче стойка. Держи равновесие. Клинок на полдень, хорошо, теперь «плуг», сделай, как я тебе показывал.       Он отвёл клинок и сказал: «Нет, не могу ударить тебя, ты слишком красив».       «Соберись и сделай это!»       «А если я тебя задену?»       «То я это заслужил».       Плохо. Противник может вызывать восхищение, но его всё равно убивают. Мы тут не в бирюльки играем.       Un, deux. Следи за локтями. Не раскрывайся в атаке, вот, вот, наступай, помни, у меня во второй руке дага – короткий тяжёлый кинжал. Я тебе потом покажу, интересно получается. Мой настоящий отец, реб Соломон, говорил, что хорошая разница для дружбы – лет пять. Но Филиппе Ривера совсем не испорченный, как я, и сейчас он хочет научиться бою на шпагах – при ближнем столкновении пистолет бесполезен, а в рукопашную схватку я стараюсь его не допускать. На корабле я решаю, кого брать в абордажную команду.       Мы могли бы просто дружить. Но я всегда предпочитал парней постарше.       «Тебе зайдёт, но я хочу услышать, что ты думаешь. Что для тебя поединок на шпагах?»       «Хорошая смерть».       Он улыбнулся. Храбрые слова, любезная улыбка. Оставайся таким.       En garde. En avant, реверсе…       Французский язык хорош тем, что скрывает насмешку вежливым обращением. Француз со всеми любезен, а если его вежливость кажется дерзостью – что же, моя шпага к вашим услугам, мессир…       Мы отрабатываем базовые стойки и удары и разговариваем.       «Ты многих убил?»       «Достаточно, чтобы говорить об этом серьёзно».       Филиппе смотрит на меня с уважением, которого я не заслужил – ни в его, ни в своих глазах. Мне случалось убивать врагов – но приходилось и своих, намеренно или случайно. Шпага не терпит промедления.       «Следи, чтобы жало было направлено противнику в лицо, так ты помешаешь мне контратаковать».       «Как?»       «А вот так».       В репертуаре Филиппе пока больше хорошо проработанных защит, чем хаотичных контратак. Но все начинают так же.       Arrêtez. En arrière. Шаг назад. Мулине. Крути, это надо докрутить до конца. Туше. Мой приёмный отец Хоаким Цепеш завершал такие проходы чувствительным уколом, «чтобы запомнило тело, а не только голова».       «Нечестно».       «В бою лучше точный удар, чем честный».       В десятый раз он прикладывает шпаги друг к другу и убеждается, что моя длиннее.       Я выше. Я выше многих, и руки длиннее. Опять терпеливо объясняю, что дело не в длине, а в том, чтобы клинок был по руке.       «Ты думаешь, что моя Эсмеральда лучше? Меняемся».       Скоро он выдохнется. И я, но я не хочу, чтобы Фило это знал. Удары Риверы становятся менее точными, и вот он роняет жало. Шпага выбивает искры из мостовой. Его клинок короче и легче.       «Как ты его назвал?»       «Зорзал».       Дрозд. А также ловкач и непоседа. Хорошее имя, хотя мне всегда казалось, шпага – женщина. Мою зовут Эсмеральда. Цыган Хоаким помог мне выбрать первый клинок. «Бери тот, какой тебе отвечает».       А ещё дрозд – болтун. Значит, у моего ученика есть не только самомнение, но и самокритика. Это прекрасно.       Un, deux. En garde, en avant.       Я позвал его – Фило. Как камешек перекатился, округлый, гладкий, удобный. Я испугался. Так в семье цыгана звали только близких, своих.       Филиппе сбился, я тоже сбился и тут же наплёл с три короба о том, что так принято, и человек, который учил меня драться на шпагах, всех учеников называл таким, близким, именем.       Даже не обманул его. Хоаким Цепеш был сильным бойцом, и ещё – хорошо знал, что противника можно не только победить силой удара, но и раздразнить и сбить с шага. Попробуем не так резко.       «Mi hijo». Сынок.       Он сердито посмотрел на меня, но ответил любезно: «Mon brave». Мой храбрец. Неплохо. Я бы мог научить его слагать стихи, если бы он хотел этому научиться. Задумался и увидел жало его шпаги – моей шпаги – у своего лица. Обманул. Он засмеялся. Ученик должен выигрывать. Я вернул ему шпагу, как положено, вперёд рукоятью. Сказал: «Спасибо за урок, ты делаешь успехи».       Он вбросил клинок в ножны и вдруг потянулся и поцеловал меня. В щеку, так принято у нашего народа.       Туше.              Для удержания мачт на их местах используется так называемый стоячий такелаж: жёстко закреплённые тросы, фиксирующие мачты с боков и сзади: фордуны, бакштаги и ванты. Фордуны и бакштаги удерживают стеньги и брам-стеньги; ванты, представляющие собой тросовые лестницы, служат растяжками для всех элементов мачт и одновременно способствуют подъёму матросов на мачты для работ с парусами. Они должны быть установлены с натягом и оставаться неподвижными.              Хаиме раздражённо смял лист, сделал над собой усилие, разгладил и ещё раз прочёл буквы, уже начавшие расплываться на бумаге. «Я чашу пью за твои глаза, за две звезды, что не меркнут днём».       Филиппе достоин лучшего. Как будто нужны ему твои слова, серенада, которая никогда не будет исполнена – а если бы и захотел её спеть, где бы следовало разместиться? На баке? Или уж лучше в камералке? Ага, в самом тёмном углу.       Булли скажет: «У нашего дона казнокрада запой». Чем ещё можно объяснить немузыкальные вопли, которые в сумерках тревожат экипаж? Джойс вот греховодничает, но хотя бы всё обделывает молча. Не поёт.       Филиппе Родригес де ля Фуэнте. Он перепрыгнул на борт моего корабля, когда мы уже убрали сходни и отошли от причальной стенки в Кадисе. Его выбор объяснялся случайностью, мгновенной выгодой – преследователи не рискнули преодолеть по воздуху быстро увеличивающуюся водную преграду.       Тогда он раскланялся и сказал: «Господа мои, прошу прощения за несвоевременное вторжение».       «Хорош!» Если бы это сказал Джойс, я бы устроил скандал, но это сказал Байо, и капитан уже шёл к нам, решительно перешагивая через змеившиеся по палубе концы и всю суету отплытия. Увидев Хадсона, наш пассажир раскланялся ещё любезнее и представился.       «Я вижу, ты джентльмен. Сделай милость, отойди с линии выстрела – мне не хочется провоцировать эту группу прикрытия на берегу».       Филиппе рассмеялся и последовал за Булли на мостик. Они прошли мимо, и голос невидимого Мигуэля Цепеша прокомментировал: «Амаро мануш». Свой парень. Этот со всеми будет своим. И правда, Ривера легко сошёлся и с офицерами, и с командой. Английского он исходно не знал, но говорил по-французски и по-испански. В причинах его появления на борту я не пытался разбираться, это было неприлично. Но ссора с алькальдом носила частный характер, и мы смогли отплыть без проблем.              Для управления рангоутом и парусами служит бегучий такелаж – подвижные тросы, с помощью которых совершаются подъём и спуск рей, а также их поворот по направлению ветра, брасопление и т.д. Канаты бегучего такелажа (брасы, шкоты, галсы) идут к нагельным планкам на планшире. При этом важно соблюдать порядок на этих планках: сначала брасы, потом шкоты и галсы.              Джойс вышел к завтраку сияющий. Все сделали вид, что не заметили ничего нового. Я пожалел, что обязан каждый раз соблюдать мир в кают-компании и одёргивать себя.       Молодой Нэш появился на палубе ближе к обеду, взъерошенный, неловкий, скособоченный. Я был готов устроить скандал, но ограничился простым: «Ты в порядке?» И получил в ответ столь же лживое: «Да, сэр. Я думаю, что здоров, сэр». Потом он зевнул и с детской непосредственностью добавил: «Это было здорово, но теперь очень хочется спать». Я отпустил Нэша и снял его с вахты на день. По крайней мере, это было его добровольное решение.       Мальчики надоедают Джонатану Джойсу, как только их тела становятся взрослыми. Но при этом юнги сохраняют привилегированное положение и могут научиться чему-то путному – если они расположены учиться. Джойс неплохой штурман и хороший учитель.              Говорят, что морской червь больше истачивает сосну, чем пихту: пихта суха, в сосне же имеется сладость, и её тем больше, чем сосна смолистее. Морской червь точит все деревья, кроме маслины, потому что её древесина горька. Он точит деревья, которые гниют в морской воде, а короед – те, которые гниют в земле. Поправить ущерб от короеда легко: смола, которой обмазывают судно перед спуском на воду, затягивает все отверстия. Морской червь размерами мал, но с большой головой и зубами. Вред, нанесённый им, исправить невозможно.              А вот настоящую семью Хадсона я увидел только через три года, после полного трансатлантического перехода, когда мы зашли в Дублин для тимберовки «Старушки Анны».       «Зимовка здесь обойдётся дешевле и все мастера свои». Ну, я даже поверил, но деньги из-под контроля не выпустил. Удачно. Порт Дублина мало похож на безопасную гавань, скорее на заштатную рыбацкую деревушку на реке, перегороженной опасной мелью. Тем не менее находится и бригада плотников, и краска, и красильщики, и нужное «дерево» для ремонта. Содержание корабля очень хлопотно. И недёшево. От суеты и беспокойства я начинаю кашлять, в конце концов, оказываюсь в усадьбе «Крепкий дуб» под надзором миссис Хадсон и её дочерей. Безнадёжно, но за те две недели, которые они хлопочут вокруг меня, я узнаю своего капитана с другой стороны, как нежного и заботливого отца, желающего для своих дочерей (а кто бы не желал этого) хорошей партии.       Отказываюсь. При первой возможности возвращаюсь на борт, работы ещё не закончены, мне приходится поселиться поблизости. «Где червь не умирает и огонь не угасает». Один вид корабельных червей, тередо, и изъеденных ими досок приводит меня в уныние и делает больным. Сам заниматься делами не могу, нанимаю молодого парнишку, который оказывается талантливым счетоводом и исполнительным помощником. Молодой Дин сидит со мной в момент приступов, после небольшого обучения без напоминания смешивает и подаёт лекарства. «Дон Толедано, может, в судовой роли найдётся место для меня?» Эх, парень, секретарь мне не нужен, мальчик на побегушках тоже. Тем более такой – нежный, светловолосый, похожий на девушку. К себе не возьмёшь и в кубрике не оставишь.       Гаджо чалодо, сказал бы Мигуэль Цепеш. Чужак. Часто на помощь мне приходит цыганский говор, когда в родном языке слов не хватает. Ну что же, и среди своих немало тех, кто пришёл издалека. «И будет прощено всей общине и пришельцу, живущему среди них, ибо весь народ не ведал, что творит». Неожиданно меня осеняет: «А ты умеешь шить, юнга?» – «Я научусь». Так на борту появляется помощник парусного мастера и шантмен.       «Капитан, капитан, улыбнитесь», – поёт Джейми и смотрит на меня наивными светлыми глазами. Ну, это мы переживём. Плавали, знаем. К двадцати пяти годам я научился отказывать, не опускаясь до грубости.              Тимберовка – вид ремонта, при проведении которого, вследствие значительных повреждений корпуса судна, произошедших от его долговременной службы, замене подлежит не менее половины принципиальных частей корпуса, креплений и связей, а также предметов, служащих для управления судном, всего рангоута, такелажа и парусов. Различается тимберовка «сверху», когда корабль остаётся на плаву и заменяются элементы выше ватерлинии, и тимберовка «снизу», когда корабль вводится в док и заменялись элементы подводной части судна.